Текст книги "Неждана (СИ)"
Автор книги: Ника Родникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)
И вот так каждый раз у колодца Сорока бабам деревенским «секреты» открывала. Вечером сидит, крупу перебирает, а сама лоб морщит, секрет новый про свистульки придумывает. Да так увлечется, бывало, что сама в него поверит.
Утром у колодца шепотком да скороговоркой все Утехе расскажет, Утеха– Дубраве, Дубрава– Всемиле, а Всемила – Туге с Купавою. Потом Дубрава к сестре за реку поедет, там всем кумушкам перескажет. Туга в княжий терем к тетке-ключнице отправится, и там бабы про свистульки пошушукаются.
Так слухи по обе стороны от княжеского тракта и растекаются, словно кто жбан со сметаной опрокинул. От того к ярмарочному дню цена на свистульки в три раза и подымается.
Ох, и зажила тут Сорока!
Шкурки беличьи к лисьим в сундуки складывает, смарагды к яхонтам по шкатулочкам прячет. Жемчуга уже не в две, а в пять-шест ниток берет. Богдаше сапожки сафьяновые красные на заказ пошили. Авось уже, как княжич, в люльке сидит – ложечку серебряную мусолит. Милаше, Прекрасе и Голубе рубашки расшитые на ярмарке купили. Удал и Щекарь пряники медовые кажый день жуют, да молочком парным запивают. Потому как козочек у Сороки в хлеву уже с десяток, и все дойные. Даже соседкам лишнее молоко продавать стала, все тоже – денежка.
А что Нежданка, чьими пальчиками свистульки волшебные лепятся? Той передник кожаный как у настоящего гончара, достался – отдал Ероха свой старый потертый, Сорока его на девчонку перекроила, на вырост подлиннее оставила. Да еще тесемку на лоб Неждане новую повязали, чтобы волосья ее лохматые в глину не лезли, работе не мешали.
Пыталась Сорока и других детей Власа, особенно старших девочек за глину посадить, да не вышло. Ни у кого так, как у Нежданы не получается. Вроде все за ней повторяют, а не поет свистульку после обжига. А какие еще прямо в печи на куски разрывает.
Ох уже это ведьмино отродье – все секреты старого Василя Неждана себе забрала, с сестрами делиться не хочет. Сорока разок не удержалась, даже за патлы ее оттаскала, а все без толку. Богдаша после того опять задыхался три дня, а Истома с Отрадой таких кривых козлят налепили, что выгнала Сорока девах с заднего двора, запретила глину зря переводить.
Глава 5. Двенадцатое лето, или Ванька-лопоух
Как-то по утру в свое двенадцатое лето Неждана привычно сидела на заднем дворе и лепила из глины.
Заканчивался изок – первый летний месяц. В траве скакали кузнечики, сверкали в воздухе синие, зеленые и золотые стрекозы, стояла томная жара. Вкусно пахло свежим сеном. В такую погоду на воздухе лучше работается, да и от мачехи подальше.
С утра до обеда девчонка лепила новые свистульки, потом забегал кто-то из братьев – Добросвет или Яромир и уносил их к дядьке Ерохе в печь на обжиг. После обеда она разбирала те, что уже приносили от Ерохи, испытывала как они поют, плохие беспощадно била о камень, а хорошие расписывала красками да сушила.
В тот день Влас с сынами работали в поле. Вячеслав и Всеволод объезжали своих молодых коней, готовились поступить в княжескую дружину.
Отрада, Истома и Забава хлопотали по дому – щи варили, пироги пекли, полы терли, да носы с задами Сорокиным мальчишкам подтирали.
Услада ушла полоскать белье на реку. Милаша, Голуба и Прекраса играли в бирюльки у матери на виду – сидели на дворе под окнами.
Нежданка попросила поставить себе старый дедов верстак с другой стороны двора – за огородом, у самого соседского забора. Сказала, что тут солнце лучше падает, тень от избы не мешает раскрашивать. Сорока не перечила, велела Власу тащить все, куда падчерка показала. Чем дальше эта лохматая девка, тем, ей, Сороке спокойнее.
