Текст книги "Неждана (СИ)"
Автор книги: Ника Родникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)
Глава 64. Имена да наказы родительские
На третий день, как очнулась, Нежданка уж вставать с постели начала. На четвертый – смогла на печку залезть без помощи тетки Нелюбы. Перебралась уж туда с периной, подушками да двумя одеялами.
Отвары медовые на травах пьет, Марыську под боком у себя гладит – на поправку быстро пошла от таких сильных лекарств.
Через седмицу Нежданка уж с утра вместе с теткой Нелюбой вставала, помогать по хозяйству старалась. Да, так неловко то выходило.
Ни кашу сварить, ни опару поставить, ни за скотиной ходить – ничего девчонка толком не умела. К прялке с какой стороны подойти – тоже не знает.
Обижалась на себя, плакала. А Нелюба уж так смеялась – понять не могла, как девка крестьянская в шестнадцать годков пироги в справной печке испечь не может – то в угли сожжет, то все тесто у нее в разны стороны расползется.
– Как же ты жила раньше? – с удивлением Нежданку спрашивала.
– Да, по-разному… – лохматая в ответ только плечами пожимала.
Не хотела сказывать, как при мачехе росла, да Сорока ее ни к чему в дому не подпускала.
Как свистульки певучие лепила с утра до вечера кажный день – разве ж кому про то мастерство поведаешь? Под страхом смерти княжеским указом до сих пор свистульки запрещены.
Как мальчишкой-скоморохом в барабан по долам и весям стучала – тоже та еще сказочка. Мало кто понять правильно сможет. Скажут, что спала вповалку со всеми скоморохами, в баню с ними ходила… Да, мало ли еще что придумают.
Даже, как в терему нянькой при княжичах жила, байки взаправдашние и сказки волшебные сказывала – и то неважно все теперь. Чай, гордиться нечем, коли сбежала.
Как заговор в Граде раскрыла, то тайна великая. Не ей об том на хуторе языком трепать.
Ищут ее теперь и за свистульки, и за Коркутхана… Мож, еще за что… Хоть за Морицу, в амбаре запертую, да за то, что медведя у скоморохов свела, да, поди, и за платье с шубой бархатной, что Коркут для нее скрал.
Кто уж помогать такой девке возьмется, коли правду рассказать? Как откроется все, еще вместе с ней на плаху потянут за подмогу и укрывательство.
Так что, молчит Нежданка. Сопит обиженно, да пироги уж третий раз на дню новые лепит. Старается.
Лепит она хорошо, печет плохо. Не умеет совсем готовить, да почему-то не чувствует, как с печкой контакт наладить.
Стала уж думать, – мож, права Сорока была, нельзя ведьму к печи, к чугункам подпускать – все испортит.
– Тетка Нелюба, – решилась уж, позвала.
– Слухаю, – откликнулась та, перематывая пряжу.
– Только ты не обижайся уж, – на всякий случай предупредила. – Давно спросить хочу, не стерплю.
– Спрашивай уж, – улыбнулась в ответ знахарка. – Не захочу, так не стану отвечать.
– Каково тебе с таким именем… недобрым живется? – выпалила вопрос, что давно с боку на бок колючим ежом в душе перекатывался, спать не давал.
Оторвалась тетка Нелюба от пряжи, вдаль куда-то сквозь стену бревенчатую посмотрела.
. – Нежданка сама ты… Тебя не ждали… – усмехнулась грустно. – Важно то для тебя тож, потому и спрашиваешь…
– Просто я иногда думаю, – шмыгнула носом девчонка. – Кабы иначе жизнь моя началась, кабы мамка меня любила и как по-доброму нарекла, да хоть бы Жданкой вот… Мож, и по-другому все сложилось? Мож, жила бы в родном дому, любая бабья работа в руках спорилась, женихи бы румяны сватались. Уж пошла бы за кого… А так… Так ничего путнего не умею… С кем ни поведусь – одна беда выходит. Не могу то рассказать, да, уж, правда, столько горя видала – никому такого не пожелаешь.
