Текст книги "Неждана (СИ)"
Автор книги: Ника Родникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)
Глава 52. Коркут не хочет давать клятву, а у скоморохов новый медведь
Под вечер вышла Нежданка сызнова вдоль терема прогуляться. Варежки Игоря так и не нашлись пока – тем и отговорилась, когда уходила после ужина. Посматривает под ноги, разумеется, – вдруг все же сыщутся рукавички нечаянно. А сама-то уже про другое думает, ясное дело.
Снег чистый вечером в свете факелов сверкает, золотыми да синими искрами рассыпается. Сграбастала красоты такой, сколько в ладошки поместилось. Стоит, снежок жамкает задумчиво, да решиться пока не может ни на что…
Потом уж его заметила. Идет Коркут высокий – издали видать. Сказывали мальчишки, что дозволил лекарь ему на улицу выходить ненадолго, чтоб воздухом подышать. Видать, правда.
Ну, уж, коли так, раз судьба сама управила… Кинула снежком, чтоб в стену бревенчатую перед Коркутом попасть. Не понял с первого раза. Еще другим снежком запулила, прямо ему под ноги. Обернулся уж. А бледный какой, исхудал сильно. Только взор по-прежнему дикий да мрачный. Как ее увидал, так сразу степной птицей встрепенулся, даже бровь одну, как раньше бывало, вскинул. Глазюки только и остались от прежнего Коркутхана.
Указала ему взглядом на лестницу, что в покои Зимавы да Белояра вела. Нет там сейчас никого – Нежданка уж знала. Весной перестраивать будут хоромы, а сейчас пусто, даже чернавки не забегают – незачем.
Вроде понял Коркут ее, пошел в сторону резного крылечка, на верхнюю ступеньку сел, к столбу виском притулился. Нежданка сама через терем шмыгнула, чтоб худого никто не заподозрил. Да, пригнувшись, на то же крылечко и выбралась. В темноте уж ничего никому не разглядеть.
– Слушай меня, не перебивай, пока просто слушай, – сквозь узоры деревянные почти в ухо Коркуту зашептала. – Кивни, коли понял.
Склонил он головушку, прядь смоляная на бледный лоб упала из-под черной овечьей шапки.
– Ежели поклянешься жизнью своей, что не начнет твой отец войну против князя, не станет земли наши палить, не пошлет на Русь степные полчища, так помогу я тебе из Града уйти. И дальше уж придумала как до южных застав добраться, чтоб не споймали…
Резко дернул головой степной лихач, да об столб резной ударился.
– Не отпустят тебя добром, – сам, поди, знаешь, – тада набеги начнутся сызнова, – Нежданка снова шепчет. – А я тоже беды такой не хочу, горя и разорения. Клятва твоя – то мое главное условие, не отступлюсь.
Молча встал Коркут со ступенек да в свои покои через двор пошел.
«Ну, и дурак,» – подумала Нежданка.
На следующий день отпросилась Славка у княгини с утра, чтобы сбегать в трактир «У сивой кобылы» – со скоморохами повидаться. Настроения никакого не было после вчерашнего разговора на крылечке. Как услыхала трещотки да бубны, так сердце в груди от радости заплясало, на душе сразу потеплело, и уж небо над Градом не серое, как по-настоящему, а летнее, ясное – незабудковое сделалось.
«Маменька-теща, маменька-теща» – опять энтот прощелыга с усишками торчком от бабы в красной кике по улочкам бегает. Сегодня она за ним с ухватом гоняется.
Ванда, как Славку еще в окно заприметила, да такую красавишну, сразу помчалась шоколад варить, самый вкусный – со сливками.
Балуй вроде помолодел – Нежданке так увиделось. А уж как хорош он в новом костюме огневом – не с горохами, как раньше, а с какими-то бело-синими узорами – снежинки что ли… Али звездочки?
