Текст книги "Неждана (СИ)"

Автор книги: Ника Родникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

Глава 13. Как Сорока синичку в ловушку поймала

– А где это ты была? – строго спросила Сорока, когда Неждана вернулась в избу.

– Я-то…Я в сенях метлу искала, соринки замести хотела, – с трудом хоть это сочинила девчонка.

Не привыкла она врать, плоховато еще получалось. Сорока насквозь все уловки видела, иногда, правда, виду не подавала.

– Чего ж метлу в сенях искать, когда она вона в углу завсегда стоит? – спросил Богдаша. – Мама, Неждана у нас дурочка какая-то совсем сделалась.

– Да, нет, – прищурилась Сорока. – Она все хитрее и изворотливее с кажным днем… Врет в глаза и не румянится.

Нежданку страх мохнатыми лапами ухватил за лодыжки да держит, с места сойти не дает.

– Кто мои валенки от печки в сени выставил? – с удивлением громко закричала Забава. – Не пойду я со двора, даже не просите! И на колодец не пойду!

Нога у Нежданки с прошлого года выросла, ее худые валенки давно малы стали. Зимой она больше в избе сидела, все лепила свистульки. Покупать ей новые валенки Сорока не торопилась. Боялась, что со двора уйдет, повзрослела она как-то в последнее лето, смелости набралась. Не ровен час – к Ерохе колобком укатится или куда подальше… А без валенок бегать договариваться о том затруднительно.

Чтобы через лес идти и дальше до переправы – тут хорошая обувка нужна, Неждана то понимала и решилась Забавины валенки взять украдкой. Они все ж-таки побольше и покрепче будут. Простит ее сестрица родимая, коли свидятся еще.

– Да, вот мне тоже занимательно, кто у нас и куда в валенках собрался? – нахмурилась Сорока.

А сама Нежданку глазами буравит, дыры насквозь жжет.

– Подь сюды, – велела она девчонке.

Еле отлепилась Нежданка от пола, в сторону мачехи два шажочка сделала.

Посмотрела Сорока ей в лицо, почти вровень они уже по росту стались. Запах жареной курицы учуяла, капустину в волосах заприметила – поняла, что к Надейке бегала. Та не только кота прикармливала, но и злыдню малолетнюю.

Видать, сбежать девка удумала, – валенки для того и выставила. Надея, поди, и подучила, науськала это ведьмино отродье.

А как ворвется на двор толпа в ярости, начнут колдунью спрашивать, кого им Сорока предъявит? Одна надежа теперь, что бросит им Нежданку на растерзание, как кость собакам. Чем еще деревенский люд дремучий и успокоить, межеумков угомонить? Нельзя бесову девку сейчас из дому упускать, никак нельзя.

Решила ничего не говорить Сорока, о чем догадалася, – так проще хитростью Нежданку удержать будет. Выдумала поручениями разными ее бдительность усыпить.

– Бери метлу, вон она, – строго велела мачеха. – Коли мести за печкой хотела – так иди – мети. Поди, опять пыль у деда развела, Богдаша сызнова задыхается.

А про капустину в патлах, жир от курицы на щеках и валенки выставленные ничего не сказала.

Нежданка подмела быстро, метлу на место поставила, да придумала, что надо к курочкам за яйцами сбегать. Обычно ее и к курям не подпускали, но сегодня к ним никто идти не хотел.

– Шут с ними, с яйцами, толпу, что за воротами стоит, не яри, – строго сказала Сорока. – Помоги лучше Милаше гребешок сыскать.

Неждана губу закусила, смотрит, как темнота за окном сгущается. Скоро совсем уж черничный кисель в небе расплещется.

Решила все ж таки мачехе не перечить, на рожон не лезть. Рано или поздно отвлечется от нее Сорока. То Авоська сиську просить начнет, на юбке повиснет, то Прекраса с Голубой за ленты раздерутся, то Щекарь опять на Богдашу ябедничать придет. Недолго подождать надобно, что-то такое в большой семье завсегда случается.

– Коли найдешь гребешок, пальцАми своими его на цапай, – пригрозила Сорока. – Сама знаешь, что тебе волосья чужие трогать нельзя, у девок в них вся сила держится. И так Милаша из-за тебя заикой сделалась, так хоть косы ее от ведьмы уберегу.

