Текст книги "Неждана (СИ)"
Автор книги: Ника Родникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)
Глава 60. Оглушительно тихо…
Плеснул он ей в лицо ледяной водой, да пуще прежнего та кричит. Ярость его обуяла, от того, что неподвластна девка ему, не знает он, что с ней творится, да как с тем совладать.
Раньше бы просто сдавил горло, шею свернул, чтоб замолчала. Да, не сумеет уж так – рука не поднимется. Любить научился.
Потом зачерпнул еще воды, теперь напоить вздумал. Отмахнулась с силой, разбила кружку об печку. Вдребезги!
Тогда зажал он себе уши, чтоб не слышать дикие крики, но от них все одно в избе не спрячешься. Накинул узорный кафтан да и вовсе в лес убежал.
Она успокоилась сама еще до рассвета. Всхлипывала долго, у окна сидела, его ждала. Потом замерзла, спать захотела – сил совсем не было. Заползла под черные шкуры. Там запах его степной остался – дурманит, сил нет, не надышится им никак.
А потом побежали табуны за горизонт, распускались в ее снах цветы диковинные, шелками чужая земля под ногами стелилась…
Проснулась Нежданка поздно, в избе уж светло стало.
– Коркутхан, – позвала.
Да, никто не откликнулся.
Долго сидела на полу, укрывшись шкурами, волосья прибирала да чудно в узлы путала. От каждого шороха вздрагивала. Решила снова кашу варить, мясо копченое ломтями нарезала, его ждала.
За дровами что ли ушел? На охоту? Кажется, вчера она видела три колчана со стрелами на стене, а сегодня их там только два и один гвоздик пустой.
Беспокоиться начала, когда уже притулилось солнце алым боком к лесу на дальнем холме. Случилось, может, чего? Вышла на порог, долго смотрела вдаль на елки в снегу. Тихо… Как оглушительно тихо…
Ночью Нежданка спала тревожно, несколько раз вскакивала, бросалась к оконцу. Да, там ничего, окромя звездного неба да хвойных макушек не видать.
Как второй день прожила одна, уже плохо помнила. За окном валил снег. Весь день летели снежные хлопья, всю ночь, да следующий день до самого вечера.
Как снег закончился, к вечеру третьего дня она перестала ждать Коркутхана. И как же это было неимоверно сложно – признать жесткую простую правду. Он ее бросил. Оставил одну в этих лесах. Он за ней не вернется.
И за-ради этого человека она сломала свою жизнь…
Хоть бы уж малиновые тогда поспешили… Али люди лихие… Хоть кто-нибудь! Все одно погибель скорая ее ждет, пусть уж быстрее тогда. Мучительно ждать, когда знаешь все наперед, что будет.
Следы снегами замело, не иначе. Трудно через лес пробраться, даже лихим людям трудно. Сколько же еще ей ждать, когда найдут ее для расправы?
И на четвертый день никого в охотничьем домике не появилось. А она уж два дня не ела, со шкур черных не вставала, в беспамятство проваливалась. Даже смерть не может ее забрать по-простому, истязает жестоко, томит ожиданием…
К вечеру четвертого дня уж видения наяву начались. Детство горестное вспоминалось, да все самое пригожее память в душе оставила, а злое запрятала куда, снегами укрыла…
Сказки веселые темнота ей рассказывала голосом деда Василя, взлетала Нежданка на качелях высоко, ветер голые пяточки щекотал. Свистульки ее расписные пели на все лады…
Козлики, утки да зайцы… И конек один, что лучше других удался, так заливался…Уж ту песенку ни с чем не спутаешь. Ваньке она конька подарила, лучшему другу да соседу Ваньке-лопоуху, кто жизнь свою за-ради нее так легко сгубил, не раздумывая…
Да, почто? Все одно счастья не вышло…
Вот уж невыносимо совсем было слушать ту мелодию, а песенка все никак не кончалась. Такая красивая, нежная, переливчатая… То ближе, то дальше звучит…То ветер да метель ее перебивают, а то сызнова где-то рядом поет, ластится к самому сердцу.
Наказание, чай, такое жестокое ей, Нежданке, боги посылают за то, что она с Коркутханом… За то, что Ваньку предала… Не сыскала… Не дождалась…
Невыносимая пытка какая, суровая. Да, уж и поделом.