Шульге тоже костюм справили. Старый, поди, в плечах треснул – еще поболее вширь раздался богатырь, совсем возмужал. Костюм фиалковый заказал – смешно, да, уж сразу поняла Нежданка, почему. Любимый цвет Морицы – она в фиалковые платья рядиться привыкла.
Ой, а где Гуляш? Вместо него какой-то другой медвежонок-подросток у Жердяя на привязи, такой несчастный и совсем дикий.
– А Гуляшик? – вместо приветствия крикнула девчонка.
Урюпа и Пересмяк молча переглянулись, да отвечать не стали.
– Свели в «Хохотушке», – мрачно откликнулся Телепень. – Пацанва деревенская отвязала на рассвете, чтоб в лес ушел.
– Не выживет он в лесу, – огрызнулся Жердяй. – Не приучен на воле жить.
«Матушка Макошь, помоги другу моему Гуляшику,» – прошептала Неждана, глядя в небеса – туда, где по ночам созвездие Макошь разглядеть можно.
– А энто кто? – указала Неждана пальцем на злого медвежонка.
– Энто Шуба… – мрачно ответил Небалуй. – На прошлой седмице охотники медведицу убили, Шубу на ярмарку свезли, вон Жердяй и сменял на барабан.
Жаль, конечно, стало того барабана красно-синего. Да, недавно осиротевшего детеныша во стократ жальче. Ревел зверь отчаянно и обиженно – драл когтями старую попону, что в углу на дворе трактира для него бросили.
Небо опять как-то в раз для Нежданки посерело.
– И чего это така девка нарядная, да из самого терема, про нас, убогих, вспомнила? – хмуро спросил Жердяй.
– Да, вот соскучилась, – улыбнулась Нежданка.
Заметила, как Шульга ее взглядом проедает – опять про Морицу разговор заведет. Не прошла у него та любовь, уж по цвету костюма нового все видать.
Тут уж небо над трактиром совсем нахмурилось – так Нежданке показалось.
– Милая моя! – вылетела на двор с кухни Ванда с большой кружкой горячего шоколада. – Как я рада тебя видеть!
Нежданка расплылась в улыбке – как маслице топленое сделалась, да и небо сразу просветлело.
От ухи белой из ерша она отказалась, а все хлебали, Нежданка рядом за столом сидела, ногами болтала, да рассказывала всякое – как читать-писать выучилась, как на хуторе летом жила, да что боги древние с небес звездами светят.
А уж от каши гречневой, с грибочками томленой, отказаться не смогла. Ванда от любви большой еще вкуснее готовить стала – там от запаха одного только ум за разум заходит.
А уж платье какое у хозяйки – таких дивных тканин Нежданка и в терему не видала. Теплое, бархатное, темно-вишневое, коли прямо смотришь, а как боком повернется на свет – так лазоревым делается.
– Ванда, ты такая нарядная! – от души похвалила.
– Ах, разбойница, лихо ты в прошлый раз надо мной пошутила, – вспомнила хозяйка да засмеялась.
– Да, как же? – изумилась девчонка.
– Хотела я сыскать на зиму бархату цвета «лазоревая вишня», спрашивала у разных купцов, что в трактире останавливались, да все меня на смех подымали, сказывали, что не бывает такого, чтоб вишня лазоревой вдруг сделалась, – пожаловалась Ванда.
Нежданка уж тоже то припомнила, от стыда зарделась.
– А Балуй – волшебник настоящий, уж сыскал и таку диковину, – похвасталась Ванда. – Так смотришь – вишня, а энтак повернешься – лазоревым горит.
Балуй гордо усмехнулся в усы – нравилось ему героем для Ванды по земле ходить. Вот уж посмотришь на них первый раз – ни за что не поверишь, что из таких разных людин такая пара складная получиться может.
