Текст книги "Неждана (СИ)"

Автор книги: Ника Родникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

Глава 8. Борзосмысл и сладкая Малинка

Борзотка всегда слыл пареньком тихим, почти трусоватым. А на девок самых красивых засматривался, ярких да смешливых. А такие – все, как одна, – на язык острые, задиристые. За словом в карман не полезут, потому как… Да, не было еще на одеже карманов в те времена.

И где ж Борзотке смелости набраться к Малинке подойти?

Торговала Малина на ярмарке калачами да плюшками, баранками и ватрушками, пирогами да пряниками. И пахло от нее самой так сладко – сдобой и корицей, аж в носу щекотно, как вкусно было.

– Почем калачи, черноглазая? – бывает, спросит какой мужик у Малинки.

– Да, по грошику для хорошего, – разулыбается покупателю девица.

– Дорого… – прогнусит тот да мимо пройдет.

– Хочешь есть калачи – не лежи на печи! – прокричит ему вслед бойкая торговка да расхохочется. – Работай поболе, печная ездова!

И румянец во всю щеку у нее разыграется.

– Пирог с маком – всем лаком! Подходи – налетай – ватрушки покупай!

Как начнет Малинка свой товар нахваливать, покупателей громко зазывать, так к ней, бывало, толпа набежит и в очередь выстроится. Оттеснят Борзотку к овощным рядам.

Стоит он оттуда на зазнобу любуется, вздыхает тяжко, морковку грязную с чужого лотка грызет в задумчивости. Взашей погонят – так он к репкам подвинется. Подойти ближе к Малине не смеет.

Как-то баба богатая вдовая пришла пряники выбирать, а Малинка ей все старается большой пирог с рыбой сторговать. И хитро так подмигивает:

– Есть пирожок, есть и дружок!

Баба призадумалась. Дружка у себя в палатах завести она была бы не прочь, сама ж не старая еще, в самом соку ягодка.

А Малинка чует, что выгодный покупатель к ней в сети попался, не карасик какой, а щука сама. Не, не щука – почти стерлядь.

И не умолкает девка со своими прибаутками, дальше на бабу напирает:

– Где кисель – тут и сел, где пирог – тут и лег.

Борзотко аж краской по самую макушку залился, а баба у Малинки шесть пирогов сразу купила.

Ну, вот как? Как к такой девахе языкатой подступиться деревенскому ковалю? Борзосмысл с лошадьми только умеет управляться да с наковаленкой, а с бабами завсегда робел и пунцом заливался.

И вот одним погожим зимним деньком зашел Борзосмысл на ярмарку с другого края, не так, как обычно. А там мужик, как ворон глазами черный, смурной и сутулый с пареньком пригожим свистульками торгуют. Разливаются посвисты, трелями на морозе рассыпаются.

Рядом с Борзоткой одна девка другую локтем в бок толкнула и говорит:

– Хороши зайцы да утки! Приворотные.

Борзотка получше к девкам прислушался.

– Ага, – вторая как раз подружке поддакивает. – Слышала я, как Домослав – брат Завады самую красную девку себе из хоровода высвистал.

Борзосмысл ближе подступился, ни одного словца упустить не хочет.

– Мне больше других лошадки по сердцу, – вздохнула первая. – Если Оскол до конца следующей седмицы сватов не зашлет, куплю себе конька расписного и начну Осколу в ухи про любовь, про свадебку напевать.

– Дорого ж, – покачала головой вторая девица. – По две белки уже за коньков просят, а за тех, что с наездниками, – аж по три.

– По мне, так в девках засидеться – подороже выйдет, – хмыкнула первая. – А как Оскола моего Веселка уведет?

Тут болтуньи на шепот перешли, начали платками рты прикрывать, зашушукались – захихикали.

А Борзотка уже скумекал, что ему делать надобно.

Купил он на следующий день у мальчонки расписную уточку. За одну белку сторговал – недорого. Бережно принес свистульку домой, присел после работы на пороге кузни и начал насвистывать.

Снежок легонький на землю падает, песенка у Борзотки нежная, мелодичная выходит, задушевная. Больше седмицы он ее разучивал, наигрывал переливы на все лады, запоминал.