Долго молчала тетка Нелюба, потому уж ответила:
– Не знаю я правильный ответ на твой вопрос… Сама хотела бы знать, да не знаю…
Долго потом молча сидели, Нелюба пряжу мотала, Нежданка кошку гладила.
– Тятька мой мамку обманул и сбежал, она брюхатая осталась, – вдруг решилась рассказать хозяйка. – Виданное ли дело то… Какой позор для девки в деревне… Да, хоть где позор, – вздохнула тяжко.
Нежданка сидит молча слухает. Сама краской от стыда заливается, да уж в Марыську носом уткнулась – прячется.
– Замуж она, понятно дело, после такого не вышла, а хотелось, чай – молодая, красивая да веселая… Плясать уж шибко любила…, – спокойно, ровно рассказывала знахарка, да вдаль куда-то, как в свое детство невеселое смотрела. – В родительской избе мамка жить осталась, бабке с дедом то, конечно, тоже не по нраву пришлось.
– А дальше? – наконец, Нежданка спросила.
– Невзлюбила она меня с самого рождения, сызмальства лупила страшно, – нехотя и об том тетка Нелюба вспомнила, призналась – Видишь, уж как нарекла… Бабка с дедом тоже меня терпеть не могли, шугали только да стращали… Дед «чертовым отродьем» кликал.
У Нежданки прям дыхание перехватило, как уж все с ее судьбой местами сходится. Только ее «ведьминым отродьем» вся деревня звала – разве в том и есть отличие. Зато у нее хоть отец был, да дед Василь любил крепко.
– В двенадцать годков убегла я из дома, – дальше уж тетка Нелюба сказывает. – Ой, как страшно было, девчонке махонькой несмышленой на такое решиться, – ты даже не представляешь, поди…
Грустно улыбнулась Нежданка, уж она-то отлично знала, каково это… Только не сама она убежать решилась, злая толпа ее из дома родного погнала. От смерти бежала неминуемой под чужим именем, под чужой личиной… Так с тех пор по свету и болтается, без роду, без племени, без родной крыши над головой…
– Прибилась я к старушке одной, она травами лечила, – дальше уж тетка Нелюба сказывает. – Далеко со страху я забралась, чтоб мать с бабкой не нашли, – в таку густу чащу… На хуторе диком старуха жила совсем одна-одинешенька. На ярмарке я ее встретила в деревеньке одной, она туды за покупками два раза в год ездила…Чудом, в общем, свиделись…
Нежданка уж слушала, затаив дыхание. Думала она раньше, что у нее одной така судьба сложная. Доля и Недоли – дочки Матушки Макошь, оказывается, те еще мастерицы – уж таки кружева плетут, ни за что нарочно не придумаешь.
– По дому, по хозяйству я старушке помогала… – тетка Нелюба продолжает. – Потом уж учить она меня начала премудростям знахарским… Долго учила. До двадцати двух годков моих. А мы все на хуторе в глуши лесной жили…Так я замуж и не вышла, поздно уж, куда в двадцать три…
Заплакала тут Нежданка почему-то, так тетку Нелюбу жалко стало.
– А я замуж и не рвалась, не видела я жизни доброй в семье, – все опять об своем хозяйка рассказывает, сокровенным самым делится. – Дед бабку бил, она гулящая что ли была, али так старому казалось просто…Мать меня ненавидела, мужиков каких водила иногда на сеновал, так дед потом и мамку вожжами по деревне гонял… Правда, уж вовсе ничего хорошего про ту жизнь вспомнить не могу. Хочу, да не получается. И пальцы у меня переломаны, и ожог на боку, а уж рубцов сколько вожжи на шкуре оставили – и не пересчитать.