Ванда выше Балуя на голову, да младше на пятнадцать годков. Она к трактиру своему привязана, он по всему княжеству разъезжает. Ванда овдовела рано, детушек с мужем не нажила, а Балуй… – тот еще любитель баб, сколько уж у него детей – никто не знает, окромя него самого. Да, всем он гостинцы передать старается. Избу родительскую прежней зазнобе оставил, та уж замуж давно вышла, семерых что ли народила, да старший – Балуя сынок, так и живут все в его избе, а он сам как поле перекатное – по трактирам мается.
Вот и на стареющего скомороха напала, наконец, любовь настоящая, и на его седую бороду волшебство снежинкой узорной присело. Сколько бы по долам и весям не колесил, завсегда к Ванде под бочок возвращается. А уж песни он теперь какие слагает…
Только у Нежданки, у молодой девки пригожей, с любовью ничего не ладится. Уж, коли мать родная тебя не ждала да не хотела, так и весь свет от тебя отвернуться норовит, – так уж она сама себе объяснила.
Ванька пропал, уж три года прошло, как сгинул, – что сквозь землю провалился. Ни разу весточки о себе не прислал, никакого знака не подал. Мож, и нет уже его на белом свете… Только думать об том Нежданка себе запрещала, все на чудо надеялась, матушку Макошь по ночам молила, глядя на звезды.
А Коркут… Ой, то совсем тяжелая история, добром не кончится – чует Нежданка беду лютую. А все одно не сможет она его так бросить на произвол судьбы. Смотреть, как от тоски чахнет людина, как с каждым днем гаснет свет в его очах… Больно то, невыносимо больно, уж такой он красивый…
Уедет Коркут, чай, и она тогда сможет с чувствами своими совладать, рассеется дым от степного костра, как только снежная пыль из-под копыт на тракте уляжется. Переживет она и эту разлуку, уж сколько горя в жизни за шестнадцать годков хлебнула, и со страстью своей к степняку справится.
Да, в эту зиму ей шестнадцать исполнится, скоро уж.
– А вы в терему будет выступать? – Нежданка спросила у скоморохов.
– Как горку новую снежную открывать станут, тута и мы со своими трещотками подоспеем, – Свиря улыбнулся.
– Ааа, – поняла девчонка. – Ее до конца седмицы построить обещались.
Вот уж как маленько времени осталось, чтоб Коркутхана спасти, да готовиться к тому надобно. А энтот дурак степной ничего не понимает. Как будто так просто его из Града через ворота вывести.
Глава 53. Как Шубейку приручить, или Где взять гитару?
От долгих прогулок на морозе Олег с Игорем оба засопливили. Оставила их княгиня в терему сидеть, то есть, – лежать под одеялами, отвары медовые пить.
А мальцы от болезни сонные какие-то сделались. Только начнет им Славка сказочку веселую сказывать, а они к середине уж сопят – в сон глубокий провалились. И подолгу так спят, что потом часа три девка без дела бродит.
Придумала она уж тогда кажный день к Ванде бегать. Гостинцев Шубе несет, какие от обеда в терему остаются. Уж больно тощий медведь – от пропитания из рук людских отказывается, голодом сидит.
Нежданка поодаль косолапого примостится, начнет ему сказки лесные сказывать, убаюкает голосом своим, что княжича малого, – уж тогда вроде Шубейкин начинает к ней доверием проникаться.
Жердяю не по нраву то, ревнует медведя, да, коли сдохнет звереныш от голода – тоже разорение выйдет. Где еще медвежонка другого сыщешь, – чай, не каждый день таким товаром на ярмарке торгуют, да еще зимой, когда медведи в спячку залегли.
За три дня привыкать Шубейкин к девчонке стал. Уж готов принимать от нее угощение. Из рук еще не ест, да, коли положить и отойти, так уж и рыбкой сырой не побрезгует, и каше из чугунка будет рад, и орешкам лесным. А в кашу Нежданка медку подбавляет по ложечке.
Шульга, конечно, не утерпел, с разговором про Морицу на второй день уж подскочил:
– Как там в тереме…?