Неждана даже спрашивать не стала, почему и Милаша-то, оказывается, из-за нее заикается. Наверняка у Сороки найдется складное объяснение.

Пошла в детскую горницу, осмотрелася. Вспомнилось, как Милаша утром подножку Удалу поставила, чтобы вперед нее за стол не прибежал. Значит, Удал скорее всего в отместку тот гребешок запрятал. Глупый он еще, братец ее Удалушка, все в одно место каждый раз прячет – под подушками. Осмотрела постелю детскую, где девчонки Сорокины вместе спали, увидела, что подушка слева подмята. Позвала Милашу, велела под той подушкой гребешок искать. Там он и оказался.

– Точно Нежданка его не трогала? – спросила Сорока у Милаши.

Девчонка замотала головой, сказать ей сложно было.

– Все ж-таки, подь ко мне, я тебе ключевой воды на гребешок полью, – позвала мамка девочку. – Родниковая вода хорошо колдовские чары смывает.

Милаша послушно подбежала.

– Забавка, а ты после Тишкиной удавки руки ополоснула? – вспомнилось почему-то бабе.

Притопала Забава, нехотя подставила ладони, мачеха и ей плеснула из ковшика.

– Яблок моченых из подпола принеси, – Сорока сунула Неждане в руки плошку.

Девчонка решила с мачехой не спорить, все выполнять послушно. Чем быстрее ее задания переделает – тем быстрее убежать сможет. Скоро Авось проснется, заорет, его Богдаша уже два раза под одеялком щекотал.

Наждана легкой козочкой сбежала по лесенке в подпол, наклонилась над бочкой, чтобы яблок набрать, да тут свет у нее в очах и померк. Захлопнула Сорока крышку погреба, обманула.

– Ты что ж думаешь, дрянь такая, не поняла я, что ты бежать удумала? – раздался сверху приглушенный ор лютующей бабы. – Посиди-ка теперь там, подумай.

Нежданка была готова завыть и разрыдаться. Как синичка глупая к мальчишкам в ловушку, так и она в беду по доверчивости своей угодила.

Страшно было не в подполе в темноте и холоде сидеть, хотя и это по нраву никому не придется. Знала она, что люди княжьи на резвых конях уже по тракту в Поспелку скачут, летит вместе с ними погибель ее, Нежданкина.

Глава 14. Княжьи люди из Града едут, погибель везут

В самое темное ночное время, перед рассветом, разъяренная толпа с факелами свернула с княжеского тракта к Поспелке.

Впереди ехали всадники на холеных конях. Колобуд, лет пять до этого не сидевший в седле, снова поставил ногу в стремя. Грузный силуэт главного виночерпия покачивался над заснеженными полями и придавал вес всему происходящему.

По правую руку от Колобуда ехал его двоюродный брат Прозор, по левую – другой их брат – Рагоза– будущий воевода.

Прозор – высокий, сухой и поджарый, натянутый, как струна. Ус с сединой, борода – широкой лопатой вперед торчит, на пространство напирает. «Опять разгребать поехал,» – так про него писарь сказывал, что любил поиграть словами.

Рагоза огромный, почти как Колобуд, да то не телеса застольные колыхаются, а – сплошные мышцы друг к другу слепились, что сочные пельмешки. Ручищи у Рагозы о – го-го какие – любого из своих дружинников за башку вверх подымет да, как пешку, на нужное место переставит. Хотя игру мудреную индийскую – шахматы Рагоза не любил, больше в силушку богатырскую верил, чем в силу разума. Его и взяли-то для устрашения простого люда.

Факельщики в одинаковых малиновых кафтанах, отороченных золотым шнурком, подсвечивали морозное небо дюжиной огней. Впереди рысью скакали с разведкой двое, за ними ехал основной отряд, освещавший дорогу княжьим людям.

Кони под Колобудом, Прозором и Рагозой степенно вышагивали по искристому снегу, за ними тянулись сани крестьянские да торговых людей, за санями вился длинный хвост из пеших зевак, что по пути к санному поезду прибились.

В первых санях восседала толстая Досада с двумя поленьями и овечьими ножницами, Велижу с другого края посадили для равновесия, меж ними примостились родители девки, а пьяный Колч уже беспробудно спал в последнем трактире. Не стали с собой брать, побоялись, что мужик по темноте с саней упадет да затеряется.