Вона как. Уж не така горькая судьба у самой Нежданки сложилась, ей-то хорошее легко вспоминается. И как с дедом в ночное ходили, как на качелях он ее качал да сказки рассказывал. И сестрицы старшие веселые, и братья пригожие, что защищать встали плечом к плечу против княжьих людей. Тишка – добрый кот… Даже Сорока уж вожжами не лупила. По-другому изводила, конечно, да не калечила, пальцев не ломала. Боялась чего-то что ли?
– А потом старушка та померла, а я ее дело переняла, – тетка Люба новую уж историю из своей жизни рассказывает. – Так уж с тех пор и лечу людей, уж стольким страдания облегчила, а кого и от смерти спасла… Люблю я лечить, умею хорошо…
– Да, вона как меня быстро на ноги поставила, – охотно закивала лохматой головой Нежданка.
– А я вот думаю иногда, коли бы не было у меня такого детства горького, кабы малой из дома не утекла, мож, и собой бы стать не смогла иначе? – первый раз за весь разговор тетка Нелюба на девку посмотрела. – Мож, не зря оно так все сложилось, должна я была лечить – в том мое призвание.
Никогда не думала о том Нежданка, кем уж стала она, чему научилась, от бед своих спасаясь.
– Один раз меня в деревню покликали к мальчонке-трехлеточке, – дальше тетка Нелюба сказывает. – Из пруда его достали, чуть не утоп.
– Спасла же? – с нетерпением Нежданка спросила.
– Спасла, – улыбнулась тетка Нелюба. – Его сразу без меня откачали, да воды гнилой наглотался, там уж кишки лечить надо было от заразы. Вылечила, чего уж…
Вернулась она к пряже, потом снова от работы оторвалась:
– К чему я про мальчонку-то вспомнила? Приехала я к ним в избу, как покликали, а там така семья ладная – муж жену любит, сразу видать, такие они ласковые друг к другу, с заботой и добрым словом все делают… Посмотрела я на них, да так потом себя жалко стало… Мож, и у меня такая семья бы получилась, коли бы я умела любить, заботу видала, кабы в любви с детства росла, знала бы, как правильно семью строить…
Вздохнула печально Нежданка. У нее, чай, тоже не было складной семьи, чтоб с заботой да любовью… Саму сильну любовь, каку видала, – то промеж Вандой и Балуем, не семья, конечно, а все ж любовь… Да, и княгиня Рогнеда с князем хорошо живут вроде.
– С одной стороны, ни о чем не жалею, что знахарскому делу обучилась, да живу не как все, не крестьянским трудом, а травами дикими, сборами от недугов разных, – вздохнула Нелюба. – А с другого боку жалею все ж таки, что любви обычной земной так и не узнала, что семьи нет, детушек не народила… Думаю иногда, мож, имя сменить надо было еще давно? – посмотрела на Нежданку да улыбнулась.
– Да, разве ж можно имя менять? – выдохнула от ужаса девчонка.
– А чего ж нет? – засмеялась тетка Нелюба. – Имена, как у нас с тобой, – энто ж целое послание ребенку на всю жизнь… Как наказ суровый да жестокий… Мол, нелюбима ты, дочка, уродилась, плоха ты слишком – нельзя тебя любить, не для тебя любовь на белом свете придумали… Беда в том, что не в одном имени тот наказ читается, то уж кажный день нелюбимому ребенку в глаза тычут по-всякому… А уж помрут родители, али само дите из дому сбежит от невыносимости такой, да все одно уж тот наказ уж в головушку заколочен накрепко, сама себе твердить заместо матушки будешь… И все плохое, что вокруг случается, на себя цеплять станешь, во всем вину свою чувствовать… Поздно уж я поняла, как разрушительна та сила злая, сколько уж крепких людей сгубила…
– А как имя-то сменить? – Нежданка так сильно за ту мыслю ухватилась, что остальное и не дослушала.
Нечаянно Марыську прижала, та уж царапаться начала, чтобы спастися.
– К волхву вроде идти надо, – вспомнила тетка Нелюба. – Только в нашей глуши я и не знаю, где те волхвы обретаются, ни разу за всю жизнь ни одного не встречала.