Только вопрос свой начал, да Нежданка уж поняла, об чем.
– Несчастная она, черная дыра у нее в душе, – хмуро ответила. – Оттого злая да жестокая. Никому житья от нее нет.
– Мож, есть у нее мечта кака? Грезит о чем горлица ненаглядная? – с надеждой Шульга спросил. – Уж я в лепешку разобьюся, да исполню.
Как не слышит, что Нежданка ему поведала.
– «Горлица» твоя с утра до ночи песни нескладные голосит о несчастной любви, – мрачно Нежданка сказала, всю правду парню выложила. – Поди, уж полдюжины гуслей на щепки извела.
– МузЫку, значит, любит… – мечтательно Шульга прошептал. – Уж я ей свои песни сердечные напою…
Посмотрела Нежданка на парня с сочувствием и состраданием. Чай, не от любви к скомороху Морица страдает, а ему все без разницы.
– Гитару она вроде хотела, – вдруг няньке вспомнилось. – Не знаю, что за диковина, – не сыскали то в княжестве.
– Гитару? – Шульга встрепенулся и просиял. – У Балуя спрошу, он все знает, мож, подскажет, где добыть.
– Зря ты все это затеял, ой зря… – покачала Нежданка головой. – Не заткнуть ту черную дырку в душе никакой гитарой.
– А я настойчивый, – Шульга улыбнулся. – Упорный! Добиваться буду!
Нежданка только рукой махнула.
Из всех парней на свете скоморох с трещоткой на шее будет последним, в чью сторону Морица соизволит башку свою желудевую повернуть.
Да, не стала уж больше Шульгу отговаривать, он с мечтой о Морице третий год по земле ходит. Нельзя у человека таку драгоценность отнимать, грезу губить. Чем жить тогда станет?
На четвертый день прибежала Нежданка к Шубейке пораньше, как из терема смогла вырваться, да такое уж увидала…
Подтянул Жердяй медвежонка вверх на цепи, на задние лапы поставил, а сам цельный чугунок углей раскаленных на землю опрокинул. Урюпа рядом присел – бубном звенит, а Жердяй медведя крепко на углях держит, тому лапы жжет, так он их вверх вскидывает по очереди. А со стороны посмотреть – вроде как пляшет звереныш. Паленой шкурой на весь двор воняет, ревет медвежонок обиженно – больно.
Только-только довериться человеку попробовал, и тут такое предательство, таки мучения…
– Да, что ж ты делаешь! – с разбегу бросилась Нежданка на Жердяя, в бок толкнула.
Тот на ногах не устоял, в снег повалился, цепь медвежью из рук выпустил. Медвежонок за трактир убежал, под бочками пустыми от людей схоронился.
Нежданка одна против Урюпы и Жердяя на весь двор раскричалась. Хотел ей Урюпа по шее съездить – уж накопилось у него, да тут Шульга вперед вышел, сказал, что не даст девку обижать. А угли те за шиворот Урюпе с Жердяем в другой раз засыплет – уж посмотрят все, как они тогда запляшут.
Тут уж и Ванда из трактира выскочила, как разобралась, из-за чего свара на дворе, да запах паленой шкуры учуяла, так сразу и сказала Жердяю, что больше углей ему из жаровни не даст да на своем дворе не позволит над зверем измываться.
Нежданка пошла на задворки, где Шуба за бочками ревел, прощения у зверя просила за сиротство его да за все зло, что люди причинили. Матушку Макошь призывала, помощи ждала.
Вернулась в терем из трактира зареванная, сразу к себе побежала лицо умывать да подол платья от угольков, от золы отряхивать.
Смотрит, а кто-то снежками в ее скло кидался, пока она к скоморохам бегала, – следы остались. Коркут – не иначе. Выглянула в окно – сумерки уж на дворе, а степняка длинного и тощего хорошо видать. Присел опять на той же ступеньке, лбом в резной столб уперся – ждет.
