Текст книги "Неждана (СИ)"
Автор книги: Ника Родникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)
Глава 39. Зол, как жгучий перец, или Плаху негде ставить
Прозор ходил последние два дня злой, как жгучий перец. Мало того, что Взворыку к праотцам отправили, не дознавшись толком, почто ветку пилил? Кто велел? Так еще и Липу не уберегли. Понял он уже, что к каждому своему приказу добавлять надобно: «До смерти не зашиби!» Да, не всегда помогает. Не дослушивают.
Нашли старуху быстро, хоть и в такую глушь забралась – на болота за Поспелкой, ближе уж к Коромыслям. Воропай и Дубыня вместо того, чтобы везти ведьму в терем к Прозору на разговор, свидетелям на опознание, сразу к допросу приступили. Да, все, что им уж известно, бабке выложили без утайки. Смекнула старая, что пощады ей неча ждать, пожила и буде, и прям в избе своей и померла, за порог вывести не успели.
Воропай и Дубыня, конечно, клялись, что старуху не били, не пугали, сама она со страху дух испустила, но по тому, как переглядывались, понял уж Прозор, что дело не чисто. Позвал лекаря заморского для пояснений, тот на бабку лишь издаля глянул, сразу сказал, что отравление то грибами. Тряханул Прозор хорошенечко Дубыню и Воропая по очереди, те и созналися, что успела старая порошочку из мешочка вдохнуть, да квасом запила.
Понятное дело, что не сама Липуня придумала, чтобы княжичей леденчиками травить, а вот кто ее на такое дело страшное толкнул, как теперя дознаться? И на что еще эта Морозка-Отморозка решится? С кем в иной раз смерть в терем подошлет?
Кабы не пир, поехал бы сам Прозор в Коромысли, с каждым бы строителем-древоделом потолковал, мож, и дознался чего еще про бабу, которая избу заказала. Чай, плата то был Липе, как обещалось. Коли все пошло не так, как злыдня задумала, уберегли боги детушек – скоморошка им на защиту поставили, так и баба богатая сразу схоронилась, что сом на дно легла. Поди-найди ее – на глубину ушла рыба крупная.
Думал-думал Прозор, ничего лучше не придумал, чем тащить тех древоделов в Град, пусть на пиру погуляют, мож, бабу ту и заприметят. Вызвал он к себе малиновых с золотыми пуговицами, но ввиду особой сложности поручения, на этот раз в самом начале разговора предупредил, чтоб мужиков, что ту избу строили, живыми в Град доставили, рож не били, костей не ломали, одежу не портили – чай, за стол праздничный посадить их придется. Трижды каждому обсказал – в начале разговора, в середине да в конце.
Да, все одно вышло, как обычно. Из семерых только двое бедолаг в терем попали. Да, и то случайно получилось – сбежали они от княжьих людей, да сами до Града дотопали, защиты просили.
За усердие такое к службе хотел Прозор наградить четверых малиновых плахой да палачом. Но в Град к тому времени уж столько гостей на праздник набилось, что плаху и поставить было некуда, а палач запил еще на прошлой седмице. Как теперь без плахи и палача порядок соблюдать, когда народ так радуется? Ох, и сложна служба у Прозора… Тут любой лютовать начнет.
Позвал писаря Ожегу, велел указ в бересту писать о запрете в княжестве репы, рубах да бороды. Потом как представил, что все в Цвельные платья заморские обрядятся, да начнут вместо репы на горох налегать, погнал Ожегу в шею, бересту в огне спалил.
Позвал от печали Колобуда и Рогозу, распили братья два бочонка хмельного меда, вроде полегчало.
Колобуд, как захмелел, умолял Прозора зятя своего Звонило к врагам каким отправить для подрывания чужих устоев. Не простил еще Прозор главному виночерпию свистульки и девчонку, да Ваньку-лопоуха, в просьбе сей отказал. Пусть ужо по гроб жизни теперь с Мудозвоном своим мытарится – заслужил то братец Колобудушка.
Глава 40. Змеюка Горыновна, или Откуда у злодейства три головы
Пришлось Славке обрядиться на праздник в шелка цвета морской воды. Не потому, что Морица так хотела, сама решила.
А та уж и заставляла няньку – рьяным быком напирала, и просила по-дружески, как собака преданная хвостом виляла. Уговаривала малую – мудрым вороном мозг клевала. Потом лисой вилась, с разных сторон заходила – льстила да нахваливала красоту девичью. В миг та лиса ястребом оборачивалась, начинала с высоты полета своего заморского снова клевать обидно – сравнивала с Цвелизованными землями дремучесть родных краев.