Посмотрели Нежданка с теткой Нелюбой друг на дружку да засмеялися.
– А, коли сам человек… нечаянно чужими именем назовется? Тогда не считается? – спросила уж девчонка.
– Откуда ж мне знать, – улыбнулась Нелюба. – Коли один-другой разочек его так назовут, мож, и не считается… А ежели много раз, долго чужим именем кличут, то уж и без волхва, чай, новое прозвище прирастает к людине, а старое имя с прежним наказом уж забываться станет.
– Да, ладно! – вскрикнула Нежданка.
– Вона меня все Нелюбой кличут, даже в глуши лесной общаться с кем приходится. «Не люба» в уши кажный день с разных сторон летит, тут уж никак от того наказа мамкина не отгородишься, – нехотя уж то знахарка сказала, жаловаться она не любила.
Сама даже не знала, почто девчонке все думки свои за пятьдесят шесть годков выдала. Хитро девчонка клубочек мыслей ее расплела, за нужную ниточку сразу потянула.
«А ведь меня уж три года никто Нежданкой не кликал, – вспомнила. – Озаром жила да Славкой – добрые то имена, сама выбирала. Мож, теперь у меня и наказ другой на всю жизнь? Не хочу сызнова Нежданкой оборачиваться…»
Глава 65. Новости из Града
Ночью колотили страшно в дверь. Нежданка уж на печке схоронилась, малиновых от Прозора ждала, да в скорую погибель свою поверила сызнова.
А то рыбак оказался Треска, что из самых Кузовков за теткой Нелюбой сквозь пургу на санях примчал – в деревню к хворому парнишке свезти.
Вернулась знахарка только под вечер, цельный день ее Нежданка ждала, даже щей наварила без посторонней помощи.
Платок пуховый у тетки Нелюбы весь в снегу – второй день уж пурга да метели. Связка рыбы, чем деревенские отблагодарили за лечение, на обратном пути в огромну сосульку превратилась.
Когда уж отужинали, да отогрелась тетка Нелюба в родных стенах, тогда уж вспомнила она, что рассказать Нежданке хотела:
– Привезла я тебе новость из терема, да таку плохую – мужики говорят… Не знаю уж, сказывать али как…
Встрепенулась девчонка, с печки соскочила, рядышком на лавке присела:
– Сказывать, сказывать, – лохматой головой кивает.
Вздохнула тетка Нелюба, да по глазам уж видит, что важно то для нее. Плещется страх в морозных озерах с тонкой каемкой по краешку. Ладно уж, придется сказывать.
– Жил в терему степняк один… Коршуном что ли кликали, – начала свой рассказ знахарка. – Был он, оказывается, ханским сыном, да пленил его наш князь на поле ратном…
Нежданка уж вся дрожит, унять тот озноб не может.
– В одеяло завернись, – тетка Нелюба велела.
Нежданка только космами помотала, не хотела историю прерывать.
– Не буду без одеяла дальше сказывать, – строго погрозила Нелюба девчонке. – Зазря что ли я тебя лечила столько времени.
Не успела глазом моргнуть, а Нежданка уж коконом в одеяле на лавке сидит – в три оборота завернулась.
Засмеялась хозяйка да дальше уж продолжает, коли так.
– Три али четыре годка тот Коршун чернявый в терему прожил, да, не пленником – гостем дорогим князь его у себя принимал, за стол рядом сажал, детушек родных доверил обучать, – продолжает тетка Нелюба свой сказ.
Знает то все Нежданка, да не торопит, не перебивает, новостей последних из последних сил ждет. Нет уж терпежу никакого.
– Убег, значит, он из терема, в свои тюльпановы края подался, – дальше уж баба пересказывает, что в Кузовках из десятых рук, поди, узнала.
Тут уж закусила губу девчонка, сразу все ясно вспомнилось, как оно было…
– А через десять деньков прислали к воротам Града таку страшну котомку, – наморщила лоб тетка. – Черняву башку того Коршуна сам хан тюльпановый нашему князю Владивою послал. Не принял обратно сынка родного, значится, – предателем посчитал.