Из последних сил встала, хотела сама навстречу смерти за песенкой в лес пойти, да не нашла нигде костюм скомороший черно-белый.
Спалил его Коркут в печке, в первый же вечер спалил, пока она плескалась в теплой воде. Ждал, чтобы платье морского цвета для него надела, как тогда летом на пиру… Не знала об том Нежданка, да без одежи на мороз не пойдешь.
Стала уж платье натягивать, больше нечего. А оно тяжелое, узкое, сложное, да на шнуровке… Из сил совсем выбилась, пока надела.
Упала снова на черные шкуры, снова песенку из видений слушает, волосья на палец крутит…
Вспомнила, как из-за свистулек, из-за косм ее ведьмой в Поспелке прозвали, потому уж до Града слухи докатились.
Может, правда, ведьма она, не человек? Не кричат люди звериными голосами, а в ней с рождения что-то чужое, дикое, лесное живет, да никак не обуздать ту силу…
Мож, поэтому не получается с людьми долго жить? Как ни старается – все беда одна выходит, отовсюду бежит…
Поди, в лесу ее место, среди диких зверей. С медведями проще сладить…
Устала уже ждать да бояться. Ничего уж хорошего не ждет, да, и самого плохого никак не дождется. Как же то мучительно…
Пойдет тогда что ли сама в темный лес. Чай, с волками, медведями да воронами быстрее и по этому вопросу договорится… Пока еще малиновые через снега пробьются, замело кругом лесные тропы…
Накинула на бархатное платье такую же бархатну шубу. Не шуба, так – одно название, в терему из теплых покоев на другое крылечко через двор перебежать. «Красиво, наверное, – подумала. – Ванде бы понравилось.» Да, не увидит уж никто той красоты нелепой.
Толкнула дверь плечом и вышла Нежданка из охотничьего домика в морозную ночь.
Глава 61. Встреча с Беляем
Ох, сколько снега кругом… Куда ни ступит нога, везде по пояс провалиться можно. Говорил Коркут про тропки звериные, так хоть бы где следы какие сыскать… Уж по ним тогда пойдет в лесную чащу. К медведям.
Вспомнила не сразу, что спать уж медведи должны до весны. Совсем запамятовала, как в природе заведено. Плясал Гуляш со скоморохами и зимой, и летом. Как уж он на воле? Сумеет ли приспособиться? Али снова к людям прибьется? Только бы уж добры они к нему были…
А Шубейкин как? Недолго совсем медвежонок со скоморохами пробыл, чай, хоть он не забыл, как на воле жить? Нашел косолапый приют на зиму, убаюкали Шубку метели?
Коли медведи уже спят в лесу, тогда Нежданка… Хоть к волкам пойдет! Кого на пути из зверья встретит, всем рада будет. Как же страшно совсем одной остаться, для всех чужой по свету бродить.
И мать ее не ждала, и отец сквозь Нежданку смотрел. Ванька исчез навсегда, да Коркутв лесу бросил. Из-за того обиднее всего да больнее, если рассудить. Он один из всех в любви ей признавался, кричал о любви.
Чтоб его спасти, она из терема сбежала, когда жизнь ее хоть чуточку налаживаться стала. А он бросил ее так жестоко – зимой в лес завез, да одну без теплой одежи оставил. Даже словечка на прощания не сказал…
Лишь на пару деньков чувств у него не хватило. Разве уж бывает така короткая любовь?
Видать, совсем нельзя ее, Нежданку, любить. Не для счастья, поди, она рождена, а на мучения, на верную погибель…
Может, хоть совы, волки, лисы да вороны примут ее к себе? Пусть ненАдолго, а все же не одна помрет, будет кто живой рядом. Потому как жить так уже невмоготу. Долго она с судьбой злой боролась, да всему предел наступает. Закончились силы.
Шла и шла она одна через снега. Заливалась слезами горючими, от того стыли щеки. Да быстро вымораживал сердечную водицу лютый ветер – ничего не оставалось, как душу изнутри продувал.
Думы тяжкие, жестокие сознание путали.
Несколько раз чудилось Нежданке, что видит она горящие глаза волков в темноте, один раз даже цельну стаю среди елок приметила, да все куда-то девались потом. Неужели, даже волки лютые голодные ее стороной обходят? Даже на добычу лютому зверю не годится?