На вторых санях Звездан со товарищи по мясному ряду с Граду собрались. Песни орали про удаль молодецкую, пока не охрипли.

На третьих санях – баба с Небылиц и ее девять детушек. Все ж таки не до смерти ее коромыслом удавили. Откачали родимую. Полюбил Колобуд в последнее время в рассказах своих все преувеличить, да приукрасить – нагнетал, одним словом.

Ехала баба за справедливостью. Мужика, из-за которого они с другой бабой у колодца друг друга душили, сначала та дрянь у первой бабы свела, приворот на меду заказывала. Чтобы отца родного детям воротить, пришлось его высвистами обратно к дому привораживать. Быстро не получилось, во второй семье у мужика за то время еще шестеро народилось.

Бабы уж после драки давно меж собой помирились. Беда только в том, что от двух приворотов мужика их общего скоро в разные стороны растащит, как тряпицу какую. Как есть, мужик в тряпку превратился – болтается между двумя избами, ни к одному берегу прибиться не может. Его то в одну сторону потянет неумолимо, то – в другую ноги сами ведут. Пусть расколдовывает.

Коромысло крепкое, проверенное баба на всяк случай с собой прихватила – для убедительности.

В третьих, четвертых, пятых санях люд ярмарочный набился – все убеждены были, что свистульки торговлю в Граде подорвали.

Везли с собой рыбу протухшую, молоко прокисшее, калачи засохшие да сыр с плесенью, чтобы ведьмачке предъявить как доказательство. Пусть, как хочет обратно в годные продукты переколдует. Да покупателей на них находит, а то и сама выкупает – у нее, поди, там сундуки ломятся от прибылей.

В шестых санях невезучий мужик ехал – хотел домой в Коромысли воротиться, да в поезд санный на княжьем тракте встрял.

Кто там дальше за ним телепался, уже не понятно было – стемнело давно – ничего не разглядишь.

Колобуд выпил с Прозором девять бочонков хмельного меда, втолковывая ему, как важно усмирить беспорядки в княжестве, обещал свистулькин бунт, коли власть себя немедленно не проявит, не подавит волнения народные.

Взять вон хоть девок, которым свистульками разум затуманили, спортили их, да побросали. Как уж их душеньки стонут, отмщенья желают… А за каждой такой девкой матушка да батюшка стоят – это уже втрое больше люду недовольного. А ка кза вилы возьмутся?

Понимал Прозор, что Колобуд дело к своей выгоде гнет, сам слухи и сплетни про свистульки через баб своих по Граду распускает. Но и пренебрегать опасностями, что таило в себе поголовное увлечение приворотами на свистульках, он не собирался.

Страшное то дело – невежество народное, а коли сверху еще пару ковшей хмельного меда плеснуть, так попрет дурь дремучая, что квашня, – во все стороны. А мудрость княжеская в том и заключается, чтобы не передержать ту опару, не упустить на самотек, а вовремя пирожков со сладкой морковкой с того теста налепить, да рты орущие алчущие ими позатыкивать.

«А коли завтра самого князя кто приворожить на свистульке удумает? А княжну?» – закидывал вопросы Колобуд, да все с подковыркой.

Прозор поумнее судака будет, на наживку не клюет. Вид только делает, что на уговоры двоюродного братца поддается, а сам свое в уме держит.

В колдовство и привороты Прозор не верил. А вот то, что на ярмарке волнения начались, – то его беспокоило. Сегодня они ведьме расправой грозят, а завтра силу толпы почувствуют и с вилами на княжий терем двинут? Как известно, не умеешь усмирить беспорядки – возглавляй.

Всего-то надо – одну девку деревенскую с Поспелки привезти да в Граде на плаху кинуть. Другим колдушкам – в назидание, толпе – на радость.

Кажную зиму так скучно люду простому становится, что уж с середины осени хочется кровавую расправу над кем-нибудь учинить. Коли этому зверю голодному живого мясца вовремя не подбрасывать, так опять те же беды назревают – начинают за вилы хвататься да в сторону княжьего терема посматривать.

В этом году вообще все удачно как-то складывается, с зачином на будущее.

Завтра с утра княжий указ огласят: «Ведьму казнить, свистульки в княжестве запретить – новых не лепить, те, что есть сдать воеводе. Кто добром не сдаст – будут отымать силою. Под страхом смерти – не свистеть!!!»