Вот уж чего угодно могла ждать Нежданка, но уж не такой страшной развязки.
Хотела она, чтоб Коркутхан поплатился за то, что бросил ее одну в лесной избе. Да смерти ему не желала.
В разуме не укладывалось, как? Как отец родной мог сына своего загубить?! А Коркут так в шатры родимые рвался, чуть не помер с тоски в терему, хоть со всех сторон обласкан был.
Да, как же можно голову людине срубить и в котомке куды послать, что кочан капустный?
Вспомнилось вдруг, как смеялся Коркут в небеса, как лихо с конем золотым управлялся да как целовал жарко…
Сползла Нежданка с лавки на пол, смягчило пухово одеяло тот удар.
– Что ты?! Что ты?! – тетка Нелюба уж водой на нее из ковшика брызгала.
Не стала дальше сказывать, что об том мужики бородатые толкуют.
А все уж в княжестве, кроме глупых баб да малых детушек, понимают, что, как снег сойдет, поползут от южных границ пожары страшные. Ничто уж не сдерживает хана Кайдухима.
Начнутся сызнова набеги степные на земли русские, палить будут деревни да поля, до самого Града дойти могут полчища лютые, коли отпор суровый им не дать.
Да, уж выдюжит ли дружина княжеская? Только всем миром ту беду одолеть можно, из каждой избы мужиков будут под стяги ратные кликать. Значит, в каждую избу смерть черным вороном заглянет, вряд ли уж кого пропустит…
Хотела бы Нежданка быть глупой девкой да не понимать такого. Да, уж все знает, чай, в терему пожила – сама разговор князя, Прозора да княгини об том слыхала.
Вот и осталось уж подышать чуток совсем – до теплой весны. А там, как яблоньки зацветут, и погибель с юга придет… Мож, даже и пораньше…
Она! Она сама такую беду на Землю Русскую накликала. Нет уж теперь ей никакого прощения.
Кабы не взялась Коркуту с побегом помогать, так, может, до сих пор бы он в терему жил. Бродил бы печальный по двору, да живой все-таки… А, может, и прошла бы печаль его со временем.
А теперь… Под каждой крышей, и в терему, и в избах крестьянских, погибель скорую ждут…
Сколько ж зла она, Нежданка, всем принесла? Ничем уж ту беду не измерить, не вычерпать. Уж ничего совсем поправить нельзя.
Видать, прокляли боги ее еще во младенчестве. Вот уж понятно теперь стало, почто ее ведьмы берегли на болотах, для какого черного дела растили девчонку.
А ведь не думала она… Ни разу в жизни ничего дурного людям не пожелала… Хотела одного – Коркутхана спасти, слово с него взяла, что не будет набегов… Да, кому нужны те слова…
Мож, они его и сгубили? Жизнью его поклясться просила, вот и… Заплатил он головой своей за ту клятву, а все одно попрут полчища степняков на наши земли, ничего уж теперь их не остановит…
Заревела Нежданка медведем на всю избу. Заклекотала хищными птицами. И было тех птиц не одна, не две, а цельна стая. Хоть бы уж сердце ей из груди вырвали да склевали. Нет уж сил никаких так жить.
Кошка Марыська сразу беду почуяла, зашипела, как шкварки на сковороде, да в сенях схоронилась. Тетка Нелюба от ужаса на лавку присела, ладони к губам прижала да застыла так.
На рассвете перестала кричать Нежданка, да сознание потеряла еще до того.
Потом оклемалась, вышла на улицу, растерла лицо снегом, чтобы в себя прийти. Долго путалась в бархатном платье, но кое-как натянула. Накинула нелепую шубу, завернулась в нее, чтобы не наступать на длинные полы с золотым шитьем и опушкой из горностая.
Днем она с хутора ушла, тетка Нелюба не удерживать не стала.