Странно так снег сегодня ночью падает – справа хлопьями густо летит, дальние горки укрывает, слева над топями вьюги да метели кружат, ивовые кусты к земле пригибают. Пока не спустилась с холма, хорошо видать, что на болотах делается.
А вот прямо над Нежданкой теперь и снежинка не пролетит, и ветерок не дунет. Получается, даже буря снежная ее стороной обходит, с собой не берет. Буря – злая нянька, да быстро убаюкает.
В чем же провинилась Нежданка перед богами, что бросили ее совсем одну?! Даже смерти скорой никак не сыскать.
Да, сама уж знает, в чем виновата. Кто ж такое девке простит, что давеча с Коркутханом…
Все, нет сил дальше идти. Как вспомнила очи черные, слова его страстные, подкосились коленки. Здесь уж тогда и останется. Упала Нежданка в снег, зарыдала горько.
Темно сталось давно. Да, луна все ж таки ярко сияла в тот вечер, снег под луной серебрился. А тут как темная тень сверху упала, тучей косой наползла, последние искры света на снегу погасила. Или ослепла уж Нежданка от слез, все глаза выплакала?
Подняла она личико зареванное в синее небо. Хочется хоть разок еще взглянуть на Матушку Макошь да попрощаться.
А там… Там огромный седой медведь над ней встал, лунный свет, ветер и метель собой загородил.
Вот уж и конец ее пришел. Даже лунного света для нее боги пожалели, последний взгляд на звезды великанским медведем заслонили.
Чай, прогневалась на нее Матушка Макошь, сильно осерчала, не хочет с Нежданкой и прощаться, к праотцам проводить.
Наклонил тем временем медведь свою огромную башку и стал лбом о бархат платья тереться. Силы в нем столько… Захотел бы – в миг девчонку разодрал.
А он так бережно толкает ее наверх, чтоб в снегу не сидела, вставала и дальше шла.
Дыхание у него ледяное али вовсе никакого нет – не разобрать уж. Пар из пасти не валит, как у живого зверя на морозе. Да, кто ж он тогда? С неба звездного сошел, не иначе…
Неужели хочет медведь, чтобы шла она дальше, чтоб продолжала свой путь? Получается, и звери дикие лесные принять ее к себе не хотят? И тут она всем чужая? Даже помереть на холме не дадут и отсюда прогонят?
Куда же ей теперь?
– К людЯм меня толкаешь? – прямо уж у лобастого медведя спросила. – Нельзя мне даже помереть в лесу?
Качнул он косматой башкой да толкнул ее посильнее – в ту стороны, где дальние трубы безвестной деревеньки в небо дымят.
– Горе я всем несу и погибель, – грустно призналась. – Нельзя мне в деревню, ведьма я злая, не иначе. Кого хошь погубить могу. Да, и сама жить счастливо так и не научилась… А зачем жить тогда без любви, без улыбок да без надежд?
Замотал медведь огромной башкой, лапами затопал, снежную пыль поднимает – сердится, несогласный он.
– Да, как скажешь, – выдохнула Нежданка. – Только нет уж сил больше идти… Холодно… Замерзаю я… Не чувствую ни рук, ни ног… Да, и сердце уж три дня как в ледышку превратилось.
Замолчала, устала говорить. Подбородок повыше подтянула, последние слезки льдом на щеках застыли.
– Ты, наверное, мое последнее видение на этом свете, – улыбнуться медведю постаралась. – Спасибо, что пришел, одну не оставил… Страшно помирать одной… Не так страшно, как жить одной на белом свете… А все ж таки… Очень страшно. Коли Матушку Макошь встретишь, так поклон ей от меня передай… До самой земли поклон… За все ее благодарю…
Обняла она медведя обессиленно, да закрыла уж Нежданка глаза – на самом деле помирать собралась.
Зверь седой огромный, знай, свое ревет, мордой в лицо ее тычет, поднять на ноги девчонку старается. Не хочет отпускать, чай, и не пожила вовсе.
Да, уж как ему согреть, коли сам не живой?
Вел ее Беляй по склону холма от самой охотничьей избы. Собой, где мог, загораживал – от стаи злых волков, от лютого ветра да метелей уберег. А, коли сердце в ледышку превратилось, тут уж как помочь?