Вот дальше начнется самое интересное.

У кого получится – изымут несколько штук для порядку. Остальных, кто не сдаст, – тех в списки длинные тайно переписывать начнут. А сдавать приворотные свистульки, за которые по три белки плачено, ясное дело, – дураков нет.

Списочки-то длинные с именами уже пишутся, доносы на соседей летят Дозору черными птицами. Все в ларец аккуратно складывается, на замочек запирается. До поры, до времени…

И вот, когда понадобится, можно выуживать имена с той бересты, да к стенке рогатиной человечка, какого хошь, и припереть: либо на плаху за нарушение княжьего указу о свистках, либо делай– что велят.

Как известно, чтоб власть держать, надобно знать, за что ухватиться. К каждому свой подход нужОн – искать слабые места у людей хлопотно. И чего уж проще, чем за свистульку запретную, в дому обнаруженную, к ответу призвать когда понадобится?

Ох, не зря его матушка Прозором назвала – вдаль сквозь снежную ночь далеко глядит.

Вон уж и Поспелка за опушкой леса показалась.

Глава 15. Жестокая расправа, или Кто за сироту заступится

Избу, где ведьма живет, узнали по толпе перед воротами да по зловонному духу от тех ворот.

Из дома сквозь разбитые окна Сорока и дети с тревогой смотрели на факельные огни и черную реку из люда, что текла в их сторону. Влас плел лапти у лучины.

– Ой, что деется! – зажала себе рот руками Услада.

– Саней сколько! – завопил Богдан. – А кони, кони-то какие!!

– Б..бб..боюся, – прошептала Милаша.

– Дождалися мы подмоги из Града! – важно заявила глупенькая Голуба и оттопырила нижнюю губу. – Княжьи люди сейчас всех накажут, кто нас забижал.

– Больше на погибель похоже, чем на спасение. – хмыкнул Яромир.

Забава его заместо Сороки по шее треснула, чтобы малышей не пугал.

– Влас, отворяй! – загудел с улицы густой бас Рагозы. – Отворяй немедля!

– Мамка, он в трубу дует? А что им надобно? Они гостинцы с ярмарки привезли? – задергал всех Удал.

– Иди, отворяй уж. – велела мужу Сорока.

Даже это тяжелое судьбоносное для всей семьи решение пришлось принимать ей, бабе, в одиночку.

Пока Влас отволок от двери в избе бревно и отпер четыре засова, черная людская толпа на улице так разволновалась, что под ее натиском проломился забор. Троих мужиков и еще парня при этом насмерть задавило, но того никто не заметил, кроме одной девахи.

– Осьмиглаз, родненький, как же так?! – голосила в санях Велижа.

Никто не слышал ее за общими криками, испуганным ржанием коней, грохотом, топотом и свистом.

Пошто молодца из Тыхтышей ночью в Поспелку понесло, теперь уж никто не скажет. Мож, за Велижей дернуло за ниточку приворотную, мож, просто захотелось на ведьму поглазеть. Очень любознательный был парнишка – вспоминали потом – да хрупковат для подобных мероприятий.

Черная толпа, в которой смешались вместе деревенские и ярмарочный люд, волной хлынула на двор, затопила собой резное крыльцо.

Наконец, Влас отпер дверь, и какой-то факельщик тут же опалил ему бороду, слишком близко ткнув в лицо огнем.

– Влас! Сам Влас это! Нежданкин отец! – покатилось с крыльца в разные стороны.

Закачалась черная волна на дворе, заплескалась криками, заревела.

– Твоя дочь колдовские свистульки приворотные лепит? – строго спросил Колобуд.

Влас промолчал. Он не знал, как ответить. Сказать: «Нет», – так то откровенное вранье, за то на месте зарубают. Ответить: «Да,» – значится, полностью признать свою вину, Нежданкину вину в колдовстве. Как им обсказать все правильно? – Влас не знал, не мог понять. Он отвык думать, у него закончились слова.

– Отвечай, мужик, когда тебя княжьи люди спрашивают! – грозно на всю Поспелку зарокотал Рагоза.

– Его, его дочь лепила! – пронзительным голосом закричала из-за спины мужа Сорока. – Падчерица то моя, Нежданка, не родная мне дочь, от первой жены Власа. Ведьминское отродье, никакого сладу с нею нет!