Глава 66. Степной лис в терему
Странные торговцы овечьими шкурами с южных окраин княжества два дня стояли под стенами Града. Раскосые глаза, высокие скулы, чужие лица…
Говорили всем направо и налево, что едут на ярмарку продавать товар. Да, распорядился Прозор не пускать пока их за городские ворота.
Все не нравилось в них Прозору: полосатые стеганые халаты, подбитые лисьим мехом, лисьи шапки с длинным хвостами да хитрые лисьи взгляды исподлобья.
Кнуты. Особенно не понравились ему кнуты, которыми они управлялись с лошадьми. Степные кнуты – хитро плетеные ремешки. Не торгуют у нас такими даже на южных окраинах.
Помнил Прозор, как наплел себе Коркутхан тех кнутов еще в самый первый год в терему. Бывало, с утра до вечера крепко вяжет узоры из тонких полосок кожи. Успокаивала его та работа, поди, помогала смириться с новым положением.
Рассказывал потом княжичам степняк, что кажный узелок со смыслом вяжется – энтот солнце прославляет, следующий – небо, потом уж богатства, шатры, овцы, степи, тюльпаны… Красны девки там тоже где-то вплетены – примерно после овец да перед тюльпанами.
Днем лисьи торговцы по-русски со всеми и меж собой толковали, настойчиво убеждали стражу в Град их пропустить, товар свой нахваливали, шкурами у ворот трясли, дары сулили.
Да, уж видит Прозор, что не в том вовсе дело.
Энти лисьи шапки в санях у ворот ночевали, да промеж собой ночью спорили на чужом степном языке – все уж Прозор об них знал.
Не открыли им ворота для проезда ни в первый, ни во второй день, да они не отступались.
На третье утро вышел к ним сам Прозор.
– Кто главный? – с башни сурово спросил.
Выступил вперед один пожилой лис, толстый да в себе уверенный.
– Коли дозволишь себя лично досмотреть моим людям, кинжалы, кнуты все на воротах оставишь, так тебя одного приму – потолкуем, ежели очень уж надобно.
Брови свел сурово гость незваный, да кивнул лисьей башкой – уж согласился.
Через час привели к Прозору четверо малиновых одного толстяка в узорном легком халате. Три верхних теплых халата, видать, снять заставили, чтоб не пронес в рукаве али за пазухой зла какого – ни кинжала тонкого, ни склянки с ядом.
По красной роже понял уж Прозор, что возмущен тот степняк и недоволен таким обращением. Да, уж все стерпел, назад не поворотил, – значит, на самом деле разговор серьезный будет.
Указал Прозор лису на скамью с мягкими подушками – садиться пригласил, хоть так уважил.
– Почто приехали? – сразу спросил.
– На ярмарку прибыли шкурами овечьими… – начал, было, толстяк.
Прозор от ерунды такой уж молча отмахнулся.
– К делу сразу давай, – сурово велел. – Нету у меня ни времени, ни желания твои байки слушать.
Огляделся степняк недовольно по сторонам, четверо малиновых столбами вокруг встали, да за дверью еще, поди, столько же – слишком много чужих ушей.
– Разговор у меня к самому князю, – прохрипел. – С глазу на глаз… Предложение ему щедрое сделать хочу от имени… Ему и скажу, от чьего имени.
Запустил Прозор ручищу в бороду свою, исподлобья на старую лису в узорном халате глянул.
– То, что ты со мной сейчас в терему говоришь, в Град тебя пропустили, – то уже успех великий, – мрачно сказал, как отрезал. – Выкладывай все начистоту, дальше уж я решу, стоит ли князю об том докладывать.
Молчит степняк, хмурится. Понимает по-русски хорошо, да условия предложенные ему не нравятся.
Дал ему Прозор обдумать свое положение, потом уж спросил:
– Ну, что будет у нас с тобой разговор, али назад воротишься?
– Будет, – резко ответил тот. – Секретный то разговор.