Неждана уже научилась помаленьку хитрить и к своей выгоде мелкие дела выкручивать.
У Сороки всего два глаза, она за своими донечками будет бегать с кухни на двор– доглядывать. Так что, на задний двор к Неждане мачеха будет изредка только посматривать, чаще Богданчика посылать с проверками.
Утки сегодня лепились особенно толстыми и смешными. Неждана помнила, как дед Василь ее учил, – чтобы свистулька ладно пела, надо больше места для воздуха внутри оставлять. Она знала уже верные формы и размеры, но иногда хотелось попробовать что-то новенькое.
Баб верхом на козликах она лепила все с длинными шеями. Козлики удавались крепенькими приземистыми да с крутыми рогами, а бабы, наоборот, тянули свои любопытные рожи повыше. Ножки у бабы из-под юбок торчали коротенькие-по росту козленка, а голова на длинной шее стремилась к облакам. Нравилось Нежданке баб нескладными лепить, чего уж там, – обижали они ее много.
Сзади кто-то негромко свистнул – так, чтобы Сорока в избе не услыхала, а до Нежданки донеслось.
Девчонка обернулась и поначалу, кроме старого забора, ничего за собой не приметила.
Свист повторился.
Неждана снова повернула голову и подняла глаза повыше – на соседской яблоне по ту сторону забора сидел взрослый парень, уже годов двадцати. Нос у него на солнце обгорел и облупился, уши лопухами торчали, губы пухлые черникой перемазаны, а глаза зеленые – вроде добрые.
– Ты что ль Неждана Даренкина, Власа дочь? – в упор спросил парнишка, свесив босые пятки с толстой ветки.
– Коза я холмогорская, не видно что ли? – надерзила девчонка да отвернулась.
Не любила она, когда про мать говорят, имя ее упоминают. Болело в этом месте на сердце нестерпимо, каждое лишнее слово иглой кололо.
Обычно Неждана обиды молча терпела. Бывало, губу до крови закусит, чтоб Сороке не наговорить, что думалось, но молчала.
И откуда только слова такие смелые сейчас ей на язык подвернулись?
Парень загоготал, но не обиделся.
– Коза, а че ты волосья как чудно путаешь? – придумал он еще что спросить.
– А у нас в Холмогорах все такие, – Нежданка уже хихикнула и повела плечиком, откинув лохматые прядки с косами.
Косы были все разные – потолще, потоньше, тугие, слабые, из трех прядок, из четырех, а еще узелки какие-то на волосах накручены, а часть волос и вовсе патлами висела.
– А меня Ванькой звать, – доложил парень. – Соседский я, Надейкин сын.
– Кааак? – девчонка вытаращила глаза. – Не бывает такого имени. Брешешь!
– Ага, я пока один такой, как гостинец византийский, – снова загоготал сосед.
Он кувырнулся на ветке и спрыгнул прямо во двор к Сороке.
– Иван – имя мое, – пояснил он, без приглашения присаживаясь на скамью. – Мамка Ванькой зовет, еще Ваняткой, Ванечкой, Ванюшкой.
– Брешешь, – упрямо повторила Нежданка.
– Неа, истинная правда, – помотал кудлатой башкой Иван и протянул Неждане куколку из дерева, на верстак поставил.
– Где ж твоя мамка имя такое взяла? – Неждана склонила голову на бок и хотела допытаться правды.
– А ей приснилось, – довольный ответил Ванька. – Пришел ей во сне монах греческий в капюшоне и велел: «Нареки сына Иваном».
– Какой монах? – Неждана даже бросила лепить зайца и подперла щеку грязной ладошкой. – Ой, заливаешь ты…
– Греческий, – упрямо повторил Ванька. – Ты кашу гречневую любишь?
– Люблю, – оторопело согласилась девчонка.
– Ну, вот, ее к нам монахи из Греции завезли – страна есть такая тридевятная за морем, – Ванька важно поднял вверх указательный палец. – Поэтому каша гречневая, а монах греческий – чего тут неясного?