– Не лезь, баба глупая, в мужской разговор! Тебя не спрашивали, – приказал строго Прозор. – Без тебя промеж собой разберемся.

– А у них Сорока – мужик, а Влас ужО в бабу превратился! – выкрикнул кто-то из толпы.

Вокруг загоготали. Те, кто не услыхал, об чем речь, или не понял, друг у друга переспрашивали. Вспышки хохота с некоторым промедлением раздавались то тут, то там.

Влас продолжал молчать и смотрел в никуда пустым взором. Ему снова посветили в лицо в факелом, он даже не моргнул. Сквозь толщу болотной воды ему снова все виделось нечетко, смутно, качались какие-то тени, накрывало мороками.

– Ладно, ты, Сорока, тогда говори, – поменял свое решение Прозор. – Выступай вперед.

Ох, как страшно было сделать ей этот шаг из-за мужниной спины, из-за родного порога на ночной мороз. Страшно, а пришлось-таки выйти, встретиться лицом к лицу со злой толпой, посмотреть в глаза княжьим людям. И еще Авоська маленький, как на беду, клещом в ногу вцепился – не оторвешь.

Так и шагнула с малым под свет злых факелов. Пыталась юбками дитя прикрыть от чужих взглядов. Да, не убережешь, когда уж со всех сторон обступили.

– А где та ведьма, что зло колдовство приворотное творит и в свистульки прячет? Неждана, что ли? Так ее кличут? – еще строже спросил Прозор.

– В подполе я ее заперла, чтоб не убегла, – повинилась Сорока. – Не хотим мы всей семьей за дела ее черные отвечать перед богами всесильными, перед князем, да перед людьми.

И Сорока поклонилась до земли толпе, желая найти поддержку в чужих сердцах.

Кто-то уже готов был посочувствовать матери малых детушек. Какой с бабы спрос, коли чертова девка ей падчеркой вместе с мужем досталась?

– Ты б ее раньше в подполе заперла, када она колдовство свое творила! – выкликнула из саней Досада-тетка Велижи. – Так ведь нет же, – на ярмарку ездили бесовскими свистками торговать, по три белки за них просили!

Толпа снова загудела, заулюлюкала. Толпа осуждала. Любое сочувствие к Сороке враз испарилось, улетело сизым дымком в морозное небо.

– Ну, ведите уже сюда Нежданку, пусть отвечает за дела свои, – строго распорядился Прозор. – Пусть покается перед честным людом, а мы в зенки ее бесстыжие поглядим.

– Ведите ее, – побелевшими губами приказала Сорока старшим сыновьям Власа.

Добросвет, Вячеслав, Всеволод и Яромир не двинулись с места. Они стали крепко плечом к плечу, заслоняя собой проход в избу.

– Ведите девку, сейчас избу спалят, – прошептала Сорока.

Ее пугали огни факелов, полыхавшие во дворе, эти злые лица, которые пламя выхватывало из толпы.

Вон баба, орущая до хрипоты, от натуги сосуды в глазах полопались – смотрит вокруг кровавым взглядом, платок на бок сбился, волосы растрепались, ничего не замечает. А вот старик пьяненький божевольный в козлиной шубе – улыбочка блаженная на бесцветных губах играет, кулачки сухонькие поднял, грозит кому-то. А потом пальцы, скрюченные старостью, растопырил и «фонарики» всем стал показывать, как малые детушки, вокруг себя юлой закружился. То вон рожа пьяная свирепая – из лихих людей, в ухе цыганская золотая серьга качается, за поясом – длинный кривой нож с костяной рукоятью.

– Ведите ее, – змеей сквозь зубы шипела Сорока.

Забава подала тяжелый меч Вячеславу, Истома еле доволокла меч Всеволоду. На дощатом полу осталась длинная царапина. Яромир подхватил топор старого Василя.

Добросвет отделился от братьев и шагнул вперед, его место заняла Забава.

В Усладу крепко вцепились Голуба и Удал, она пыталась отступить с малыми в горницу. Истома тащила за руку Милашу. Щекарь ревел у деда за печкой, искал у старого защиты. Отрада звала Прекрасу, девчонка куда-то забилась и не откликалась.

