Текст книги "Неждана (СИ)"
Автор книги: Ника Родникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)
Глава 42. Море волнуется два, или Славка танцует с медведем
Потом снова скоморохи вышли плясать, снова Шульга выше всех носки тянет, ажн в два бубна с двух рук звенит – сложно так очень, уж Нежданка то понимает. Мало кто так умеет, чтобы разные ритмы одновременно выбивать.
А Морица невдомек, сколько мастерства в его народной песенке, едва терпит она эти пляски деревенские, по Цвельным землям, видать, сызнова томится. Вагантов ей с балладами на горланском языке подавай.
Славка не сразу поняла, откуда у нее перед носом появилось моченое яблоко. Только уж когда сок начал капать на оладьи со смородиной, так вскочила сразу. Хорошо хоть она на самом краешке длинной лавки сидит, а то бы испортил платье, все заляпал.
Кто?
Да, Белояр!
Подучила, поди, Морица, али сам догадался – решил выходку Коркутхана повторить. Только долго думал – царь-ягоды к тому времени уж закончились, да и кинжала у него не бывало отродясь – маменька не велит, даже сабельку деревянную не позволяла в детстве, чтоб не поранился.
Потому решил Белояр няньку моченым яблочком угостить прямо так – из своих рук кормить вздумал, как тот дикарь давеча с кинжала. Отпрянула от мокрого яблока Нежданка, смотрит на толстые пальцы, что сок на оладьи давят, понять ничего не может.
Коли бы то захмелевший крестьянин на постоялом дворе учудил, уж она бы с ним совладала – много раз видела, как Ванда таких на место ставит. А, коли то младший брат князя, да в княжеском терему, да на пиру в честь его собственной свадьбы, – тут уж что делать, сразу и не сообразишь.
Стоит Нежданка глазами лупает, как Ванда, даже улыбается, а у самой мысли во все стороны летят, да ни одной удачной, чтоб ухватиться за хвост.
Как уж то получилось, она не видела. Сказывали ей потом княжичи, что скоморох длинный и тощий с медведем в присядку по кругу шел, на дуде играл. А тут она, Славка, им навстречу из-за стола выскочила.
Дальше уж Нежданка сама помнила, как дело было.
Гуляш, поди, ее признал, да пошел обниматься по старой памяти, головушку на плечо положил – ждет, пока она его по спинке погладит, как у них уж заведено было. Ахнули гости княжеские, расступились, кто рядом был. Кто близко сидел, выбраться из-за стола пытаются, да не так просто с длинной лавки сбежать, коли, ты посередке чужими боками стиснут.
А Нежданка такого не ожидала, да не испугалась. Обняла Гуляшу как доброго друга, шепчет ему в ухо слова ласковые, потерпеть еще немножко просит – закончится этот пир когда-нибудь.
– Заломает девку! – завопила какая-то баба.
Тут уж кто-то резко вскочил, лавку опрокинули, гости врассыпную с той стороны стола разбегаются. Чашник блюдо со свежей малиной нес, да застыл на месте каменным истуканом.
Княжна Рогнеда побелела лицом, за сердце схватилась. Игорь заревел – Славку жалко, Олег еще держится, видит, что вроде она медведя не боится. Даже Морица притихла – как вожжи от тройки лихой из рук выпустила. Княжна привыкла сама наперед придумывать, чтоб потом все по ее правилам роли свои разыгрывали. Тогда ей спокойно, ежели знает, что дальше будет. А тута такое, что и не придумаешь никак. Совсем нянька распоясалась, того гляди, в пляс с медведем пойдет.
Нежданка не понимает, почто все так напугались, – ручной же зверь, несчастный, к человеку сызмальства приученный. Соскучилась уж она по нему – вот и обнимается. А сама думает, как бы Гуляш ей платок с лебедями не разодрал нечаянно, дорожит она очень тем подарком. Поднырнула девчонка под лапы когтистые, ловко от объятий Гуляшки увернулась, да платок с плеч сдернула одним движением, он в траву упал.
Тут уж все увидали платье шелковое морское, по иноземному покрою, – вырез на платье такой, что вся краса девичья напоказ выставлена. Почти никто и не заметил, что волосья у няньки короткие, косу не с чего плести. А те, кто заметил, подумали, что так оно и надо, коли в Цвелизованых землях нонче так принято.
Снова Нежданку степным жаром опалило, сбоку откуда-то Коркутхан возник, как из воздуха соткался, в руке его кинжал сверкнул. Вспомнила в один миг она, как степной дикарь скор, испугалась, что убьет он Гуляшика за доброту, за доверие к людям, да и выскочила сама вперед медведя, собой старого друга загородила.