– А почему монах этот твоей мамке приснился? – Неждана сыпала вопросами, как камушки в пруд пуляла.
– Откуда ж я знаю, – развел руками Иван. – Я за мамкины сны отвечать не могу.
Незваный гость подкинул куколку на ладони и снова поставил ее перед Нежданой.
– Соседка, давай меняться? – предложил он. – Я тебе кукленка, ты мне свисток? Складно они у тебя поют, третий день слушаю.
У Нежданы враз испортилось настроение. Она замотала лохматой головой.
– Не, Сорока заругает, – хмуро буркнула она.
– Ну, ладно, куколку тогда так возьми, – улыбнулся Ванька. – Все равно я ее для тебя вырезал.
– Для меняяяя? – у Нежданы опять округлились глаза.
Никто еще ничего вот так не делал – именно для нее. Ну, кроме, дедуся.
– Ага, – пухлые черничные губы расплылись в улыбке. – Меня твой дед научил по дереву резать, когда я еще малой был.
Неждана снова помрачнела, вспомнив про деда.
– Как он? – Ванька кивнул в сторону избы.
– Помирает – говорят, – девчонка зашмыгала носом. – У него зубов совсем не осталось, кашей его кормлю жидкой. Надоела она уже ему, – верно, совсем есть перестал… А Сорока больше ничего не дает.
– Хошь, я мамкиного студню принесу? – сорвался с места Ваня.
– Студню? – Нежданка задумалась. – Студень он, пожалуй, размусолит…
Сорока почему-то никогда холодца не варила, и деда всегда кормили кашей, иногда пареной репой. Мяса или рыбы Василь давно не пробовал.
Ванька в миг перемахнул обратно на свой огород, и скоро доски забора на заднем дворе у Сороки раздвинулись, и через них просунулась рука, перемазанная черничным соком. Рука протягивала Неждане плошку, в посуде таял нарезанный большими кусками холодец.
– Спасибо, – выдохнула Дарена, подхватив плошку.
Она побежала кормить деда, побросав всю работу.
Следующий раз Ванька появился через два дня под вечер. Опять он висел на яблоне болтая в воздухе босыми пятками.
– Коза, дело делается? – смешливо спросил он.
– Ой, Ванечка! – Неждана всплеснула руками и испачкала кожаный фартук синей краской. – А я тебя все ждала-ждала…
– Ну, тогда переименую тебя из Козы в Жданку, – засмеялся сосед.
– Вань, а я дедусе про тебя рассказала, что ты студнем угостил, – скороговоркой выпалила девчонка то, что хотела сказать уже два дня. – И он, он…Моргнул! Он понял! Представляешь?!
– Да, я такой, – смущенно хмыкнул Ваня. – Меня раз встретишь – вовек не забудешь.
Правда про деда была такой горькой, горче полыни, что проще было продолжать дурачиться. Нежданка поняла и не обиделась.
– Когда мне семь-восемь годков было, старый Василь учил по дереву вырезать, – вспомнил парень. – Мне нравилось.
– А потом? – спросила Неждана. – Куда ты потом подевался? Почему я тебя раньше не видела?
– Да, меня мамка к сеструхе своей отправила за реку жить, – уже как-то нехотя пояснил Иван. – Дела там всякие семейные, то да се…
– Ой, Ваня! – снова что-то вспомнила девчонка. – Я ж тебе какую хошь свистульку подарю, выбирай.
– А Сорока? – прищурился Ванька. – За косы не оттаскает.
– Не маленькая я уже, не боюсь ее, – гордо заявила Неждана и задрала повыше дрожащий подбородок. – Если захочу, я к дядьке Ерохе жить уйду, он меня давно к себе кличет.
– Ероха-то… Ероха – годный мужик, – согласно кивнул Иван. – Только никуда ты от Василя не уедешь, будешь мачеху терпеть, пока дедусь жив.
Неждана отвернула лицо, чтобы Ваня не рассмотрел блеснувшие на глазах слезы. Если повыше задирать подбородок, то иногда можно заставить слезы закатиться обратно.