Вся сила Рода в его лапах сейчас. Готов он поднять Нежданку да нести через снега.
Да, ежели не осталось в девчонке воли жить, как уж тогда силу предков ей передать?
Пока билась она отчаянно за жизнь свою, весь Род, как мог через него, Беляя, Нежданке помогал. Шел за ее спиной, чтобы зло в страхе отступало.
Там, где сам не справлялся, боги древние на помощь приходили. Даже Матушка Макошь в зверином обличье с небес спустилась, чтобы девчонку от злой толпы в Поспелке уберечь.
Но тогда все иначе было. Тогда сама Нежданка за жизнь свою боролось. Потому и готовы были древние боги ее защищать, просьбам ее внимали.
Да, и Род по пустякам богов не беспокоил, щедро силой своей делился, что уж накопили веками предки – все отдать были готовы.
Не хватило у Даренки любви для своей тринадцатой дочки, не смогла мать ей сердце любовью наполнить, дать опору в жизни – то большая беда. Да, все ж стоял за Даренкой целый Род, и было в нем много крепких и сильных людей со светлыми помыслами, с добрыми сердцами. Все лучшее, что было в них, – все для нее.
А теперь…
Коли сама за жизнь биться перестала, тут уж никто не поможет.
Нежная тихая песенка летела издалека над заснеженными холмами.
Замела уж метель Нежданке косицы, побелело личико, иней бахромой на ресницах застыл, и сквозь зимний настойчивый ветер вдалеке пробивалась в сознание простенькая песенка. Она как последняя ниточка связывала девчонку с этим миром.
– Ванька, – прошептала. – Там Ванька… Ищет меня… Надо идти… Волки тама были… Надо уж идти встречать…
Откуда только силы взялись. Разлепила застывшие ресницы, голову подняла. Медведя за шею обхватила да встала. Плащ свой бархатный вокруг стана обернула, чтобы тепло хоть какое давал, а не под ногами у земли путался. Капюшон на морозные косы накинула, шнурок туго затянула, чтобы ветер злой не задувал.
Да, и пошла уж потихоньку на звук, – чай, слышит хорошо, откуда свистулька поет. Чутко слышит.
Как увидала фигурку вдалеке, так и побежала.
А Беляй рядом спешил, опору давал, чтоб в глубокий снег не провалилася.
Глава 62.У тетки Нелюбы
Очнулась она снова в чужой избе. Жар от печи, с потолка пучки трав свисают, пахнут терпко – летом да лекарством. Окошки слюдяные, как в Поспелке. Забыла уж, что скло в окна лишь в терему да в самых богатых избах вставляют.
Черно-белая кошка с зелеными глазами внимательно посмотрела на девчонку, со скамейки спрыгнула да побежала куды. Замурлыкала, об ноги чьи-то трется.
– Что, Марыська, соскучилась? – хозяйка спросила. – На-ка рыбки тебе, да в горенку не тяни, тута ешь.
Голос пожилой женщины, – показалось, – не старушечий еще, да уж давно не молодой, добрый голос.
– Проснулась, Нежданка? Вот уж радость кака! – сказал голос совсем рядом, где-то над головой.
Все внутри похолодело. Откуда она имя знает? Уж три года никто ее Нежданкой не звал. Да, поди, всем секретам конец приходит рано или поздно.
Вспоминалось уж, как в бреду по подушкам металась, жаром горела. Морс из чашки пила, кто-то кашей кормил с ложечки. А кто ту чашку да ложку держал, уж и не знает, расплывается все… Небось, сама себя в бреду горячечном и выдала, проболталась уж невольно.
– Кто ты? – попыталась сесть Нежданка, одеяло повыше натянула, голову задрала.
– Я-то тетка Нелюба. На хуторе ты, нету тут больше никого, не бойся, – ответила хозяйка да на глаза показалась.
Нелюба… Какое имя жестокое… А тетка добрая – то сразу видать.
– А как я тута? – Нежданка все сильнее уж беспокоилась.
– Да, принес тебя один, лопоухой такой, – улыбнулась Нелюба.
– Ванька?! – с надеждой девчонка спросила.
– Не знаю уж, не сказывал… – покачала головой хозяйка. – На порог положил таку Снегурку, попросил исцелить…
– А он сам где? – дрожащим голосом Нежданка спросила.