И уж когда научился хорошо, пошел на ярмарку.

Встал подле Малинкиного прилавка с калачами и заиграл песенку свою.

– Ох, ты ж как! – выдохнула девка, когда он закончил. – Прям все в душе всколыхнулось!

Борзосмысл ушам своим не поверил. Получилось! Тронула его песня раскрасавицу Малинку.

Так-то оно так, да не одна Малинка слыхала ту мелодию.

Звездан, что с мясного ряда, тоже давно на торговку ватрушками глаз положил. Имя у мужика сказочное, а рожа простая деревенская, даже туповатая. Ума не много, зато силищи в кулаках – быка с ног валит. Но вот в музыках ничего не смыслит – не дано уразуметь. Ни к чему вся эта замысловатость чуйств – так себе Звездан жизнь понимает.

Не нравится ему, что Малинка на коваля малохольного со свистулькой засматриваться начала. А тот все ходит и ходит, ничего не говорит, а встанет рядом с ее прилавком и трелями рассыпается, тянет ноты долгие, протяжные.

– Меня Малинкой зовут, – сама, наконец, помахала она ему пуховой варежкой.

– Брз. Бззр…Борзосмысл, – наконец, выговорил влюбленный коваль. – Красивая ты Малинка, как цветочек аленький, – почти не смущаясь, добавил он.

– А ну, пошел, отсель, – Звездан поднял Борзотку за шиворот одной рукой.

В другой он держал окровавленную секиру. Не стерпел уже – как башку свиную вдоль рубил, так и бросил все и сюда побежал.

– Виданное ли дело, люди добрые! – густым басом на всю ярмарочную площадь загудел мясник. – На торговом месте в чертову дудку свистеть! Он нам все деньги повысвистит – сила бесовская!

– Да! Да! Это ведьмины свистульки, – поддакнул кто-то.

– С тех пор, как он повадился сюда ходить, у меня платков меньше покупать стали, – скрипучим плаксивым голосом пожаловалась старушонка, вся шалями цветными крест-накрест перемотанная.

– У меня вчерась три ленты украли – прям на этом самом месте – у калачей под пересвисты, – бойко вступил разговор коробейник.

– Рыбу вяленную по прежней цене никто не берет! – с обидой забасил мужик головастый со своего ряда. – Все за так, почитай, отдавать приходится.

– Молоко всю неделю киснет в кринках, – зашумела баба, что торговала с обоза. – Ничего не успевают раскупать!

– Из-за колдуньи это все! – взвизгнула снова старуха с платками и шалями.

– У нас тятьку из семьи баба чужая свела, приворожила посвистами бесовскими! – расплакалась девка, что торговала меховыми шапками. – Мамка занеможила, не встает, а нас у нее восемь ртов.

– А давайте его накажем? – снова, как из бочки прогудел Звездан.

Мясник отбросил секиру на снег, выхватил у коваля свистульку, бросил о земь и растоптал яростно. Этого мужику показалось мало, и он съездил Борзотке по зубам.

– Ведьмачка новых свиристелок налепит! – не унималась старуха.

– Влас из Поспелки ими торгует, – услужливо доложил мужичонка в зипуне.

Под шумок он стащил два калача с прилавка Малинки и скрылся в толпе.

– Гнать их с ярмарки надо! Гнать!! – подхватили с разных рядов.

– Нечего тут свистеть, денежки наши высвистывать! – сжал кулаки головастый мужик и двинул в ту сторону, где Влас с сыном торговали.

– Пусть убираются в свою Поспелку! – закричала баба с обоза.

– А кто нам тятьку вернет? – продолжала растирать горючие слезы девка с шапками.

Малинка присела перед Борзоткой и снегом ему кровь с лица утирала.

– Не ходи сюда больше, – отряхивала она своими рукавицами его тулуп. – Звездан – межеумок королобый, зашибет он тебя али топором своим зарубает.

Борзосмыслу захотелось расплакаться от горькой обиды.

– К дому моему приходи – пекарня за два дома от мельницы, что на Лебяжьем пруду, – скороговоркой прошептала в ухо Малинка и нечаянно коснулась губами его щеки.