– Ты там что-то про свистульку обещала, – посмеиваясь напомнил Иван.
Он понял уже, как поворачивать нехитрый ручеек их беседы в нужное русло. Про мамку и дедуся лучше не говорить, Сороку не поминать, и все заладится.
– Да! – снова обернулась к нему Нежданка. – Ты какую хочешь?
– Вообще-то я лошадей страсть, как люблю, – задумчиво протянул парень. – Но, если что, – и на зайца согласный.
– Будет тебе конек, самый-самый, – охотно закивала Неждана. – Погоди.
Она убежала в избу и скоро вернулась, прижимая к фартуку завернутого в тряпицу расписного конька.
– Он так поет переливчато… – похвалилась она. – Даже у меня дух захватывает, Другого такого не получается сделать.
– Спасибо, – Ваня снова сиганул с яблони на Сорокин двор и бережно принял из рук маленькой соседки дорогой подарок.
Неждана запомнила то лето как самое счастливое в своей жизни. Лопоухий соседский Ванька продолжал их с Василем подкармливать – то кринку с творогом на верстаке оставит, то студню мамкиного снова через забор передаст, то яблочко моченое для деда разотрет в кашицу. Неждане петушков на палочке да пряников приносил, грушами угощал и черникой с малинкой. Некогда ей теперь было в лес за ягодами бегать. Да, и груши во дворе больше не росли с тех пор, как молния спалило Даренкино дерево.
Неждана грызла петушков по ночам или когда сидела у деда за печкой. Медленно смаковать леденцы не получалось, не хотелось, чтобы Сорока заприметила. Как мачехе объяснять потом дружбу со взрослым парнем? Тем более, что Сорока с соседкой Надейкой давно не знались и даже не разговаривали.
Последний раз Ваня с Нежданой виделись в конце липня.
– Попрощаться я пришел, – грустно доложил Иван, снова свалившись спелым яблочком на двор.
Неждана только ойкнула и засопела носом.
– Опять за реку к тетке? – наконец, спросила она.
– Не, – Ванька замотал кудлатой башкой. – В княжий терем на конюшню дядька меня пристроил, конюху помогать.
– Понятно… – протянула девочка.
Она закусила губу и качнула головой так, чтобы лохматые пряди с косичками упали на лицо. Девчонка давно привыкла так прятаться от своих бед.
– Не грусти, Коза, может, еще свидимся, – голос у Вани прозвучал бодро, но как-то надтреснуто.
Хотя, может, Нежданке то просто показалось
– Прям о сию пору уезжаем, уже телега запряжена стоит, – Ваня нехотя признался и в этом. – Дядька говорит, торопиться надо, покуда другого заместо меня не взяли.
– Поезжай, чего уж там, – кивнула Неждана. – Может, и вправду свидимся.
Глава 6. Тринадцатая зима начинается
В начале зимы Нежданке тринадцать лет исполнилось. Ох, недоброе то число для нее… Что ж будет-то?
Вытянулась девчонка еще выше – куст шиповника на дворе переросла. По возрасту – уже невеста. Только кто ж на такую позарится? Тощая, вечно лохматая, локти– коленки, как у кузнечика по-прежнему во все стороны торчат. Там, где у девицы грудь должна быть, нее передник кожаный повязан на рубашонку, глиной и краской перепачкан, и никаких на нем округлостей не видать.
Косы все так и плетет по-ведьмачьи, да каждый раз по-разному. То с одного боку две тоненьких тугих косички оплетают отдельную прядь, и под ними лохмы распущенные, а с другого боку – одна коса слабая, да пряди из нее выпадают во все стороны– как ржаной колос
Когда Неждана мала была, понятное дело, почему она вечно лохматая ходила, – росла девчонка без матери, как могла – так и плела косички, куда дотянется, там и напутает себе волосы неумелыми пальчиками.