Сызнова побежала по терему. Пригнувшись, на то же крылечко пробралась.
– Коркут, – позвала.
– Дам я тебе слово, – прохрипел сдавленно. – Жизнью своей клянусь не палить огнем землю русскую, не будет набегов на ваши поля и деревни, пожарищ да разорения… Ничего не будет!
– Ко вторым петухам сюда спускайся, – прошептала.
Сказала, да и убежала. Пошла клочок бересты искать, чтобы письмо княгине да княжичам оставить, прощения за все попросить. Жальче всего было с Олегом и Игорем расставаться, не хотела, чтоб мальчишки предательницей ее считали. Чай, поймут, когда вырастут, что за-ради жизни Коркутхана она на такое решилась. Очень бы хотела, чтобы поняли.
Еще до первых петухов он ее на дворе ждал. Всю ночь не спал – не верил, что свободу обретет, да лунная девка судьбу свою с его навсегда переплести готова. Коли доберутся до шатров, так женой ее назовет. Третьей, да самой любимой. Не по нраву то отцу придется – уж знает, да на чудо надеется.
Глава 54. План побега и признание в любви
По темноте, до вторых петухов, начала уж Нежданка степняку свой план обсказывать:
– Скоморохами под масками из Града выйдем, я медведя сведу, – уж с ним пропустят на воротах, – зашептала девчонка в темноте.
Сдвинул брови Коркутхан, не любил он кривляк, не примерял никогда на себя чужие личины. Да, уж помалкивает, слушает, что она там удумала.
– Длинный ты больно и…прямой, – Нежданка дальше сказывает, – Тебя как ни наряди, по росту да по стати признать смогут… Из скоморохов Жердяй самый высокий, а он завсегда с медведем. И пляшет он лягухой, разучился уж без припляски ходить… Тебе освоить то придется, иначе заподозрить могут… Медведя не бойся, я сама поведу, рядом пойдем – не приметят, чай, кто уж из нас двоих цепь держит.
Коркут тут промолчал лишь потому, что задохнулся от гнева. Ему ли, ханскому сыну, с бубенцами по дороге лягухой плясать?
– За ворота выйдем, за край синего леса завернем, чтоб из башни уж не видать стало, так и отпустим медведя на волю, сами переоденемся, – Нежданка вперед уж сказывает. – Дальше добраться надо до Разгуляя, там в избе на краю деревни люди лихие останавливаются, от Прозора хоронятся.
Тут Нежданка замолчала, вздохнула тяжело, набралась смелости из воздуха морозного да продолжает:
– Много уж я про лошадей знаю, самые быстрые коньки в княжестве, знаешь у кого?
– В дружине? – неуверенно как-то ответил Коркутхан.
– Не, те самые холенные, красивые, да сильные, – помотала головой Нежданка. – А самые быстроногие – у лихих людей. Легкие лошадки, с виду неказистые, а стрелой несут, чтоб малиновые не догнали.
Умна девка! Да, откуда ведает?
– Не видал ты их в Граде, поди, – продолжает нянька. – Они близко к терему не подъезжают, чтоб не споймали. А я уж по долам, по весям колесила, насмотрелася… Да там на месте, чай, сам разберешься?
Коркут кивнул.
– Знаю уж, что коня быстроного степняк завсегда промеж других разглядит, – улыбнулась Нежданка. – Коли свести сумеешь лошадку, – считай, уже спасся. Потом дальше тебе обскажу, куда скакать во весь опор, – много мест таких до самых южных застав, где лихие люди хоронятся.
Вздохнула она. Вспомнилось, как со скоморохами грязь дорожную месила, как бежала с барабаном за телегой али за санями. Где только им не приходилось на ночлег останавливаться…
– Выучить придется тебе по порядку: Разгуляй – Добринка, вдова печника, дом косой за омутом, потом хутор под мостом, дальше за рекой Архаровка, там на мельнице им постой дают, да деревня Зеленые печенки, у старухи горбатой. Коли кажный день коньков на самых быстрых менять станешь, никакая погоня тебя не настигнет.