– Да, ушел сразу. Даже в избу заходить не стал, – ответила Нелюба.
Горько-горько Нежданка заплакала. Как уж так получилось, что ее Ванька нашелся, да снова куды пропал.
– Не реви, девка, буде из-за парней реветь, – погладила по волосам Нелюба. – Энто они пусть по тебе страдают, а ты им улыбайся, да в прятки играй. Сами сыщут, коли нужна.
И от слов таких простых да мудрых и беда Нежданке показалась не так велика, не со снежную гору. И, правда, – знает Ванька теперь, где она обретается, значит, снова найдет. Ежели захочет…
– Где я? – спросила.
– Да, на хуторе – сказала уж, вот чудная, – улыбнулась Нелюба. – Семь верст от Кузовков в праву сторону, коли по княжьему тракту из Града скакать.
От упоминания о Граде, о княжьем тракте враз настроение у Нежданки испортилось.
– А в Граде что? – осмелилась, спросила.
– Откуда ж мне знать, что там деется, – тетка Нелюба только рукой махнула. – Ко мне уж две седмицы никто не заезжал, окромя Ваньки твоего. Да, и тот «Спасите Нежданку!»– прохрипел и сам в темноту сгинул. Не успела с ним о новостях в Граде потолковать.
Посмотрели они друг на друга да засмеялись тихонько. Нежданка сразу закашлялась.
Две седмицы?!! Да, не может такого быть, чтоб сразу две седмицы из памяти напрочь у человека выпали.
– Давно я тута? – Нежданка, отдышавшись, спросила.
– Двенадцатый денек, коли точно знать хочешь. – улыбнулась тетка Нелюба. – Прибирай волосья давай, сейчас щей налью, уж похлебаешь сама. Справишься?
Нежданка торопливо закивала, начала космы лохматые назад от лица убирать. Уж каки ручки у нее тоненьки сделались… Как заметила, к лицу поднесла да разглядывать стала. Венки синие везде просвечивают…
– Можно мне зеркальце? – слабым голоском попросила.
– Опосля, – Нелюба откликнулась. – Уж поедим сначала, а то щи стынут.
Нежданка послушно склонила головушку.
– До стола, мож, дойдешь? – поинтересовалась хозяйка.
Попыталась Нежданка встать, да все вокруг поплыло. Не нашлось силенок для такого простого дела.
– Лежи, лежи, – подскочила тетка Нелюба, поддержала. – Значит, рано еще тебе вставать. Да, коли уж очнулась, то теперь быстро на поправку пойдешь. Есть хорошо станешь, так и сил скоро наберешься.
Глава 63. Самая страшная глава
«Вот чего?! Чего ей не хватало?!!» – Прозор в ярости ходил туда-сюда по своим покоям.
Доски в полу стонали от такого напора.
После бродячей жизни со скоморохами в терем покликали, скандал со свистульками сделали вид, что забыли, сама княгиня расположение свое девчонке выказала. И платья тебе нарядные, и кушанья разносольные, и горенка своя, и работа пустяшная – сказки малым детушкам сказывать.
А она вона как… Всех вокруг пальца обвела. Княжну в амбаре закрыла, костюмы в мыльне из-под носа у ключницы стянула, медвежонка дикого не побоялась – с собой взяла, Степняка в день праздника из Града через ворота белым днем вывела! Так приметну людину!!!
И по росту, и по стати, и по голосу, и по роже, даже по привычкам уж все его давно знають. А все одно – увела. Да, так хитро, что и догнать не смогли, когда хватилися. Энта лохмата башка уж все продумала.
Клянутся стражники с главных ворот, что скоморох длинный лягухой плясал всю дорогу до синего леса. Ханского сына скоморошьим пляскам научила?! Чума, а не девка!!
Все понимал Прозор, крепко на земле своими ногами стоял. Как порядок в княжестве строить, как власть в кулаке держать – такие хитрые премудрости ему давались лучше, чем другим.
Да, вот одно у него никак голове не укладывалось. Как бабы да девки со своими любовями чудить начнут – тут хоть «Караул!» кричи. Вся стройна логика мужская враз кривой поленницей в бок съезжает, изнутри разваливается. И уже как будто тута не терем княжеский, а игра в бирюльки на заднем дворе меж чернавками.