Значит, все ж таки по сердцу ей пришлись его песни. Не врали девки про свистульки приворотные. Борзотко широко улыбнулся. За любовь таку и двух зубов было не жаль.

Глава 9. Звонило и доверчивая Пороша

– Ты что ж удумала, коли глиняному зайцу в жопку насвистишь, так и взамуж сразу заберут?! – хлопнул кулаком по столу в своей избе княжий виночерпий.

– ЫЫЫыыыЫыЫыыыыИть, – завыла девка.

– Визгопряха! – рыкнул на нее Колобуд – Волочайка!! Дура расписная!!! Лоха ты этакая!!!!

Бледная и конопатая Пороша была похожа на непропеченную булку. С зареванными зенками и припухшим носом она прислонилась к бревенчатой стене и подвывала в голос. Мать этой дурищи – Вьялица валялась у мужа в ногах:

– Прости меня, Колобуд, не уследила… Не губи дочь рОдную, не позорь! Догони его… Заставь под венец пойтить!

– Ты о чем думала, когда тайно с этим мордофилей…С этим курощупом встречалася? – бушевал отец. – Свербигузка!!

– Я ж не знала, что он такой… – оправдывалась Пороша, заливаясь слезами. – Он сватов заслать обещал…

– Сватов…И где ж они те сваты? По сугробам размело? – задыхался от злобы Колобуд.

– Оманул он ее, злыдня! Как есть, оманул – не то, чтобы успокоила мужа Вьялица.

Колобуд снова к дочке поворотился.

– А мать чему тебя учила? Не сказывала она тебе, что с девками от свиданий на сеновале бывает? – виночерпий в ярости продолжал стучать по столу. – Ёнда бессоромна!

От его буйства плошки подпрыгивали и дребезжали.

– Как звать шельмеца? – Колобуд требовал немедленного ответа. – Как звать?! Я тебя спрашиваю!

– Звониииило… – прорыдала деваха.

– Звонило?! – отец аж задохся. – А не тот ли это Звонило, который Радонегову вдову обрюхатил?!

– Не знаюююю… – выла рыжая и закрывалась от отца тыльной стороной ладони.

– Да, у него детей по всему княжескому тракту, – Колобуд развел руки в стороны, как бы показывая широту родных просторов.

– Откуда ты знаешь? – сдавлено пискнула Пороша.

– Я-то? – переспросил ее Колобуд. – Уж я-то знаю…

Он начал ходить по горнице туда-сюда, а Порошка с Вьялицей крутили вслед за ним головами, тоже – вправо-влево-вправо-влево.

На Пороше был девичий венец с жемчугами, а Вьялица носила красную рогатую кику.

– Ты знаешь, сколько у князя челобитных на Звонило?! – снова вопрошал Колобуд, тыкая в лицо Пороше указательным пальцем с яхонтовым перстнем.

– Не знаю!! – закричала та, срываясь на визг.

– Откуда же нам знать такое, батюшка? – Вьялица подскочила, чтобы прикрыть собой дочку непутевую, загородить ее от отца широкими юбками. – Челобитные – это ж все ваши с князем дела сурьезные, нам, простым бабам, такое неведомо.

Ох, лиса! Умела подмаслить, где следует. Поставила мужа-виночерпия на одну ступеньку с князем – мол, дела у них, сообща их Колобуд с князем в терему решают.

Колобуду такая трактовка понравилась, по душе пришлась. Он даже поостыл малость, огладил бороду, головой качнул, всеми тремя подбородками содрогнулся, – мол, ладно, тута согласный я с таким пояснением.

Вьялица бросилась супружнику руки целовать да на все лады Колобуда нахваливать. И так ловко у нее кружево из словесов плелось, что выходило будто муж ее поумнее самого князя будет. И не на одной ступеньке они стоят вовсе, а Колобуд повыше поднялся аж на цельную лестницу.

Тот вроде еще больше успокоился. Но потом как вспомнил…

– А не тот ли это Звонило, который ларец у бабы с Архаровки скрал? – Колобуд снова колыхался над дочерью грозовой тучей. – А не тот ли, кто людям лихим в трактире в кости проигрался и не заплатил?