– Давай, уж я сам решу, – Прозор пояснил. – Отошлю людей своих за двери, коли убедишь меня.
– Четыре черных камня, – сказал степняк да молчит дальше.
В Прозора взгляд упер, прямо в глаза смотрит, понять хочет – догадается ли тот, об чем речь, али еще подсказки нужны.
– Подите, – махнул Прозор малиновым, на дверь показал.
Выбежали все тут же, еще и толкались меж собой, кто первый из горницы вон пойдет. На семь шагов от покоев отошли, как уж полагалось в таких случаях.
Кивнул степной лис – поблагодарил, значит, за такое понимание.
Сразу догадался Прозор, об чем разговор пойдет. Кто уж тот черный шелковый мешок с головой Коркутхана видал, тот четыре черных камня в золотом шитье вовек не забудет.
– Безутешен хан Кайдухим, хан Тюльпановых Степей до самого горизонта и на тысячу сто двадцать верст за горизонт во все стороны до трех морей….
«Хм, уже „тыщу сто двадцать верст“, а не „тыщу“ всего, как давеча писарь перевел,» – про себя Прозор отметил.
Как пошли подробные описания морей да степей, отвлекся уж Прозор, в окно посмотрел. Там князь Владивой с малыми княжичами на горке ледяной во дворе катаются. Нда…
Просила его княгиня больше времени с детьми проводить – очень уж они по Славке скучали да куксились с утра до вечера. Хороший отец – князь, тут уж ничего не возразишь.
Хотел бы Прозор подмоги от него сейчас в делах международных, да придется уж самому со степным лисом пока толковать. Все ж таки успел взглядом малиновому во дворе знак подать, что нужен князь в терему срочно.
Да, знал уж Прозор, что быстро то не получится. Покуда уж князя покличут, пока он еще с каждым княжичем «по разочку» с горочки скатится, пока от снега его отряхнут, да сменит князь тулуп на платье парадное, взвару горячего выпьет для сугреву, с пирогом маковым, разумеется. Опосля бороду гребешком пригладит…
Там, может, и в беседе со степным лисом что прояснится.
Как закончил гость степной оду хвалебную своему хану, Прозор со своей стороны сказал:
– Князь Владивой близко к сердцу принял эту утрату и скорбит о друге своем Коркутхане. Сожалеем безмерно всем теремом.
Не стал уж Прозор распинаться, звания князя да земли подвластные перечислять, иначе и затемно тот сложный разговор не закончится.
– Готов хан Кайдухим золотом платить за голову сына своего, – поклонился степной лис. – Уполномочен я предложить князю Владивою щедрую плату по весу шелкового мешка.
Тут уж все внутри у Прозора от ярости заклокотало, да виду он не подал, вслух лишь мрачно сказал с достоинством:
– Со своей стороны уполномочен я заявить, что князь Владивой не торгует головами друзей своих.
Взвился степной лис, зубами заскрежетал. Знает, что самому ему Кайдухим башку снесет, коли без того груза страшного в шатры воротится. Да, быстро тюльпановый посол взял себя в руки. С другой стороны хитрой лисой зашел:
– Просит отец безутешный передать нам голову сына своего, чтобы похоронить достойно по нашим обычаям, – поклонился представитель хана. – Иначе не будет покоя душе Коркутхана, не простит себе того хан Кайдухим.
– Почто загубили парня? – прямо Прозор спросил.
– Рассвирепел хан, когда сын его, едва в шатре появившись, стал требовать мирну грамоту с князем подписать, – мрачно ответил степняк в полосатом халате. – Сказал Коркут, что честное слово дал, жизнью своей поклялся, что не будет больше набегов на Русскую Землю.
Понял уж толстый лис, что только откровенностью сможет своего добиться. Коли станет честно отвечать на вопросы, может, и пойдут ему на уступки.
«Вона как, – подумал Прозор – кто же смог такое обещание с Коркута стребовать?».
Вслух другое спросил:
– Что еще просил друг наш Коркут у своего отца, хана Кайдухима?