Тут уж даже у Морицы лицо вытянулось – не ожидал никто такой прыти от молоденькой няньки – за спиной медведь обиженно ревет, на дыбы поднимается, перед лицом кинжал острый сверкает, а девка бесстыдная ханскому сыну в глаза смотрит, подбородок вверх тянет да улыбается.
Поняла уж потом Нежданка что сотворила, – навстречу Коркуту прыгнула, почти вплотную к степняку придвинулась, дышит тяжело, да, еще в этом платье соромном – все видят, как грудь ее вздымается да опускается.
Даже Коркут от смелости ее опешил, на шаг назад отступил – не привык он с такими девками, что с медведями хороводятся, дел иметь, – не постичь ему, видать, никогда светлой русской души да потемки на ее задворках.
– Славка, убегай, – захныкал малыш Игорь. – Прячься под стол!
Сам скатерть, петухами расшитую, задрал – место, куда прятаться показывает.
– Спасите Славку! – Олег малиновым, что за воротами стояли, закричал. – Сюда! Скорее!
Да, куды уж там докричаться.
Еще бубен какой-то тоненько на одной ноте звенит – нагнетает. Телепень спиной к медвежьим пляскам стоял – не видал, что творится, – знай, наяривает, бубном махоньким крутит – ледяное серебро меж рябинками рассыпает.
– Уберите медведя! – заревел Прозор скоморохам.
Жердяй бы и рад, да не знает с какого боку подступится. Кинжал острый у степняка до сих пор в руке зажат, высоко для удара занесен – боязно. Коркут, как поднял руку, чтобы медведя в сердце заколоть, так и стоит остолбеневший.
А девчонка что творит… Уловила Нежданка мимолетное смятение степного коршуна, да решила с ним поквитаться за давешнее. Схватила горсть малины с блюда у чашника-истукана и пошла с Гуляшей танцевать – тоже высоко руку держит, тянется медведь к лакомству, на задних лапах идет. Дает она ему по ягодке, а сама вместе с ним кружится вокруг Коркута – с места двинуться не пускает.
Тут уж все вроде поняли, что беды не будет, смотрят, раззявивши рты, что дальше станется, а кто и за вепрем в меду потянулся – на пиру все ж таки сидят. Лавку упавшую назад воротили да снова по местам рассаживаются. Уж заспорили, кто где сидел, – не до медведя стало. На пиру угощаться надобно, не шибко отвлекаясь, а то все перепела с брусникой перед твоим носом разлетятся.
Коркут замер – боится резкое движение сделать, чтобы медведь на девчонку не бросился. А получается, будто девка с косматым зверем в плен его взяли – заморочили своим танцем, ноги оплели, двинуться не дают.
Тут уж Жердяй подоспел, передала ему Нежданка косолапого, разжала ладонь да скормила Гуляше оставшиеся ягоды. Коркут, наконец, опомнился, да метнул со злости кинжал в ближайшую рябинку. Воткнулся клинок острый в дерево, задрожал – тут снова все ахнули.
А Нежданка развернулась к Коркутхану да взглядом на свой платок в траве показывает – подними, мол.
Прямо в глаза смотрит. И откуда та дерзость в ней взялась – сама не знает. Надышалась, поди, жаром степным. Очень уж прикрыться лебедями хотелось, да не наклоняться же ей самой в соромном платье за тем платком. А кого еще попросить?
Улыбнулся Коркут – скривил губы, взгляд от девки не отводит, присел на одно колено, платок, не глядя, поднял да протянул. Дернула она с силой, да ткань тонкая легкая долго струилась – из его жилистой руки в ее ладошку перетекала. И все это время они смотрели друг другу в глаза, никто взгляд не отвел.
Гости уж снова чарки поднимают, им не до страстей меж нянькой и княжьим пленником. Прозор скоморохам велел медведя к дереву подальше привязать и больше с ним к гостям не подходить. Белояру маменька пот со лба утирает. Не ожидал он красоты такой под платком с лебедями узреть. Да, и медведя испужался.
Морица притихла, губу закусила – много бы она отдала за то, чтобы на нее кто так смотрел, как Коркут в сторону няньки зыркает. А Славка – та совсем бедовая – с огнем играет. Ну, уж, поди, доиграется скоро.
Урюпа по началу не понял, почему Балуй ему рот зажал, когда скоморохи в няньке Озара разглядели. Не сразу признали, а – как с медведем в пляс пошла. Да, Балуй уж объяснил всем доходчиво, но слова те в бересту не нацарапаешь, не годятся они для книжек и через тысячу с гаком лет.