Добросвет, так похожий на молодого Власа, набрался смелости и сказал:

– Старший брат я. То я теми свистульками на ярмарке торговал, меня казните.

– Это завсегда успеется, – заверил его Прозор. – Сейчас мы хотим с ведьмой потолковать.

Княжьему человеку даже понравились эти смелые ребята, но положение и ситуация не позволяли выказывать одобрение семейной сплоченности.

– Мы будем защищать сестру, она ни в чем не виновата, – срывающимся мальчишеским голосом выкрикнул Всеволод.

– С мечом идти на княжьих людей– это измена, нас первыми казнят, – прошептал в ухо брату Вячеслав.

– Сестру не защитить – то посерьезней измена будет, – так же шепотом ответил ему Всеволод.

– Вы ж еще в дружину не вступили, присягу князю не давали, какая измена? – хмыкнул Яромир. – Просто нападение с холодным оружием на княжьих людей при исполнении. Даже не нападение – сопротивление просто.

Удивительно, как в такой ситуации, мальчишки еще умудрялись шутить и улыбаться.

– Здесь я, Нежданка, – выступила вперед из темноты лохматая зареванная девочка.

Они щурилась от ярких огней после кромешной тьмы погреба и прикрывала глаза тыльной стороной ладони.

Пока Добросвет пытался совершить подвиг или глупое самопожертвование – тут уж с какой стороны посмотреть, Сорока нашептала Богдаше, и тот открыл крышку подпола. Мальчишка сказал Неждане, что сейчас мамку, тятьку, дедуся и всех братьев старших зарубают, коли она не выйдет. И та вышла.

– Тююю, вот так ведьма, – заржал в голос Рагоза.

Конь Колобуда также откликнулся заливистым ржанием. Казалось, что он передразнивал будущего воеводу.

– Молчать! – взревел Рагоза.

Его бас всколыхнул толпу, упал в черноту тяжелым камнем, и тут же пошли круги, как по воде: кто-то смеялся, кто-то свистел, кто-то выкрикивал проклятия. Снова полетела гнилая свекла, разбилась темными пятнами о резное крыльцо.

Кто-то попятился, испугавшись ведьминого взгляда, кто-то, наоборот, напирал вперед от любопытства. Те, кто стоял подальше, начали подпрыгивать, чтобы хоть что-то рассмотреть.

Колобуд отступил назад, в тень, предчувствуя, как сейчас оба брата – Рагоза и Прозор поднимут его на смех. Гнать коней из самого Града ради испуганной девчонки? Князю докладывать о черном заговоре?

– Скажи-ка нам, девка, ты ли лепила свистульки приворотные? – строго спросил у Нежданы Прозор.

– Лепила, но…Я не хотела…Они не… – залепетала испуганная Неждана.

– Цыц! – прикрикнул на нее Рагоза. – Говори четко: «Да» или «Нет».

В воздухе повисла зловещая тишина, все замерли, чтобы услышать, как она ответит.

– Да, – сдавлено выдохнула Неждана.

И ее тихое «Да» подхватили, разнесли эхом.

– Да!

– Да!

– Вы слышали, она сказала: «Да»?!

«Да!» «Да!» – звучали, как короткие удары под дых.

Если и были те, кто не верил в колдовство, а пошел к Сороке на двор поглазеть на княжьих людей, нарядных коней да яркие огни, то теперь уже все повторяли это отчаянное «Да!», все поверили в злую силу.

Толпа уже не видела перед собой испуганного ребенка, она видела ведьму.

– Вот же ж патлы бесовские распустила, – вопила какая-то баба. – Косу девичью не плетет – срамота какая!

– Да, у них, у ведьм, в волосьях вся сила! – истерично хохотал какой-то паренек. – Знаем мы таких…

– Вот уж я ей сейчас все патлы повыдергиваю! – напирала рябая баба, на ходу снимая рукавицы. – Будешь знать, как чужих мужей уводить приворотными посвистами.

Пока рябая пробиралась сквозь толпу, расталкивая народ налево и направо, Досада вытащила припасенные овечьи ножницы и шагнула на крыльцо. Походя, она откинула толстым боком в снег пару мужичков.