– Не знаю…Не ведаю… – голосила Пороша, в отчаянии поднимая домиком свои белесые бровки.

Она растирала кулаками слезы и за мамку пряталась, поближе к двери на выход мелкими шажками топталась.

– Да, его сам Пырей – заглавный душегуб обещал в окрошку изрубить, коли встретит сызнова! – Колобуд своей ручищей с пригоршней перстней уже не у девки перед носом махал, а за сердце под кафтаном держался.

– Догони, его батюшка! Догони! – Вьялица все о своем радела. – Пущай женится! Пущай хоть у нас в дому живут, местов на всех хватит.

– Женится?! Ты хочешь, вора, валандая, проходимца в зятья взять? Да, еще и примаком?! Жить с ним под одной крышей? За один стол, чтоб каждый день с нами чужеяд садился?

– Пусть так! Лучше так, батюшка, чем такой позор для девки… – Вьялица кивала зареванно и продолжала рьяно целовать мужу руки.

Нос о перстень расквасила – не заметила.

– Ты хочешь, чтобы лихой Пырей нас вместе с ним в окрошку порубал?! – Колобуд бушевал, как Перун по четвергам.

– Воротииии! – тянула свое Вьялица.

Из носа ее по губам стекла кровь, а баба того не замечала.

Колобуд устало опустился на лавку, упер локти в стол и упал могучим лбом в сжатые кулаки.

– Дык как его поворотишь-то? – наконец, молвил он. – Метель на дворе, замело все пути-дороги… Ежели его позавчера последний раз в Граде видели, так он уж за рекой, поди. Иди-свищи ветра в поле. Не догонишь.

Вьялица снова бухнулась перед Колобудом и зарыдала. Теперь она уже целовала мужу сапоги с серебряными пряжками, обливая их слезами и юшкой.

Пороша, разинув рот, смотрела, как мать отчаянно колотила себя кулачками по рогатой кичке. Потом Вьялица встала на коленки и поползала, пыталась биться головой об пол. Казалось, что она хочет забодать кого-то невидимого своими красными рогами.

– Иди-свищи ветра в поле… Иди-свищи…Иди-свищи… – бессмысленно повторял Колобуд и раскачивался взад-вперед на лавке.

Кто бы мог подумать, что детская забава– глиняная свистулька разрушит всю его честную житя?!

Приворожить Пороша жениха захотела, поверила бабьим сплетням – вот же дура дремучая! И выбрала же из всех – самого поганого – бзыря, блудяшку, татя и пустоплета. А когда он в ее сторону морду свою смазливую поворотил, рыло всеядное, то порешила, что дело сделано, – захомутала мужика навеки. Все наказы материны забыла, честь девичью не уберегла. Того-гляди, народит еще вымеска.

«Звониииило…», "Воротииии…«– в ушах у Колобуд до сих пор стоял бабий вой на два голоса.

Как будто он жаба болотная, и комаров полный рот нахватался. «Ииииии» – звенело все в голове и внутрях комариным писком.

Сделал Звонило свое дурное дело да умчался в санях других девок портить. А следы его метель замела.

Пороша в страхе переводила взгляд с отца на мать и обратно. В какой-то момент ей показалось, что они оба умом повредились. Одна с досками в полу бодается, другой качается туды-сюды, да все одно талдычит: «Ищи-свищи-ищи-свищи…».

Останется ли теперь Прошка одна-одинешенька на всем белом свете, да еще и с пузом?

– Батюшка, а давай мы всем расскажем, что не Проша его привораживала, а он – ее? – Вьялица снова целовала Колобуду руки с княжьими перстнями. – Ежели в дело колдовство вмешалось, какой с девки спрос? Страдалица тады она безвинная! Можно же так дело повернуть?

Колобуд тяжко вздохнул.

– Что ж вы бабы за дуры-то такие божевольные? – у него даже злости не осталось, только искреннее изумление звучало в этом вопросе. – Сначала дело делаете, а потом думку думаете. Наворотили – конями не развезешь.