Чувствовала Нежданка, что не к добру все это, есть у Морицы-мокрицы в том свой интерес, коли столько личин она готова на себя примерять за-ради няньки. Уж знала Славка этот легкий прищур змеиный – прячет Морица так мысли свои темные, ледяные, от студеного сердца, за речами яркими пламенными да жгучими. Так чадит тот огонь, что факел в воду опустили – Нежданка чувствовала гарь и дым, мурашка по коже бежала – ее не обманешь.
Ох, что-то будет на пиру…
Сказывал дед Василь много сказок про то, как богатыри русские со Змеем Горынычем бились, да побеждали. Рубили добры молодцы головы змеиные все до единой – подчистую, да с победой домой возвращались героями.
Что ж для девок никто сказочки не сложил, как ворога одолеть, коли он княжной нарядной глаз змеиный щурит, не огнем палит, а речами каверзными все живое вокруг себя выжигает? И мечом махать нельзя, а выстоять надобно. Родилась хоть одна девка в крестьянской избе, чтоб такую Змеюку Горыновну одолеть смогла и головушки своей не сложила?
Да, выбора-то у Славки особо не оставалось. Вот и попробует сразится она, да не в чистом поле в открытую, а в резном терему, в хоромах расписных, не мечом, а разумом. Коли жива останется, так уж грамоте обучится, да на бересте процарапает ту сказочку другим девкам, – не в назидание, как водится, а за-ради дружеской поддержки.
Само сложное было в том, что иногда Нежданка княжну Морицу понимала и даже жалела – видела, как любви той родительской не достает, особенно материнской. От того и творит девка разное – иногда шутит, как дитятко, не зная, чем позабавится, тоску разгоняет, а иногда прямо злодейства такие выворачивает – об том чернавки меж собой тихонько шепчутся, да Нежданка уж слыхала – чуткий слух у нее.
Знает уж теперь сказочница из Поспелки, от чего у зла змеиного три головы – сама недавно придумала, на Морицу-мокрицу глядючи.
Первая башка – от родительской нелюбви, от невнимания проклюнулась. Все бы можно было поправить, коли б другая любовь сильная ту беду перебила.
Да, со взрослой любовью, видать, тоже у княжны не сложилося, а то уже двойная беда – уже о двух головах Змеюка Горыновна. Злом живое вокруг себя палит, глядит завистливо, радости чужие губит.
А где две, там и третья голова быстро нарастет, еще одна злая пасть ощерится – то уже от народного недовольства, от ненависти людской оборону держать. Первые две башки зла натворят, и уж все вокруг боятся да лютуют. А ненависть, – знамо дело, лучшее пропитание для разных чудищ, они от них растут быстрее, чем сугробы снежной зимой.
Да, коли даже понимать, отчего и как так получается, все равно уберечь себя от Змеюки Горыновны еще надумаешься – как.
Глава 41. Море волнуется раз, или Царь-ягода на кончике степного кинжала
По другой причине сама Нежданка то решила – в шелках на пир пойти. Нянькино платье уже так выглядело неказисто от радостной возьни с малыми детьми – там носом в тебя сопливым уткнутся, тут ладошки в ягодах оботрут.
Обещала ей княгиня новых рубашек, да не сейчас же об том думать, когда столько гостей на пир понаехало, не до того Рогнеде, а Славке и напомнить неловко.
Поверх платья темно-голубого шелкового накинула девчонка платок с лебедями, серебром расшитый, укрыл он ее хрупкую фигурку почти до пояса – хитро обернулась, как продолжение платья получилось – сама Царевна-Лебедь вышла из вод морских, не иначе.
Про себя решила, что уж выдержит она как-нибудь те мучения, недолго, поди, княжичи малые за столом праздничным просидят – опять устанут от гостей, спать запросятся рано. Обещала она им перед сном продолжение сказки про Жар-птицу рассказать, так они уж того ждут-не дождутся.
Князь Владивой распорядился народу столы на ярмарке поставить – пусть весь Град пирует. По первости хотел он, чтобы все за тем столом общим собрались – и люд простой, и родня княжеская.
Да, Прозор его уж уговорил, княгиня Рогнеда слезами ту идею затопила. Коли княжичей извести хотят, так уж лучше в терему их укрыть, не кидать малых детушек в пучину хмельного народного гуляния, где к ним зло с любой стороны легко подберется. Тут и в хоромах глаза да глаз нужОн, чтоб детей уберечь.
Видать, долго то княгине объяснять любимому мужу пришлось, глаза до сих пор заплаканные, как ни умывай лицо студеной водой колодезной. Добилась своего мать любящая.