– А ты? – прохрипел Коркут.
– А я… – промедлила Нежданка с ответом. – А мне в другу сторону. Да, и не умею я на лошади скакать, пешком пойду, мож, в сани к кому подсяду, так уж и доберусь.
– Думал, ты со мной навсегда останешься, – резко обернулся ханский сын, да опять лбом в резной столб в темноте уперся. – Люблю я тебя… Никому тех слов не говорил, а тебе вот кричать готов. Люблю! – шепотом в лицо прохрипел.
Грустно улыбнулась Нежданка. Первый раз ей в любви признавались, да так нелепо – все тайком, на чужом крыльце, вместо крика – лишь шепот отчаянный.
А Коркут уж дальше сказывает:
– Женой в шатер мой войдешь, старшей женой будешь, самой любимой.
Горько вздохнула она. А он не стал пояснять, что было уж у него две жены – одну отец привез в подарок, другую из пленниц сам взял, пожалел ясноглазую…
– Не хочу я старшей женой… Да, и в шатре не смогу… Один воротись. А я… Тута я узорным пояском к родным березкам привязана.
– Не поеду без тебя! – прохрипел Коркут.
– Ну, помрешь тогда к весне, я поплачу, – попыталась пошутить Нежданка. – Не поедешь, и хорошо. Сам же просил помочь.
Снова молча вскочил Коркут со ступенек, черным коршуном через двор к себе полетел.
Глава 55.Что за черти ночью пляшут?
Открытие горки уж скоро. Завтра флажки на снежные крепости подымать будут. У Олега водяной толстый, весь из пузырьков да травы болотной – хорошо писарь намалевал. Игорь себе Жар-птицу выбрал – два дня Славка с петуха красного рисовала таку диковину, ярко да смешно получилось, но курячья порода все ж видна.
Коли скоморохи в Град заехали, так уж в терему их седмицу-другую принимать станут, сладко потчевать.
Колобуд с Рагозой под меды хмельные и по ночам плясать заставят – с тех станется.
Сразу баню велит княгиня для кривляк истопить, прикажет чернавкам костюмы с бубенцами стирать. Как первый раз отпляшут скоморохи на дворе, так в баню всех и проводят. Не любит Рогнеда, чтобы со всего княжества болезни в Град везли, и так хвори сплошные в эту зиму людей в терему одолевают.
Просохнут костюмы уж к следующему утру на печке у ключницы, тогда и сбежать Коркутхану можно будет. Простой план да дерзкий, чай, уж сбудется.
Степняк сам Нежданку сыскал через день после последнего разговора на крылечке.
– Не могу я лягухой, – мрачно прошептал. – Покажи.
Вона как…
– Пробовал, не получается, – еще злее сквозь зубы процедил. – Плохо выходит.
Стыдно ханскому сыну о том сказывать, что старался пляску скоморошью разучивать.
– Вечером приду, – Нежданка прошептала. – Дверь не затворяй, стучать не буду.
Как стемнело, просочилась она на чужую половину терема. Нарочно поздно уж пошла у ключницы валенки княжичей забирать. Разрешат завтра Олегу с Игорем первый раз после болезни на двор пойти, флаги над снежными крепостями подымать.
На обратном пути нянька с валенками шмыгнула к Коркуту ненадолго.
Морозы хорошие стоят, крепкие. Стекла в терему узорами ледяными покрылись. Да, у Коркута печку жарко топят. Болеет он все. Так, чтоб до костей степняка прогреть, лекарь велел, да истопник старается.
От жара такого у Коркута в горнице скло оконное, что ближе к печке, уж оттаяло, – потекли узоры морозные талой водой.
– Ненадолго я, – сразу Славка предупредила.