Даже страшно в таких случаях Прозору становилось. Понимал он ясно, что, коли любовь в дела впутается, тут уж все непредсказуемо дальше – все планы государственные по кочкам понесет. Хоть бабу каку хитровывернутую в помощницы нанимай по энтим вопросам… Дык, такая баба в терему первая начнет свои козни строить, заговоры плести, потому и не терпит Прозор в тайных делах никакого чужого вмешательства. И никаких баб!
Вспомнила заговор Зимавы, пот со лба утер. Без Славки бы едва ли справился бы. Таки маленьки подробности, как мокрые шишки, вряд ли бы приметил. Запросто арбузами бы в гриднице потравила всех княжеских братьев, коли б девка цоканье подковки на сапоге малинового не услыхала.
Ладно, от одной беды девчонка их спасла, зато другу беду, такую страшную, сама накликала.
И что теперь?
Как растают снега ждать полчища степные Кайдухима у наших южных застав?
Зиму степняки не любят, непривычные к ней, от нашей зимы у них даже кони дохнут.
Зато уж весной… Беда будет весной страшная, запылает родна земля от южных границ до самого терема.
Поди, ничем уже не остановишь. Чай, добрался Коркутхан до шатров степных – весь путь его уж Прозор проследил.
Последнего коня у лихих людей в Зеленых Печенках чернявый степняк свел, оттуда до узорных шатров полдня пути. Вряд ли уж что его остановило на той дороге, коли такой сложный путь преодолел до этого.
Только вот все сказывают, что один степняк был – и в Разгуляе, и в Добринке, и на хуторе, и в Архаровке, да в тех же Печенках по одной лошадке он у лихих людей сводил. У хутора видели, как один по мосту скакал, от Печенок степняк в черном платье узорном один по полю летел.
Куды ж Славка делась? Или как там ее… Нежданка что ли?
Обманул, видать, девку Коркут, распознал в ней разум ясный да чуйку звериную. Задурил девчонку башку любовями да страстями.
То вторая сложная загадка для Прозора была. Уж много лет ищет он на нее ответ, да никак не находит. Как самые умные девки такими дурами себя кажут, ежели любовь у них случается, али замуж позовут? И по астролябии про звезды читать умеют, к примеру, а замуж за Белояра соглашаются пойти. Вот как?
Ловко просчитал степной змей, что Славка уж придумает, как домой ему добраться.
Наплел девке пустое о вечной любви, сердце разбередил, разум затуманил… А много ли сироте бесприютной надо?
Да, на то все девки ведутся. Даже бабы до старости в те сказочки верят… Вот же дуры божевольные! Легка добыча для разных Звонил. А уж мудозвонов тех нонче развелось… Хоть граблями греби, как яблочну падалицу по осени.
Дальше, поди, спортил девку Коркут да шею ей свернул в придорожных кустах, чтоб обузой в пути не тянула. Правда, не сыскали пока тело нигде, да уж по весне все найдется…
– Там такое! Такое!!! – вытаращив глаза, влетел в покои к Прозору предводитель факельщиков Своерад.
Не звал его сегодня, сам ворвался. Пост на главных воротах без разрешения оставил.
«Да, что уж там такое?» – грозно нахмурился Прозор. Коли пустячное дело, велит наказать за самовольство, чтоб другим неповадно было.
– Вота! – дрожащими руками бросил Своерад на пол кусок рогожки, а сверху шелковый черный мешок поставил.
Не простой мешок, золотом шит, узоры на нем степные, да каменья черные драгоценные сверкают.
Клубок змей что ли в терем прислали? Да, уж точно ничего хорошего покласть вовнутрь не могли. Шнурок витой шелковый уж развязан. По бледной роже Своерада понятно, что под узоры в мешок заглядывал. Значит, не змеи там…
– К городским воротам ночью, видать, подкинули, сыскали мы недавно, – запинаясь Своерад шепчет.
Энто тот самый Своерад, что орет обычно так, что скло в терему звенит?
– Да, что уж там? – мрачно спросил Прозор. – Не томи.
Своерад как прилип к полу, с места не двинется.
Потянул уж сам Прозор шелковый шнурок на мешке, не дождался помощи.