После этого Колобуд замолчал и долго смотрел в одну точку – на кривой соленый огурец в плошке. Все другие ровные огурчики рядком лежали-один– к одному, а этого сила злая чуть не колесо скрутила. Как так получается? То тебя главным виночерпием выбирают, уважение со всех сторон и почет к тебе в княжеском терему выказывают, а домой воротишься, и тебя тут родная дочь уже кривым огурцом назначила. И не разогнешься ведь теперь никак, назад не расправишься…

Вьялица прогнала Порошку спать, а сама села за пяльцы – не для того, конечно, чтоб в ночи вышивать, – схоронилась за ними.

Вдруг Колобуд что и надумает, ежели ему не мешать. Вон у него башка какая – сам князь с ним давеча советовался. По поводу снега, правда, – будет метель али нет? Так то уже – не нужные никому подробности.

– Есть у меня одна мыслишка, – Колобуд изрек через два часа.

Вьялица подскочила, словно ее петух жареный клюнул.

– Слушаю тебя, батюшка! – запричитала она. – Так и знала ведь, что додумкаешь.

Колобуд не спешил делиться с женой своими идеями. Он молча надел тулуп и вышел на мороз.

Глава 10. Серьезный разговор, или Три бочонка меду

Прислуживая князю за столом, Колобуд невольно слышал все разговоры внутри узкого круга доверенных лиц. Еще с десяток лет назад он получил прозвище Могила за то, доселе никогда не разглашал сведения, ставшие ему известными по службе. Потому так высоко и забрался.

И вот первый раз Колобуд собрал в своей памяти все разрозненные обрывки бесед, чужие челобитные, а еще сплетни, намеки и полунамеки. Там, где ничего не удалось припомнить, – сам додумал подробности. И из всех этих осколков сложил Колобуд в голове таку мозаику, что по всему выходило, что княжество под угрозой.

В избу к своему двоюродному брату Прозору мрачный Колобуд ввалился в пятницу вечером, как стемнело. В каждой ручище подмышкой он нес по бочонку хмельного меда, что заранее предполагало долгий вечер и серьезный разговор.

Прозор имел значительное влияние при княжьем дворе. За каких-то пару лет он подмял под себя всю охрану терема и самого Града. Ему подчинялись стражники на главных воротах. Ночные факельщики тоже почитали его своим предводителем. Ключницы лично перед ним отчитывались – что увидят подозрительное – тут же доносили.

И вот теперь Колобуд подумал, что пришла пора его брату вершить воистину великие дела – постоять за порядки в княжестве, за честь Пороши.

Прозор относился к мужикам того крутого замесу, что не при каждом князе родятся. Он жил делами службы даже в пятницу вечером. Кабы смешать перец с солью да растолочь, да туго набить мешочек бархатный – то Прозор и получится – сверху богато-нарядно и мягонько, изнутри – огонь, шибко задиристо.

Сначала выпили за князя, потом – за баб, отдельно – за красных девок. Закусили молочным поросенком да капустным пирогом.

Выпили за урожаи, за зимнюю рыбалку и соколиную охоту летом. За княжий тракт выпили два раза, не чокаясь. Помянули друзей, что головы там сложили на колдобинах. Занюхали ржаной корочкой с чесноком.

Прозор заставил пить за своего нового коня Каллистрата, и отдельно – за его сбрую чеканную. Потом вспомнил про попону, подбитую алым бархатом, – пришлось пить и за нее. Сразу после коня и попоны Колобуд вставил тост за рОдных детушек.

Захмелевший Прозор велел нянькам принести из колыбели меньшого сынка, пили за его первое словечко. Делали малому козу, пытались вывести на разговор. Тот со страху обделался– вернули дитя нянькам.

Потом пили за хорошего жениха для Пороши, за новые сафьяновые сапоги Колобуда, за то, чтобы булки на деревьях росли.

Наворачивали жаркое из зайца, смаковали перепелов, томленных в сметане. Закусывали солеными бочковыми огурчиками. От огурчиков у Колобуда испортилось настроение, потому что при виде кривого огурца он вспомнил, зачем пришел.

К полуночи прибежала ключница из смотровой башни, жаловалась на чернавок. Полезли на смотровую башню, звонили в колокол. Пили за дружбу и уважение.