А со временем научилась нарочно это делать интересно, с выдумкой – то бусины вплетет, то веточки. Может, в заморских теремах и оценили бы красоту такую, но не в Поспелке. Тут испокон веков девки строго одну косу плетут, замуж выходят – на две переплетают.
Много раз уже Сорока порадовалась, что не обихаживала девчонку сызмальства, не научила, как правильно косу заплетать. Что в три годка Нежданка чертенком лохматым по деревне бегала, что в тринадцать – взрослая девица, а патлы в косу собрать не может.
На такую ни один жених на засмотрится, убоится. Сороке того и надобно – пока Неждана в семье живет, будет она ради деда свистульки лепить с утра до вечера. А как Василь помрет, Сорока еще что-нибудь удумает, как не выпустить из своих рук этого куренка, несущего золотые яйца.
Раньше и мечталось только о том, как выживет девчонку из дому. А теперь нет, теперь нужна ей падчерка, так просто она ее не отдаст.
Все у мачехи давно отлажено. Неждана свистульки певучие лепит да расписывает. Влас с Добросветом их на ярмарку возят, продают втридорога. Сорока богатеет – масло на сыр намазывает, сундук на сундук уже ставит. Иногда к колодцу выходит – бабам новых «секретов» про привороты подкинуть. Не каждую седмицу – не перебарщивает.
Дед Василь за печкой совсем в тень превратился, бегает к нему Неждана больше все украдкой. Иногда задумается она, что могла бы уйти из дома, отец, поди, и не заметит. Дядька Ероха ее давно уже зовет к нему перебираться. Он, конечно, со своим интересом – хочет выведать секреты, как она свистульки приворотные делает. А она что? Она никаких заговоров не знает, просто все, как дедусь показал, так и делает.
И кто только те слухи распустил, что колдует дочь Власова над глиной? Да, понятно кто, – Сорока! Все прибытки от торговли в ее сундуки шелками да жемчугами складываются.
Ушла бы на самом деле Неждана уже куда глаза глядят. Хоть бы вон – к дядьке. Только кто ж тогда за дедусем ухаживать будет? Не оставит она Василя Сороке на растерзание. Так и живет пока с мачехой, как жеребенок стреноженный.
Повелось давно, в деревнях, что свадьбы по осени играют. Когда основные работы в поле закончатся, начинают сватов засылать, а там уж скоро и столы свадебные накрывают.
И каждый раз в конце осени, словно толстые утки из заводи, выплывают на свет разные истории нехорошие – про обманную любовь, про сбежавших женихов, про невест порченых, ну, и похуже чего бывает, если к обману людскому колдовство подмешать.
А уж в тот год историй таких приключилось больше, чем семян в подсолнухе, и везде без свистулек не обошлось. «Обещал, да не женился» – такое часто повторялось. Но были и иные случаи, позаковыристее.
Особенно сильно на судьбе Нежданке тогда три истории сказались. Из-под разных камушков те ручейки бежали, да слились все потом в один кипучий поток.
Глава 7. Колч и толстая Велижа
К семнадцатой весне Велижа уже три года невестилась, и страсть как охота ей было замуж пойти, даже больше, чем квасу после бани хотца. И еще приспичило свадьбу сыграть пораньше подруги своей Рябинушки.
Только вот Рябу уже просватали за Горислава, а у Велижи из женихов – одни пряники. Толстая была девка, в еде неуемная, и хотелкам своим укорот давать не умела.
Тут-то и решила Велижа к магии приворотной обратиться. Конечно, к колдунье в лес мамка ее не пустит, а без мамки – боязно. Да, и шкурок беличьих для такой глупости мамка не даст. А вот свистульку на ярмарке у тату Велижа выпросила. Козлика.
У них в Тыхтышах все девки давно знали, что лепит те свистульки ведьма из Поспелки, Власа дочка заспанная, подменыш дикий, что совой в избе кричит.