У порога встала, дышит тяжело, – страшно, коли заприметят, подумают уж… Да, ничего хорошего не подумают про девку, которая на ночь глядя к парню сама пришла.
– От окна отойди подальше, – хозяину горенки велела.
Коркут послушно к печи посторонился, стул резной подвинул, чтоб место для плясок освободить.
– Представь, что у тебя к коленкам да к локоткам ниточки привязаны, и дергает кто за те веревочки вверх, а ты поддаешься, – как ее саму Балуй учил, так уж и она Коркуту сказывает.
– Покажи, – попросил. – Мне повторить проще.
Нескладно девке в тулупе, да еще с детскими валенками в обнимку плясать, да уж постаралась что-то похожее изобразить. Стал он за ней повторять – плохо гнется, как кол проглотил.
Еще раз для него запрыгала, валенки бросила, ладошки растопырила – по-настоящему лягухой скачет, из сторону в сторону качается, колени к локтям тянет.
Волосья у Нежданки уж длинные к зиме отросли. Да, она все одно их не плетет в косу, путает по-прежнему да под платок убирает. Сейчас ткань сбилася, голова лохматая из стороны в сторону на тонкой шейке качается. Коркут улыбку сдержать не смог.
Смешно ему на нее смотреть, а на себя злится, что таки простые движения повторить не может. А девчонка не сдается, головой кивает, подмигивает – подбадривает его, как княжича малого. Стало уж потом выходить. Чай, не китайна грамота, – можно повторить, коли много раз показали.
Не подумали они, что в свете от лучины страшные тени по стенам горницы плясали, а то уж видать в окно было, как раз с той стороны, где морозные узоры подтаяли. Прямо со двора видать!
А Морица-мокрица ходила к ключнице на чернавку жаловаться. Третью девку за пять дней заменить просила. Уж самых тихих и покладистых девочек ей прислуживать выбирали, а все одно скандалом да слезами заканчивалось – на всех зло княжна срывала: посуду била, ногами топала, визжала до хрипоты.
Шла Морица по двору обратно злющая, да застыла, остолбеневши. Такое-то у Коркутхана в горнице заприметить – черти что ли пляшут? Да, уж по лохматой башке понятно, кто на огонек к степняку заглянул.
Вот как оно так получается, что даже нянька – дура дремучая, что с утра до вечера в заботах с малыми княжичами по терему носится, и та успела гарного хдопца себе к рукам прибрать. Чай, миловаться до утра на перинах станут, о любви друг другу шептать горячо…
А она, княжна образованная, с растерзанным в клочья сердцем к себе в горенку торопится с тайного свидания в амбаре за коровником. Да одна потом коротает ночи длинные холодные… А уж восемнадцать годков почти Морице – замуж давно охота.
Где справедливость на этом свете? К кому с таким вопросом обратиться?! Кто судьбу поправит?
Ну, уж на Славку теперь она точно княгине нажалуется, не постесняется. Подзадержалась в терему девка лохматая, пора и честь знать. Пинком под зад няньку, да – на улицу Гнилая Кочерыжка, или где там скоморохи вшивые в Граде гнездятся? Да, уж лучше сразу гнать распутную девку из Града за ворота поганой метлой!
Факельщик у рябины заснеженной стоял, во всю глотку зевал, пером гусиным в ухе крутил, чтоб не уснуть. Факел в сугроб воткнул, пока снег от огня не подтает, постоит так какое-то время, потом в другой сугроб воткнет – так служба и идет, к утру уж все сугробы лунками от факела утыканы станут.
– Поди ко мне! – строго княжна велела.
Тот факел подхватил да подбежал, рядом с княжной в снег огонь воткнул.
– Видишь, что у степняка в горнице делается? – строго спросила.
Тот закивал, опять рот от зевоты раззявил.
– Башку лохматую в окне хорошо запомнил? – снова Морица вопрошает.
Тот сызнова кивает, как болван.
– Звать как?