Колобуд зачем-то предложил выпить за ясный месяц, Прозор поддержал. Оба плакали от любви к родной земле, тянулись чарками к звездам, чуть с башни не сорвались. Ключница голосила, факельщиков дозвалась – те удержали. Заставили ключницу выпить за Каллистрата. Чернавкам устроили разгон, факельщикам меда налили, приказали пить за родную землю. Вернулись в избу.

Подали уху со стерлядью, пили снова за рыбалку.

Потом велели затопить баню, пошли к ключнице за вениками. По пути подвернулся лопоух – помощник конюха, послали к Колобуду домой за третьим бочонком.

После бани купались в проруби, протрезвели. Накатили по три чарки, не определившись, за что. Захотелось веселья – позвали скоморохов с медведем. Колобуд вспомнил, что зашел с разговором. Скоморохов взашей прогнали, велели вертаться спать. Выпили за медведя.

Орали песни. Подали утку с яблоками. Выпили за то, чтобы брата Рагозу назначили воеводою.

И тут Колобуд решил, что пора приступать к делу. Речь он себе два дни готовил, наизусть хорошо выучил.

Стукнув по столу кулаком, сверкнув яхонтами да смарагдами в перстнях, содрогнувшись тремя подбородками, княжий виночерпий строго вопросил:

– Это что ж такое в нашем княжестве нонче деется?!

Прозор с любопытством пожал плечами, откусил морковного пирога, стал слушать.

Колобуд перекинул банную простыню через плечо и, как Цицерон, выдал целую тираду на одном дыхании:

– Колдовские силы постепенно захватывают власть в княжестве, повсюду люди теряют разум, поддаваясь злым чарам. Невинная с виду забава – глиняные свистульки открыто продаются на ярмарке и распространились уже повсеместно. С помощью них подавляется воля мужиков и баб, рушатся семьи – оплот и надежа всего порядку.

Прозор хотел позвать писаря, чтобы наутро все перечитать на свежую голову-складно Колобуд излагал, интересный зачин получался.

Виночерпий приложил палец к губам, сказал, что не надо писаря, дело секретное. Заверил, что завтра сам все повторит Прозору, чтобы в памяти обновить. Тот успокоился и кивнул, стал дальше слушать.

Цицерон в простыне, с дубовыми листьями, налипшими по мокрому телу, продолжал:

– Отцы семейства, околдованные свистом, бросают своих чад и уходят на верную погибель к гулящим девкам. Бабы привораживают чужих мужей, и потом бьются меж собой за них смертным боем, оставляя сиротами малых детушек. Вон, к примеру, в Небылицах одна баба удавила другую коромыслом прямо у колодца на виду у всей деревни. У одной шестеро детей, мал мала меньше, а вторая аж-н девять душ сиротами оставила.

Тут речь снова прервалась, выпили за душу безвестной бабы, всплакнули о малых детушках.

Колобуд, зашел на третий виток:

– В то же самое время невинных целомудренных дев околдовывают проходимцы шалопутные и бросают их на сносях ради следующей девки.

Прозор уже заметно вовлекся и хотел знать подробности, кто конкретно на сносях? Но пока не настало время для таких уточнений.

Выпили за славное чрево невинных дев, закусили пирогом с брусникой.

– А на ярмарке… Что творится на ярмарке? – строго вопрошал Колобуд, размахивая веником, как факелом.

– Что? – шепотом спросил Прозор.

– Беспорядки и возмущения! Честная торговля порушена, все прибытки высвистываются на ветер. Разум покупателей одурманен – они платят по две-три белки за свистульку, а потом им приходится воровать калачи, чтобы хоть как-то прокормиться.

– Да, ладно! – от удивления Прозор чуть чарку мимо рта не пронес.

«Все ж таки надо было писаря позвать, очень интересно!» – подумал он.

Икнул.

«Он хоть вспомнит завтра, как мы в колокол звонили?» – еще почему-то подумалось.

Колобуд тем временем в своих речах разгонялся еще шибче– что тройка по княжескому тракту:

– А насвистанные свистульки, те, что уже наверняка погубили несколько душ, показали свою силу бесовскую, так те на черном торжище в полнолуние продают за золотые монеты. Один мужик, Звонило – звать, за такой свисток отдал цельный ларец с драгоценностями, которые скрал у одной бабы с Архаровки. Скоро избы продавать начнут, чтобы глиняному зайцу под хвост дунуть.