Смелая и наглая бабища крепко в кулак схватила Неждану за волосы, подтянула к себе и дыхнула в лицо злым луком. Он ловко защелкала ножницами, срезая девке волосы. Со всех сторон одобряюще заревели, засвистели, заулюлюкали. Уверенными размашистыми движения, как стригла скотину, Досада клоками выстригала косицы и пряди. Ведьмины патлы серебристыми змейками полетели в снег, толпа с визгами и криками откатилась назад. Бабы, которым некуда было шагнуть, прыгали в сугробы, лишь бы не коснуться ведьминых волос, не зацепить себе беду.

– Харю! Рожу ей порежь! – визгливо орали слева из саней. – Чтоб на всю житя следы остались.

– Да, какая житя? – гнусаво кричали справа. – На плаху ее в Град везти, казнить с утреца, да и дело с концом!

– Вот еще чего! На княжьих конях по тракту катать?! – протестовали деревенские. – На погост тащите, там и прикопаем. Живую – как и положено!

– Разве ж можно ведьму на погост?! – шамкающим ртом поучала старушка. – на перекресток ее тягните, к коням привязывайте – пусть разорвут, разнесут клочки в разные стороны! Всегда так делалось – не нам традиции нарушать.

– Мне, мне ее отдайте! – хрипела обездоленная рябая баба, – я ее живьем загрызу!

– Пусть сначала все, что наколдовала, исправит, а потом уж на погост! – орал ярмарочный люд.

– Прекратить беспорядки, – густым басом ревел Рагоза. – Отступитесь!

Он хлестал плетью направо и налево.

Холеные кони топтались перед крыльцом, давили людей, вставали на дыбы. Колобуд так давно не ездил верхом, что давно бы оказался в грязном окровавленном снегу, просто вороному никак не удавалось сбросить с себя такую тяжесть.

Прозор выхватил у факельщика огонь и очерчивал в воздухе огненные дуги.

– Расступись! Отошли все! – кричал он.

И это был единственный голос, который еще как-то слышали, и перед ним отступали.

Сорока изловчилась и закрыла дверь в избу изнутри, бросив Нежданку на крыльце одну на верную погибель. Кто-то из толпы метнул в ведьму топорик, и он глубоко вошел в дерево чуть правее головы.

Неждану трясло от ужаса, от своей беспомощности. Она вжималась острыми лопатками в дверные доски, и не находила в них опоры. Девчонка пыталась вывернутся, но Досада держала ее мертвой хваткой. Баба продолжала дышать в лицо луком и лязгать ножницами, этот звук оглушал. Казалось Неждане, что не волосы, а ее саму кромсают на куски.

Думал ли дед Василь, что на его резном крыльце, которым он так гордился, его любимую внучку растерзает злая толпа?

Началось. Не хватало дыхания, Неждана жадно хватала морозный воздух, глотала его большими кусками. Все, что удалось сдержать днем в избе Надейки, сейчас с утроенной силой рвалось наружу.

– Мама! Мама! Мамочка! – чужим сильным голосом завыла-закричала девчонка. – Матушка, помоги!

Никогда никому за всю жизнь она не говорила таких слов, ей некого было так называть. Дарена умерла до того, как ее тринадцатая дочь научилась говорить. А потом была только Сорока, и у Нежданы язык не поворачивался называть ее «матушкой», как та всем велела.

Кому? Кому кричала затравленная девчонка-сирота в морозную ночь? Кого призывала на помощь? Она сама не осознавала, не понимала, не ведала, что творит. Звериные крики рвали изнутри душу, они вырываться на волю и летели над притихшей толпой, над темным полем, накрывали лес. Оглушали баб и мужиков, пригибали к земле испуганных коней.

– Ведьма!

– Колдовское отродье!

– Сгинь, нечистая!

– Ведьма! Ведьма! – раздавалось со всех сторон.

Неждана ревела медведем, ухала совой, клекотала хищными птицами, названий которых она не знала, отчаянно рыдала подраненным зайчонком и снова ревела лютым зверем. Ее тело содрогалось, неведомая сила толкала ее изнутри и разрывала на части. Это невозможно было удержать, и это нельзя было выплеснуть, выкричать без остатка. Она уперлась спиной в дверь, запрокинула голову и кричала-кричала-кричала в морозное небо… Выла, стенала и снова кричала.

Ужас оглушил толпу, а потом…

Испуганный шепот пронесся по двору. Шепот скоро разогнался до крика:

– Медведь!