Весь вечер перед сном Славка рассказывала княжичам про то, как брат ее Озар скоморохом стал, как научился медведя не бояться да ее, сестрицу, научил. Вот уж бывает у людей такая жизнь, что любой сказки поинтересней да пострашнее. Шибко малые ее просили – уж откликнулась, рассказала Где правду не могла открыть – там уж присочинила.
Пировали гости в терему до самого рассвета, да не все так долго за столом оставалися.
Глава 43. Море волнуется три – на месте, лунная цапля, замри!
Уложив Олега с Игорем спать, Неждана вернулась к себе в горенку. Не забыла о ней княгиня Рогнеда, даже в такой день не забыла, – на постели стопкой лежали новые рубахи на выход и сорочки нательные, два передника да платки на каждый день. Надела девчонка самую тоненькую сорочку – жарко сегодня слишком, да спать собралась ложиться. Тут что-то ей не понравилось за дверью – замерла и прислушалась. Ничего не слыхать, от того неспокойно сделалось.
Терем весь от – крыльца до острой крыши из дерева сложен – стены бревенчатые, полы дощатые. Дерево – живой материал, вот он своей жизнью и живет. То доска какая усохнет – щель появится, то тут скрипнет, то там на свой лад запоет. Выучила уж Нежданка все голоса на втором этаже рядом со своей горенкой, рядом со спальней княжичей, к шагам завсегда прислушивается. Вернее – оно само как-то слышится. Привыкла уж чутко спать на постоялых дворах.
Прямо подле ее двери доска скрипучая – наступят на нее, и она недовольно загундосит, как старуха простуженная.
Чуть дальше доска вздыхает, что красна девка, которой сызнова медовый пряник на чужом празднике не достался. Щель рядом – там ветер гуляет. Шагнут на доску, она ниже продавится – засвистит ветер погромче, да и вздох сразу слыхать.
Со стороны спальни княжичей две доски-трескучки, на какую ни ступи – звук, как хворост в костре горит. Так уж, коли кто идет по терему слева направо, то слышно сначала скрип, потом вздох, потом треск. А, коли идут справа налево, то все в обратном порядке повторяется.
А вот, ежели, как сейчас, скрип слышно хорошо было, а до пряничного вздоха не дошло – так то одно только значит – кто-то подошел к Славкиной двери и там стоит. И почто стоит? Чего замышляет?
Да, кому ж такое понравится? Вздохнула девчонка устало заместо той доски, что упрямо молчит, накинула на плечи платок с лебедями, до коленок им обернулась, да отворила. Мало ли, кто там. Вона дверь в горенку к княжичам совсем рядом, мож, опять злыдня какая по детские души пришла.
За дверью стоял Белояр. В правой руке он держал тесак, которым давеча курам головы на заднем дворе рубили. Кровь птичья на широком лезвии запеклась, отмыть не успели, – так и стащил Белоярушка то орудие у младшего поваренка. Захотел он, как степной дикарь, девчонку с ножа из своих рук кормить, страсть, как понравилась ему та забава опасная. Видел, как девка перед Коркутом трепетала, – завидки взяли. Вот и скрал на кухне нож, какой уж получилось. Ну, а чтоб помыть его – то в голову не пришло, чай, для такой грязной работы чернавок придумали.
Белояр да с окровавленным тесаком – от зрелища такого Нежданка невольно назад отпрянула, в горенку свою. Да дверь затворить не успела – гость незваный за ней шагнул. Тут уж только она разглядела, как он, подбоченясь, держит в другой руке цельную царь-ягоду. Видать, не все гостям на пиру порезали, что-то Зимава и оставить велела. У Белояра кафтан красный с зелеными вставками по бокам – арбуз с ними почти сливается.
– Давай, девка, я тоже согласный, – с порога заявляет этакая царь-ягода в нарядном кафтане.
Ох, устала Нежданка сегодня, о чем чужой жених толкует, понять не может.
– Коли уж ты хошь, так и я тогда не прочь… – дышит на нее селедкой с луком Белояр.
А луковый запах Нежданка давно не выносит – с тех пор, как Досада овечьими ножницами ей косы кромсала да смрадно дышала в лицо.
«Арбузом что ль поделиться хочет?» – думает девчонка. Да, сама понимает, что вроде не с чего.
А Белояр пузом на нее наступает, дальше теснит. Горенка у няньки небольшая, три шажка от двери – и в окно упрешься. Глянула Нежданка через скло на двор, а там Коркут кинжалы метает. Старый щит дружинника на рябину приладили, в нем уж с десяток тех кинжалов торчит. Ладно уж – не в дерево живое, как давеча.