Глину с Проклятого ручья она на болотной воде замешивает, наговоры над ней шепчет неразборчиво, птичек певчих ловит и песенки из них колдовством вытягивает. Свистульки лепит в полнолуние, чертенята ей песенки подают, а она их в фигурки прячет, дырочки ведьминым когтем протыкивает и сразу в печь жаркую сажает, чтобы песенки к глине хорошо припеклись. Дырочки для чего? Ну, чтобы песенку, которая внутри будет, апосля хорошо слыхать было. Из печи достает голыми руками, и, давай сразу заговоры снова шептать, только теперь все задом-наперед, чтобы песенку, значит, в свистульке крепко-накрепко запечатать. И красками потом колдовскими расписывает.
Зеленая краска у нее – из ящериц да лягушек, на крапивном отваре настояна.
Белая краска – из молочных детских зубиков, толченых колдовским камнем да залитых молоком черной козы.
Синяя – то ли васильки с лесным медом, то ли незабудки на сале дикого вепря, что-то такое.
Огневая – из крылышек бабочек и осенних кленовых листьев на подсолнечном масле.
Ну, а красная – то кровь медвежья, молоком той же черной козы разведенная.
Да, еще там в колдовстве толстый серый кот замешан, но чем он ведьме помогает, то пока не смогли подсмотреть.
Откуда девки в Тыхтышах все знали? Так еще по весне Ивица на речке белье полоскала рядом с троюродной сестрой одной бабы, что всего в двух деревнях от Поспелки живет. Долго стирали, у Ивицы ж семеро детей, а у бабы – одиннадцать, так что, все успели обсказать. Считай, из первых рук вести, все чистая правда!
– Чтобы красна молодца приворожить, нужно обязательно на закате в козлика свистеть и смотреть на красно солнышко, – толковала Велиже бойкая Кропотка.
Кропотка в окно видала, как Ивица с реки шла в тот день, так что, в приворотах на посвистах лучше других девок разбиралась
– Ну, и что, что зима на дворе, тут главное, чтобы больше красного было – платье красное надевай, лентой красной косу плети, – Кропотка руками перед носом Велижи размахивала – руководила.
Велижа вздохнула. Нету у нее красного платья.
– Если девка на морозе раскраснеется, пока на свистульке играет, – тоже хорошо, – не унималась Кро. – Главное – больше красного! И сильнее дуй, громче свисти! Песня твоя до самого солнышка долететь должна.
Ох, и сложный день тогда у Велижи выдался… Надо было до заката решить, кого привораживать будет. Ей и Заруба нравился, и Новожил, и Осьмиглаз. А про кого будешь думать, когда свистишь, того к себе и привяжешь.
Красное платье-то где взять? А если…
Было красное у тетки родной, у Досады. Она тоже толстая, в заду еще поширше Велижи будет – все в семье ихней плюшки любят да поросят и уток пожирнее уважают. А тетка уже шесть раз рожала – от этого еще в ширь раздалась.
По-доброму, разумеется, Досада платье не даст, даже на один вечерок. У нее и снега зимой не допросишься, – ух и вредна баба!
Но можно в теткину избу забежать по какой надобности пустячной, и что надобно из сундука стащить потихоньку. А назавтра вернуть туда же под шумок – никто и не узнает.
Если Велижа что удумает, так она то и устроит. Хоть отца с матерью телегой переедет, а своего добьется.
Вот, наконец, стало солнце клониться к закату. Платье теткино Велиже в самую пору пришелся. Надела она рубаху самую нарядную, белую да с красными петухами, поверху вторую рубаху – то платье красное теткино, ленту красную в косу вплела. Взяла свистульку-козлика, да и шасть из дома на улицу. Со двора пошла, чтобы мамка не заругала.
Стоит Велижа прямо посреди дороги, рожа от натуги красная – в свистульку дует. Песня плохо пока складывается, отрывисто, слюни во все стороны летят. Старается девка. Осьмиглаза все ж таки решила привораживать – думает про него ненаглядного, и думки те ей силы прибавляют.
Платье красное среди снега белого издали хорошо видать.
А Колч – супружник Досады в ту пору на санях с зимней рыбалки возвращался. Грелись они на рыбалке с мужиками смородинкой, так что, пьяненький Колч домой ехал, дюже пьяненький.