Ой, как сердце прихватило…
Отпрянул Прозор назад, да на лавку сел, испарину с лица рукавом вытер. Не вспомнил про белые расшиты платочки – куды уж энти этикеты Цвелизованные соблюдать, коли тут такое… Далеко нам еще до Цвелизации, ежели вона что в посылках князю шлют.
– Коркут? – прохрипел Прозор. – Его башка?
– Так точно! – уже посмелее доложил Своерад. – Все наши степняка признали.
– Доехал, видать, до шатров, судя по шелкам, – Прозор уж понял. – Свои его… А за что?
Упер он взгляд в стену. Мыслю таку сложную старался до нужного ответа сам докрутить. А Своерад подумал, что с него спрос.
– Не могу знать, – завопил. – Токмо там еще записка была.
– Кака-така записка? – поворотил голову Прозор. – Все уж докладай сразу. Еще что?
– А энто все, – замялся Своерад, снова громкость голоса заметно убавил. – Вона только башка да записка на пергаменте чужими письменами накорябана. Больше ничего и не было.
– Записка где? – устало выдохнул Прозор.
Своерад протянул каку тряпицу, всю кровью черной перемазанную.
– Вона та пергамента, – доложил. – Токма она уж внутри мешка была, да вся заляпана… Не знаю, уж куды таку покласть можно…И держать тяжко – прям руки жжет, ажн через тряпицу.
– На лавку вона клади, – Прозор распорядился. – Да, беги на башню писаря кликай.
Когда писарь в покои Прозора спустился да мертвую голову посреди горницы увидал, первое, что он сделал – в обморок хлопнулся. Прямо – ничком об пол, подхватить не успели.
Распорядился тогда Прозор башку в мешке на мороз нести, прикопать где на дворе в снегу, да никого не подпускать, покуда лекарь из Раздольного не явится, о причинах смерти не доложит.
Ожегу-писаря водой студеной отпоили, к стеночке в углу притулили. Велел ему Прозор пергаменту из мешка читать, больше никто в терему по-степному не кумекает. Только Ожегу Коркут цельный год учил.
Увидал писарь кровищу на пергаменте и снова чуйств лишился. Тогда уж распорядился Прозор бочку с водицей студеной к нему в покои закатить. Из той бочки сразу ковш ледяной воды писарю в рожу плеснули, так он опять в себя вроде пришел.
– Чай, не девка, чтобы по два раза на день в обмороки падать, – пригрозил Ожеге Прозор. – на службе ты у князя, в делах сурьезных покликали помогать. Читай!
Не дослушал его писарь, снова на пол без сознания рухнул.
До чего нежные слуги таперича пошли, – уж по-настоящему разозлился Прозор. Чуть на вершок образованности, и уже все – тонкая душевная организация, обмороки и припадки. И что за молодежь така чахлая родится?
Велел Своераду к ключнице бежать, травы какой забористой попросить, чтобы сильным духом ядреным дух писаря укрепить. Чтоб трава та не позволяла в обмороки падать, а уж, коли упал, чтоб в сознание быстро возвращала.
Иначе энтак до вечеру не приступим к прочтению пергаменты. Еще разок упадет неудачно писарь, сотрясение мозгу получит (или чего уж там у него в башке), кто тогда читать степные письмена станет?
А ключница обиду что ли каку затаила, да и прислала в ответ вместо травы головку чеснока.
Рубанул Прозор чеснок вдоль, чтоб дух сильный пошел. Велел уж Своераду писаря за шиворот крепко держать, не давать падать на пол в беспамятстве. Терять сознание начнет – так чеснок под нос совать.
Так, значит, они втроем и приступили к прочтению пергаменты.
– Возвращаем в терем голову предателя, – дрожащим голосом начал читать Ожега. – Не сын мне боле Коркутхан.
Снова рукавом пот со лба Прозор утер.
– Доехал, значит, до родных шатров, – задумчиво вымолвил. – Так я и думал… Да, неужто отец родной, сам хан Кайдухим распорядился сыну любимому голову рубить?
Как про отрублену башку писарь услыхал, так сызнова падать начал. Да, уж Своерад не растерялся, крепко за шиворот держит, чеснок под нос сует. А сам… Его бы кто за шиворот подержал сейчас – не отказался бы главный факельщик от такой дружеской поддержки.
– Дальше читай, – Прозор велел.
– Не мог наш сын давать обещание от нашего имени – от имени хана, – наморщил лоб Ожега да прочитал.