– Точно писаря не позвать? – нахмурился Прозор.

Не нравилось ему все это. Дело серьезное складывается.

– Погоди! Рано ыщо! – ответил Колобуд.

Выпили меду за сохранение тайны.

– Честный люд мастеровой не может продать шапки и тулупы, что пошили на зиму, потому что вместо теплой одежи все бросились свиристелки покупать. Молоко в кринках киснет, сыр плесенью покрывается – и это не берут, спрос упал!

– Фу, сыр с плесенью, – Прозор поморщился. – Думай все ж таки, о чем за столом упоминать.

А Колобуд уже в раж вошел, не остановишь:

– Бабы даже платки перестали на ярмарке покупать! Виданное ли дело, старухи с непокрытыми головами ходят! Вот взять, к примеру, Кокошку – пожилая мудрая женщина, с которой все с почетом и уважением за советом житейским ходят, да, и та платка не носит, даже лысину на голове не прикрывает.

– Страсть охота на лысую старуху посмотреть, – Прозор заржал, как Каллистрат. – Поедем, глянем?

– Опосля, – кивнул Колобуд. – Всех свидетелей опросим.

– Упомнишь? – серьезно спросил Прозор

Колобуд кивнул:

– Со всеми сам поговорил прежде, чем к тебе подступиться. Все на местах своих. Вели только Звонило в розыск объявить.

– Ладно, – Прозор легко согласился и хрустнул огурцом. – Поймаем мы этого Мудозвона.

– Звонииииило, – уточнил Колобуд. – Хотя ты тоже прав.

– А дальше? – Прозор хотел продолжения. – На сносях-то кто?

Колобуд пропустил второй вопрос, продолжил по заученному.

– А уж девки, что заневестились, – им срочно женихов румяных да богатых, подавай. В голодный обморок упадут, будут седмицу цельную лишь воду хлебать, а свистульку за две белки себе укупят. Матушек, батюшек оманут, а своего добьются – не мытьем, так катаньем.

– Я б не смог седмицу на воде… – задумчиво изрек Прозор. – Пирога с телятиной подайте!

Колобуд продолжил:

– Девка одна из Тыхтышей в одной рубахе без кацавейки по морозу пошла, на свистульке играла – жениха привораживала. Зад отморозить была готова за ради любви.

– А ну, как все девки начнут голодать и морозиться – что тогда будет с княжеством? – строго испросил Прозор.

Наконец, до него дошла вся сила такой угрозы.

– Вот и я о том толкую! – взревел Колобуд. – Дружину, чернавок, пахарей, торговцев да новых девок кто-то ж должОн рожать! Придумали себе любовей – всей деревней по одному мужику сохнут, песни ему свистят – кажная к себе его приворожить старается. А остальным парням к кому свататься? А рожать дружину кто будет?

– А что девка-то? Которая в сарафане на морозе? Померла? – нахмурился Прозор.

Не любил он, когда с одного на другое перескакивают, даже если сам первый начал.

– А девка мужа родной тетки приворожила – во как! – Колобуд развел в сторону ладони и возмущенно хлопнул себя по ляжкам.

– Выпороть обоих! – взревел Прозор.

– Да, их уже тетка поленом отходила, девке нос на бок свернула, – доложил Колобуд.

– Нос на бок – зря, – заметил Прозор. – Теперь замуж не возьмут, а могла бы дружинника народить. Ну, иль хоть конюха…

Вспомнили про лопоухого с конюшни, которого за бочонком меда посылали. Велели кликать.

Ванька давно уже в сенях ждал, слуги его дальше не пущали. Разговор у Прозора по-всему серьезный шел, за закрытыми дверями.

– Как кличут? – спросил Прозор.

– Иваном! – бодро доложил парень.

– Не слыхал пока, чтоб детей на Руси этак нарекали, – заметил Колобуд.

– Стареем, брат, – опять заржал хозяин дома. – Новые времена идут, несут новые прозвища.

– Слышь… – Колобуд уже забыл непривычное чудное имя.