Увидал толстую бабу в красном платье, решил, что Досада нарядная его встречать вышла. Удивился, конечно, но порадовался.
Солнце чем ниже садится, тем алеет ярче. Велижа дует в козлика еще пуще, понимает, что самое время колдовское наступает, для привороту удачное.
Даже вроде песенка какая складная получаться стала. Мыслит Велижа про Осьмиглаза, не отвлекается.
И тут Колч сзаду подкрался, за толстые бока девку – хвать! Он-то думает, что это баба его, потому не стесняется – облапал со всех сторон, куды руки дотянулись.
Сначала Велижка-дура подумала, что это приворот так быстро сбываться начал. Мол, Осьмиглаз уже прибежал с нежностями – удержаться не смог.
Потом увидала, что это Колч – теткин муж бесстыжий, мужичонка плюгавенький, пьяница запойный.
– Колч! Колч! Что ж ты делаешь окаянный?! – вопить с испугу начала.
А сама все на козлике играет между вскриками, оторваться не может, как замкнуло ее. Про Осьмиглаза думать забыла, один Колч на языке.
Потом все по-разному рассказывают, что дальше было.
То ли Колч на ногах спьяну не устоял – в снег повалился, а Велижка об него запнулась и рядом упала. То ли она первая падать начала, и его за собой потянула, потому как вцепился он в нее крепко. Орали все громко, свистулька еще пела какое-то время, собаки по всей деревне лаяли.
Тут и Досада с поленом березовым подоспела. Отходила она Колча по спине, по костлявым бокам, по ручищам шалопутным. Но все ж таки муж ей в хозяйстве еще нужон был, да и хлюпкий он – того-гляди зашибешь. Не во всю силу она его лупасила, себя сдерживала, чтобы не убить до смерти.
Зато всю злость свою Досада на Велижу выплеснула – и за платье, и за Колча. Так поленом по ней прошлась, мама не горюй. Потом за косу еще оттаскала, да мордой в снег натыкала. Даже нос на бок своротила – каменюка под снегом оказался.
А Колч с того дня как с ума сошел. Видать, Досада поленом и по головушке его приложила нечаянно.
Стал кажый день к Велиже под окна ходить и в любови страстной признаваться. Понравилось ему молодое тело тискать – девка всем на Досаду схожа, только на пятнадцать годков помоложе будет.
Так у них с тех пор и повелось – Колч три чарки смородинки в себя опрокинет и к Велиже под окно. Даже собаки уже к нему привыкли, не лают. А за ним по следам Досада с поленом.
Из избы тятька с вожжами выходит, мамка – с ухватом, сама девка-дура, бывает, выскакивает – голосит. И начинают они все впятером друг друга молотить да за волосы драть. Один раз мамка родная Велижу по широкому заду вожжой отходила – тоже с теткой в потемках перепутала.
А все почему? То свистулька ведьмина виновата – приворожила к Велиже чужого мужа вместо желанного – так для себя поняла и всем вокруг Велижа объяснила.
Потому что до солнышка красного, видать только имя Колча долетело, она ж его вслух кричала. Все песенка колдовская виновата – не то имя-то зацепила и к солнцу понесла.
Эх! Кто ж теперь ее с кривым носом замуж-то позовет? – ревела девка.
Протрезвел разок Колч, пошел повиниться перед родителями Велижи.
– Заколдовали меня, – говорит. – Удержу нет – тянет к ней.
Отец его собирался с крыльца спустить. Но Колч еще прокричать успел, что надо к ведьмачке всем вместе ехать в Поспелку, пусть расколдовывает, как хочет.
Взяла Досада два полена березовых да ножницы овечьи, мамка Велижи – ухват любимый, тятька– вожжи да плеть. Девку дома запереть хотели, да она упросила ее с собой взять, чтоб ей нос, как было, выправили, а то шибко он от колдовства пострадал. Погрузились все в сани и поехали к Власу с Поспелки.
Колч бутыль со смородинкой прихватил – для храбрости.