Тут уж ему еще ковшик воды ледяной понадобился. Своерад незаметно после писаря и себе в рожу плеснул из бочки полковша.
Прозор на них обоих посмотрел да просто опустил свою седу башку в бочонок с ледяной водой. Снова выпрямился, течет уж водица студеная по усам, по бороде, на платье дорогое, серебром расшитое, за шиворот затекает, даже в левый сапог попала… Хорошо-то как!
– Дальше читай, – Прозор велел. – Како-тако обещание? Не понимаю уж ничего.
– Не мог наш сын давать обещание от нашего имени, – повторил Ожега.
Вздохнул. Читать продолжил:
– Миру меж нами не бывать, мирну грамоту не подпишем, мы Кайдухим, хан Тюльпановых Степей до самого Горизонту и на тыщу верст за Горизонт во все стороны до трех морей….
Видать много там еще географический описаний было, да Прозор уж сам остановил на энтот раз.
– Погодь, – сказал.
Каку-таку мирну грамоту со степняками? Даже в самых смелых мечтах не мог себе такое Прозор представить, чтобы мир со степняками заключить, да подписями тот договор скрепить.
Тут пока Китайну торгову грамоту подписали, со всех семь потов сошло. Полгода переговоров и препирательств с китайным советником. По кажной закорючке седмицу спорили. Два десятка толмачей сменили. Счет в шахматах уж 449:445, в его, правда, Прозора, пользу.
Так то простая торгова грамота была, котору сама Китайна имперя предложила. Да, нам тоже выгода велика от того договору светит на тыщу лет вперед.
А тут мирна грамота со степняками… Да, кто уж такое удумать мог? Что за человечек отчаянный с бурным воображением, лекарем не досмотренный?
– Не мог же Коркутхан сам предложить хану Кайдухиму мирну грамоту с нашим князем подписать? – уж скорее у себя самого Прозор спросил.
Своерад с Ожегой только плечами пожали.
– Начало зачитай мне сызнова, – Прозор велел.
Что-то вдруг промелькнуло в мозгах, да сразу не уловил.
– Возвращаем в терем голову предателя… Не сын мне боле Коркутхан… Не мог наш сын давать обещание от нашего имени… – понуро читал Ожега.
– Остановись тута! – Прозор распорядился.
Стал комнату шагами мерить.
– Получается, Коркутхан обещание кому-то дал… – начал вслух рассуждать Прозор. – О мире что ли меж нашими землями обещание? – сам удивился он.
– Выходит так, – пожал плечами Своерад.
Конечно, чтоб таки дела важные решать, не с предводителем факельщиков совет держать следует. Энтому только писаря за шиворот держать доверить можно.
Да, коли Своерад уж здесь, хоть ему сказать… Кого еще тут покликать, в тайну таку посвятить? – пока Прозор не решил.
– Дальше читай, – распорядился.
«Кому ж обещание? – сам подумал. – Кто в такие дела важные вовлечен?!»
Да, не вовлечен князем али Прозором, а сам как-то влез, по своей воле втиснулся.
Нет, надо все-таки у князя спросить, мож, он какое обещание с Коркутхана взял?
– Дальше читай, – писарю тем временем повторил.
– А тута все уже, – хмуро Ожега откликнулся. – Дальше только про тюльпаны, моря и горизонты.
– Ладно, ступай… – велел Прозор. – Нет, погодь.
Писарь вопросительно посмотрел.
– Все, что ты мне перевел с тюльпанового языка, перепиши аккуратно в бересту нашими буквицами, – приказал, – Да, прямо срочно! – уж добавил.
– Своерад, как управитесь, чернавок кликай полы и лавку намывать да проветривать в покоях после мертвой башки, – хмуро главному факельщику велел.
Сам уж к князю собрался на серьезный разговор.
Своерад тут же бросился выполнять приказ, писаря отпустил ненАдолго, так Ожега сызнова по стене бревенчатой сполз, все позвонки громко пересчитал.
– Управитесь как… – Прозор начало распоряжения Своераду повторил. – Пусть сперва в бересту нацарапает.
Что за беда с этими подданными – то не дослушивают, то к концу приказа уж начало забывают. Как тут править мудро да справедливо? Особенно, когда таки потрясения…