– Славка вроде, – отвечает.
– Правильно, – княжна усмехнулась. – Тебя самого как звать?
– Бу… Бу… Булыга, – не сразу, да вспомнил.
– Завтра, как покличут к княгине, беги со всех ног, – строго велела. – Понял?
Малиновый башкой закивал, а факел тем временем в снег повалился, зашипел да погас.
– Вот же дурак! – Морица засмеялась.
Да, к себе через темный двор пошла. А Булыга в гридницу побег факел сызнова разжигать.
Яромир в крепости снежной совсем рядом стоял, да все слыхал. Понял уж он про каку башку лохматую речь идет, нет других похожих в терему, одна Нежданка – сестренка его чудно волосья путает.
Славка торопилась через двор рано по утру. Послали ее за веревочками к ключнице, чтобы флаги над крепостью поднимать.
– Эй, девка! Как тебя там… – нарочито небрежно крикнул Яромир. – Варюжки нашлись!
Нежданка дернулась, как от удара, потом дух перевела, да подошла степенно. Отдает ей дружинник рукавички белы махоньки, а сам шепчет:
– Княжна ночью видала, как ты в горнице плясала с чернявым… Княгине жаловаться станет.
Побледнела Нежданка, не ожидала еще такой подлости от Морицы. Денек бы ей всего один, чтобы Коркутхана спокойно из Града вывести.
– Благодарствую, – поклонилась дружиннику, варюжки Игоря забрала.
– Булыгу-факельщика мы уж напоили в гриднице, пьяный валяется, лыка не вяжет, – брат все шепчет скороговоркой. – В свидетели княжна его призывала.
Снова кивнула Нежданка. Еще и факельщик ту пляску ночную видал, уж так просто не отговоришься теперь… Одной Морице княгиня, может, и не поверила бы, много уж та напраслины на людей зазря возвела – злая девка.
– Хошь, коня отвяжу – успеешь убраться подобру-поздорову? – снова брат спрашивает.
– Не надо, так справлюсь, – кивает нянька благодарно, рукавички беленьки теребит, пылинки невидимые с них сдувает. – Не одна я… Спас ты нас… Авось, еще где свидимся…
Поклонилась дружиннику, да в хоромы побежала.
Теперь планы продуманные да выстраданные менять на ходу придется, и все из-за этой Морицы-мокрицы-Змеюки Горыновны.
Глянула невольно в ее окна. Спит, поди, еще – до обеда спит кажный день лентяйка, на желудях с боку на бок ворочается. Да, уж скоро скоморохи явятся, в бубны свои застучат, и эту злыдню разбудят.
Коркут уж тоже через двор идет, – в гридницу, наверное, князь покликал.
– Одежу нашу теплую собери в какой мешок, чтоб переодеться в лесу, – сразу ему затараторила. – Сегодня уходим, как только скоморохов в баню проводят.
– Чужие рубахи грязные надеть? – поморщился ханский сын.
– Нет у нас времени, Морица вчера видала, как ночью плясали, жаловаться собралась – хмурится Славка. – Торопиться надо.
Хорошо помнила она, какой бедой обернулась ее доверчивость и нерасторопность в прошлый раз. Как она убежать хотела, да Сорока ее в подполе закрыла. Второй раз таку ошибку глупую Нежданка не повторит. Научена уж горьким опытом… Даже у лютых врагов учиться приходится, иначе не прожить.
Береста для княгини и княжичей два дни назад нацарапана, в сундуке с весенними платьями лежит – найдут ее, да не сразу, – только, чай, к концу зимы, когда потеплеет уж, и станут платья на те, что полегче менять.
Краюшка хлебная да сыра головка в тощей котомке со вчера собраны, котомка спозаранку у бани в снегу припрятана.
Только бы уж получилось Морицу хоть на пару часов куды деть, да, чай, она не козий сыр – в котомку не спрячешь, на тесемку не затянешь…
А что если…?