– Жениться хотел на девке из терема, с луной ее сравнивал, – поклонился зачем-то гость. – Разрешения испрашивал.
«Уж не на княжну ли Морицу он намекает?» – с ужасом подумал Прозор.
Иначе почто посол кланяется?
– На какой девке? – строго поинтересовался.
– Не запомнил никто в шатре ее имени, – помрачнел гость. – На той, что помогла ему домой воротиться, – только это могу сказать.
«Славка?!!» – в изумлении застыл Прозор.
Девка деревенская, нянька простая таку клятву с ханского сына получить смогла?!
Да, и Коркут ее не обманул – честно все отцу передал, за что и голову свою сложил лихой степняк раньше времени…
Прокашлялся Прозор да вернулся к беседе:
– Почто не откликнулись на ту просьбу разумную?
Молчал старый посол, желваки ходили, слова верные подбирал.
– Горяч хан Кайдухим, на расправу скор, – наконец, ответил. – Рассвирепел он сразу. Срубил родному сыну голову при всех, чтоб не смел никто обращаться с такими просьбами…
Ох, и тяжела судьба у Коркутхана, и двадцати пяти годков, чай, не пожил. От руки отца родного смерть принял…
– Тут же отослал Кайдухим гонцов с шелковым мешком, хотел потом уж воротить, да самых лихих наездников отправил – не угнаться уж за ними было, – еще немного подробностей посол степной добавил.
Замолчал, не знает уж что еще сказать, чтоб получить то, за чем прибыл.
Долго ходил Прозор взад-вперед, мерил горницу шагами.
– Отдадим мы вам голову Коркутхана, – наконец, сказал. – Место, где захоронили, укажем, лопаты получите, копать уж сами будете… Коли нельзя все, как есть, оставить.
Поклонился гость степной. Тут же на колени перед Прозором упал, пол в терему целовал да «Благодарствуем!» раз двадцать выкрикнул.
Встал уж потом.
Подумал Прозор, что закончен на том разговор тяжелый, а лисий посол все не уходит, еще что-то сказать хочет, с ноги на ногу переминается.
– Изменило горе хана нашего Кайдухима, разбито сердце его на тысячи осколков, – снова степняк поклонился зачем-то. – В первый раз слезы текли по лицу великого хана…
– Еще раз выражаем наше глубокое сожаление, скорбим об утрате сына, – Прозор уж тоже голову седую склонил в знак почтения.
– В память о Коркутхане, безутешный отец хан Кайдухим готов исполнить клятву сына своего – тяжело вздохнул посол от степных шатров. – Грамоту мы привезли о мирном договоре. Подписал ее Кайдухим пять дней назад, велел князю вручить с поклоном.
Прозор не поверил своим ушам. Мирна грамота с Кайдухимом? Не будет набегов на наши земли по весне? Не будет войны неравной?
Тут как раз князь в покои вошел. Глянул вопросительно на гостя в восточном халате, потом на Прозора взгляд перевел.
– Попрошу повторить самому князю Ваше предложение, – пораженный такими новостями Прозор нашел в себе силы вымолвить.
Упал степной посол сызнова на пол, когда понял, что князь Владивой уж перед ним стоит.
Скоро уж ту грамоту в покои внесли, писаря из башни кликали тот, все точно перевел, что в пергаменте писано было. Настояща мирна грамота, без подвохов каких.
– Прозорушка, да как же ты того добился? – вечером уж спросил князь, когда остались они один на один.
– То не я, – честно ответил Прозор.
– Да, кто же? – изумился князь.
– Некого уж за то награждать, – мрачно склонил Прозор голову. – Славка с Коркутхана клятву взяла не палить огнем Землю Русскую… Да, поди, уж нет девки в живых.
– Олегу с Игорем не говори, – враз и князь помрачнел. – И Рогнеде тоже.
Молча кивнул Прозор и плеснул горькой настойки по чарками. Выпили с князем за Славку, не чокаясь