Подле Коркута Морица да другие девки нарядные, что в гости в терем понаехали мотыльками вьются. В ладоши хлопают, от восторга повизгивают, как будто кто гусли старые неумело за струны щиплет. И почто так невыносимы те звуки – Нежданке не понять. Отчего злая ревность черным дымом степным глаза разъедает? Что за чудеса такие – и Коркут злит ее, хоть медведем реви, и девки подле него – еще пуще под ребрами когтят.
Вон уж одна из них глаза степняку своим платком узорным повязала, а тот все равно метко кинжал в щит воткнул, чай, шагов с пятнадцати. Засмотрелась, было, на такое диво Нежданка, да тут Белояр совсем ополоумел и пузом своим арбузным ее вплотную к окну прижал. Пыхтит, как похлебка гороховая в котелке у Ванды. Булькает чего-то, что тот водяной из сказки, – неразборчиво.
Сосредоточилась Нежданка, проморгалась, от Коркута с девками отвлеклась, да лисой ловко вывернулась, прям из рук Белояра утекла.
Слова, что он твердит, вроде услышала, а смысл все одно ускользает – сквозняком вытягивает, не иначе.
– … А что косы у тебя нетути, то мамкина печаль, мне оно и без надобности, – губу трубочкой складывает и к ней тянет. – Чай, у девки не коса самое сладкое…
– Чай, девка – не малина на блюде, – со смехом вторит ему Нежданка – не пряник медовый, чтоб ее на вкус распознавать, не царь-ягода диковинная.
– Ты моя ягодка лесная, мой пряничек мятный, мое яблочко наливное, два яблочка… – скороговоркой частит. – Дай пригубить той сладости… Отведать свежести твоей – страсть как хотца… В Цвелизованных землях завсегда так заведено, чтобы жених…
Уж и не думала, что в терему такие дураки бывают. Поняла, наконец, почто явился. Откуда ветер дует, тоже ясно – Морица науськала. Сам Белояр Цвелизованные земли даже на карте у писаря не видал.
Что за день сегодня такой – сплошные напасти.
Заскочила на кровать, к стене прижалась, – уж одумается, поди, чужой жених – дальше не полезет. Куды там! Совсем дурак. Нож обронил, арбуз под кровать закатился, кафтан расстегивает и полез на карачках перину девичью на приступ брать, что крепость вражескую.
– Согласный я тоже, – твердит свое и прет поросей, похрюкивает, – Уже два дни как согласный, едва дождался радости такой…Еле пир весь высидел… В Цвелизации не зазря те порядки установлены…
Девчонка легкой птичкой с покрывала упорхнула, да к окну сызнова подскочила. А там Коркут, все еще с повязкой на глазах, щит кинжалами дырявит. Все – на потеху Морице-мокрице старается да сестрам ее двоюродным, троюродным и какие-там еще в княжьих семьях бывают. В крестьянской избе после двоюродных считать перестают, там и родных всех не упомнишь.
Как назло, никого больше не видать, хоть бы мамка-нянька какая прошла, уж Славка бы ей в окно помахала – на помощь позвала. Да, хоть бы малиновый с факелом оборотился, уж и его бы помощь сгодилась, чтоб хмельного Белояра и к Зимаве спровадить.
Кричать же не будешь – за стеной малые спят, напугаются еще. Они и так сегодня с медведем страху натерпелись. На крик, поди, весь терем сбежится, да, знает уж Нежданка, что в делах таких завсегда девку виноватят. «А почто пустила?» – с нее спросят.
Белояр уже с перины на пол кувырнулся, и к няньке теперь на коленках ползет, кафтан уж совсем у него расстегнут, рубаха исподняя выбилась – срамота какая. Того гляди и порты стягивать начнет, не было еще такой печали.
Вперилась она взглядом в затылок Коркуту, да заорала про себя его имя, громко, оглушительно, что было мочи, да так, чтоб никто, кроме него, не услыхал.
В тот же миг сорвал с глаз повязку степной дикарь, да на окно няньки обернулся. По ужасу в Славкиных глазах понял, что помощь ей нужна. Некогда уж было разбираться – лютые враги они друг другу, или одним огнем их жжет. Страсть она тоже не выбирает, где ей разгореться. Коли сразу с двух сторон степь запалить, там такой пожар может выйти… Все живое сгубит, горизонт черным дымом затянет до самой радуги – уж хорошо то знал ханский сын.