– Ванька! – подсказал молодой конюх.

– Да, слышь, Ванька, знаешь ли ты что про свистульки приворотные? – строго вопросил Прозор

– Те, что ведьма с Поспелки лепит, а мужик с пареньком на ярмарке продают, – уточнил Колобуд.

– Хорошие свистульки, – разулыбался Ваня, – поют напевно, трелями рассыпаются.

Он не успел даже сказать, что Нежданка не ведьма никакая, и свистульки приворотов не творят. Посчитал, что важнее похвалить сначала, а потом уж потихоньку гнуть свое. Спорить с главным виночерпием и его братом, который столькими службами в терему заправляет, было неразумно. Мужики уже явно меда в себя залили по самые зенки, может, и не вспомнят завтра, о чем толковали

– Тя не про музЫку спрашивают! – взревел Колобуд. – Про привороты что слышал?

– Про привороты – ни разу не слыхал! – уверенно доложил Ванька. – Те свистульки девчонка лепит годков двенадцати, при мачехе живет, горемычная, та из нее веревки вьет.

– Не девчонка то вовсе! – зашептал Колобуд Прозору. – Подменыш! Ведьмино отродье! Совой ухает, медведем ревет. Косу не плетет, лохматая, что пес наш Буян.

– На это скажешь? – Прозор уперся в Ваньку взглядом.

– Про то ничего сказать не могу! – решился соврать Иван. – Про косы не знаю, в колдовство не верю, суеверия не одобряю.

Не нравился ему этот разговор.

– В привороты тоже не веришь? – ухмыльнулся хозяин дома.

– Ни в жисть! – бодро отчитался Ванька.

– А что, есть у тебя какая невеста не примете? – ткнул его кулаком в бок Прозор.

– Нету, – ответил Ванька.

Подумалось ему, что лучше «нет» на все говорить. На «нет» и суда нет. А то начнут докапываться, подробности выяснять, а потом вывернут все во вред ему же. Ладно – ему, переживет. Нежданку бы не обидеть нечаянно, во вред ей чего не сказать.

– Отчего же не хочешь жениться? – Колобуд посмотрел недобро.

Столько холостых парней вокруг, хоть один из них мог бы взять да посвататься к Пороше. Чего зря небо копят, когда девке срочно взамуж надо, пока не вскрылось…

– Хочу сначала мастерством овладеть, – честно отвечал на вопрос Ванька. – Страсть, как коней люблю, хочу все про них постичь.

– А он мне нравится, – заржал Прозор, поворотясь к Колобуду.

– Мне тоже, – решил поддакнуть тот. – Только странно уж, когда коней пуще девок любят.

Прозор с Колобудом долго тряслись от хохота

– А давай его обженим? – как бы в шутку предложил Колобуд.

– На ком? – подивился Прозор.

– Да, вон хоть на Пороше моей, – не растерялся главный виночерпий.

Прозор продолжил хохотать. У Ваньки все внутри похолодело – как наизнанку вывернули да в прорубь окунули.

– Ээээ, нет, – наконец, отсмеялся Прозор. – Кто за Каллистратом смотреть будет? Мне такие парни упрямые, в цель свою упертые, на конюшне нужны. Твоей я Мудозвона споймаю. Сказал же изловлю, – значит, изловлю.

«Ох, не промах Прозорушка,» – подумалось Колоброду. Всю ночь поил брата, чего только не рассказывал, а он сразу усек, что Звонило лично ему потребен.

– Есть! Есть у меня невеста на примете! – взвился Ванька. – Мала она просто, жду вот, как подрастет. У меня в запасе еще годков пять есть, чтобы дело любимое при конюшне освоить, постичь со всеми премудростями.

– Я б не смог пять лет девку ждать… – задумчиво изрек Прозор. – Кремень ты, Ваня!

Налили Ваньке, выпили за невесту, за ее скорейший прирост.

Назначил Прозор Ивана главным по ближней конюшне в ночное время, отвечать головой за Каллистрата велел. Круглосуточно. Выпили за новое назначение.

Потом уж отпустили паренька, хотели продолжить сурьезный разговор. Заметили, что рассвело, повалились спать.