– Рыкарь!

– Смотри, Косматый!

– Хозяин пришел!

– Медведь на опушке!

– Медведь!

– МЕЕЕЕДВЕЕЕЕЕЕДЬ!!!

Наконец все посмотрели на опушку леса– от дома Власа ее отделяли четыре двора да мостки. На опушке стоял медведь. Большой бурый медведь.

– Медведя зимой разбудили! – прошептал кто-то.

– Да, откуда ж медведи в ближнем лесу? – заспорил другой. – Там и зайца уж не сыскать.

– Он сейчас нас заломает, – тише осеннего листа прошелестела какая-то баба.

Медведь толкнулся задними лапами и прыгнул, еще оттолкнулся и побежал. Толпа бросилась врассыпную.

У самого крыльца, где дрожала, раненой птицей билась Неждана, медведь поднялся на задние лапы и пошел на толпу.

– Медведица, – ахнула Досада.

Она давно, как только Неждана начала кричать, бросила ножницы, скатилась с лестницы и сидела, закрыв уши ладонями, пригибая голову в снег.

– Гляньте, это ж медведица, – подхватила многодетная баба.

– Да, ладно! – завопил Звездан.

– У нее сосцы, по ним течет молоко… – почему-то заплакала какая-то девка.

– Да, не бывает зимой, – спорил со всеми подслеповатый дед.

– А ты сам посмотри! – огрызались на него. – Поближе подойди, коли не боишься! Пощупай!

Медведица заревела и подняла морду вверх, растопырила передние лапы. Теперь уже все стоявшие рядом видели, как из розовых длинных сосцов на бурую шкуру капало молоко.

– Макошь пришла за сироту вступиться, – громко закричала Надея. – Дождались, нелюди.

– Богиня Макошь – матерь всехняя показалась из леса медведицей… – зашептала сообразительная девчонка.

– Поди, всех накажет, кто ведьму… Неждану обижал, – засопел мальчишка не из пугливых, но стал пятится назад, к своим саням, к рОдной мамке.

Медведица шла на людей, рвала когтями морозную ночь. Все разбегались кто – куда. Один из факельщиков бросил огонь, чтобы затеряться среди ярмарочного люда. Осоловевший пьяный мужик, подхватил его факел и закинул на крышу избы Власа.

Рябая баба силой вырвала огонь у другого испуганного паренька в малиновом кафтане и тоже швырнула факел в разбитое окно. Уже полыхало подожженное кем-то крыльцо.

Новенький в отряде факельщиков подумал, что поступил какой-то приказ, который он пропустил – надо палить дом ведьмы, и тоже кинул свой факел на крышу, только с другого боку.

Вороной, наконец, сбросил с себя Колбуда и все три его подбородка. Княжий виночерпий ползал на коленях, перемазался гнилой свеклой и вонючей рыбьей требухой. Кто-то украл его богатую лисью шапку, что скатилась в снег. Колобуд тянул растопыренные пальцы в перстнях к бегущим людям, приказывал, чтобы кто-нибудь помог ему подняться. Вместо этого резвый лихой паренек пнул его в зад, подпрыгнул, оттолкнулся и помчался дальше, оставив грязный след от сапога на бархатном кафтане.

Изба полыхала с четырех сторон. Медведица ревела на дворе, распугивая толпу. Местные разбегались и прятались по избам. Прочие валились в сани и правили лошадьми в сторону тракта. Сильные выбрасывали из чужих саней тех, кто пожиже, погоняли лошадей. Все молили о пощаде, о спасении. Надо ж было так древнюю богиню Макошь прогневить, чтобы людям наяву показалась, медведицей из леса вышла.

Никто не помог семье Власа бороться с огнем.

Пронзительно в дыму голосила Сорока. Когда начался пожар, она посадила Богдашу на сундук и потащила к выходу. Мальчишка сразу начал задыхаться. Сорока поставила сундук, чтобы сбросить непосильную ношу, и спасать только сына. Но Богдан уже куда-то схоронился. Мать отчаянно искала его в дыму. Наткнулась на Прекрасу, подтолкнула ее к выходу и снова продолжала искать любимого сыночка.

Первой из огня выбежала Забава. В одной руке она несла орущего вертлявого Авоську, другой – тащила волоком притихшую Голубу. Кот выскочил за ними сам.