Влетел он в терем черной тенью, малиновые, что для охраны приставили с той стороны, где спаленка княжичей, и понять ничего не успели. А уж, когда Морица с другими девками за степняком поспешили, – тех уж на пороге остановили. Приказ суровый Прозором был дан: «Никого!» Рассмеялась Морица малиновым в лицо – Коркутхан в терем бросился – не заметили, а княжну ночевать в свои покои не пускают. Вот уж дураки королобые, – думать надо хоть маленько, как приказы толковать. Да, пошла обратно за стол праздничный, – может, еще чем позабавят сегодня.
Пока на пиру ей вроде весело было. Даже не ожидала Морица от тоскливого народного праздника со скоморохами такой потехи. Вона как Царевна-Лебедь доморощенная с черным Коршуном степным при всех бились. Воздух меж ними шипел, как перед грозой.
А самое интересное уж, поди, только завтра ей Белояр-дядюшка расскажет – поделится своими подвигами на нянькиной перине.
Когда Коркутхан ворвался в горенку, в самый раз получилось, – еще бы чуть и опоздал. Белояр девчонку облапил похуже медведя, да в сторону кровати в угол тянет. Сорочку уж на ней порвал, и платок на пол сброшен. Не хватает у Славки сил с этаким кабаном сладить, задыхаться начала.
Сзади степной дикарь на младшего брата князя набросился, локтем шею ему зажал, кинжал к горлу приставил. Одно только слово сказал негромко, отрывисто: «Уходи!»
У Белояра ноги со страху и подкосились. Вся эта туша расхристанная со спущенными портками на пол не грохнулась только потому, что Коркут за шею крепко держал. Он его и выволок из девичей спальни. На пол уж за дверью бросил.
– К мамке беги, уд застудишь, – так сказал, что повторять не пришлось.
Белояр уж припустил, торопился и спотыкался – доски в полу под ним трещали от тяжести. А ему казалось, что весь терем над ним смеется, хохочет в спину. На бегу тесемки на портках затягивал, губы дул обиженно. Все ж он делал, как Морица подсказала, старался, а ничего не вышло. Девки у нас просто еще не доросли до Цвелизованных традиций – деревня дремучая.
Прежде, чем уйти, Коркут все ж успел полоснуть по няньке взором бесстыдным. Замерла девчонка в рубашонке одной посреди горенки, шитье на груди комкает – прореху большую обеими руками прикрывает. Босая, – пальцы ей, видать, Белояр сапогом отдавил, – стоит Славка, как цапля, на одной ноге, вторую назад завела, да об лодыжку трет придавленные пальчики. Луна девке в спину светит, вся сорочка ее тоненькая – на просвет, да Славка об том не догадывается. Улыбнулся криво степной лихач, смерил взглядом красу нагую, да к себе пошел.
Уж сколько насилия над бабами Коркутхан видел во время набегов – не обсказать. И не удивишь его вроде голыми девками. А все ж эта какая-то необычная, не такая, что прочие… Али он сам другим в терему стал?
И в набегах не любил Коркут девок и баб силком брать – в родных избах, на глазах у родителей, у малых детушек, когда проклятия тебе сквозь слезы и кровь кричат. Других не останавливал – то их добыча, им с теми проклятиями жить, да недолго обычно выходило. Все равно ему как ханскому сыну тянули в шатер самых красивых пленниц. Ну, в шатре – хоть не на пожарище.
Не смотрел он в глаза, не спрашивал имена, не запоминал лиц и голосов. В памяти оставался только их страх, беспомощность и отчаяние, покорность рабская. Смелые раньше заканчивались, бились до смерти – до шатров не доезжали.
А эта, видать, тоже из смелых будет – давеча в упор смотрела, взгляд не отвела. Ровней мужчине себя считает, еще пугать его медведем вздумала. Хотелось ей прям там на месте шею белую свернуть, чтоб перестала улыбаться в лицо, подбородок не задирала выше терема.
Почему на помощь ей пришел, как крик безмолвный услыхал? – сам не знает. Брату князя из-за няньки кинжалом грозил, – чай, прознается мамка Белояра – Владивою нажалуется. И почто так рисковал, сам из милости живет? Не было на то у Коркутхана разумных ответов.
Лишь девчонка эта лохматая и нагая в рубашонке из лунного света, цапля длинноногая в терему, так и стоит перед взором – дышит тяжело, губы облизывает. А смотрит все равно смело, очи в пол не опустила. Как уснуть теперь?
Хотел бы он то изведать, каково это, чтобы девка не боялась, а любила – страстным огнем горела. Да, куда уж теперь… Любовь – то дар свободным и сильным, а он сам пленником живет – без шатра своего, без степи, без надежды в родные края вернуться.