Родне княжеской, что в терем понаехала, – в саду стол длиииинный накрыли, загогулиной хитрой меж рябинок вывернули, чтобы всем места хватило. Ворота внутренние, что в садик ведут, закрыли, малиновых людей у ворот приставили, да столько – хоть варенье на зиму с той малины вари.
Любила Нежданка тихий садик княгини, кажный день сидели они тут с Олегом и Игорем прямо на траве, сказки сказывали в водяного играли. Хоть вокруг Град за стенами шумит, а тут слышно, как толстые шмели баском гудят, в чашечках цветков пыльцу собирают. Любила смотреть девчонка, как с каждым днем рябина алым соком наливается, тяжелеют грозди на дереве, чтобы потом зимой снегирей кормить. Задирала голову, чтоб глянуть, как Батюшка Дуб тянет свои могучие ветви прямо к солнышку. Корни крепкие соки из земли родимой тянут, да таку мощь в небо поднимают. Поняла, наконец, почему древним богам у деревов молятся – сила в них богатырская, движение внутри из глубины земли да к небесам..
Поэтому вся эта людская суета в тихом садике, многоголосый гомон гостей, вызывали у Нежданки только раздражение. Нарушили они покой, птичек певчих да шмелей толстых распугали. Ну, уж как-нибудь перетерпит она один денек. Кабы гости рябину да шиповник не ломали, и вовсе хорошо бы сталось.
Думала Нежданка, что посидит она с краешку праздничного стола с другими няньками, да исчезнет незаметно, как придет пора Олегу и Игорю спать ложиться. Да, не вышло ничего из той задумки с самого начала.
Княгиня Рогнеда захотела сынков малых подле себя посадить, а те без Славки идти отказывались, упирались, рев устроили. Вот и пришлось девчонке деревенской на самых почетных местах подле князя и княгини сидеть – рядом с Морицей и Белояром, матерью его Зимавой.
Да, ладно бы одна Морица, ту бы Славка еще как-то вытерпела. Так тут и жених, в честь кого пир устроили, странно на нее поглядывает. И мать его недовольно губы кривит, что придется на одной скамье с нянькой сидеть, хоть той и досталось место с самого конца лавки. Но самое страшное, что могло еще случится, без того уж не обошлось, – князь Владивой пленника своего Коркутхана подле себя посадил как гостя дорогого.
Знала уж Славка ту печальную историю. Налетели степные полчища Кайдухима на нашу землю у южных границ, жгли поля и избы, мужиков убивали, девок в плен тянули. Не было пощады ни старым, ни малым, грабили деревни степные дикари, все в пепел обращали.
Выступил тогда против них князь Владивой со дружиною. Долго бились на поле бранном, да отстояли землицу родимую.
Коркутхан – один из сынов Кайдухима против самого князя на коне своем летучем поскакал. Да, выбил его Владивой из седла, копье к груди вражеской приставил. Не опустил глаз Коркут, готов был достойно смерть принять, в честном бою поверженный.
Поглядел князь на мальчишку дикого, вспомнил, что и тот чей-то сын, совсем молодой еще – и не пожил, поди. А у князя с княгиней недавно любимый сыночек младшенький народился, да такие долгожданные то дети были, что не поднялась рука Владивоя убить чужого сына. Храбрым воином себя показал Коркутхан. Велел князь людям своим его пленить, да в терем потом везти. Никто той доброты бессмысленной и опасной не понимал, зачем князь Владивой врага в дом гостем ввел?
Был у князя с Коркутом разговор долгий да тяжелый, согласился в конце концов степной сын на те условия. Станет он гостем почетным в терему жить, станет сыночков княжеских премудростям ратным обучать, лишь те подрастут, – как в седле крепко сидеть, как кинжалы ловко метать, да как из лука стрелять. С одним лишь условием – воротиться не сможет Коркут в родные земли, чтобы не накликать оттуда снова беду лихую.
Знал Кайдухим – хан степной, что сына его пленили, что в терему живет, в шелках ходит, с князем и его семьей за один стол садится. Да, понимал он, что такая милость княжеская враз закончится, коли будут продолжаться набеги жестокие на землю русскую. Сам князь великодушен, да уж ему подскажут, кому голову рубить в случае чего. Присмирели полчища степные у наших южных застав. На долго ли тот хрупкий мир – никому не ведомо.
А князь Владивой свое слово держит, не рабом Коркут при тереме обретается, гостем дорогим живет. За ворота Града его не велено выпускать, да, он даже из терема один не выходит никуда, разве что князя сопровождает по какой надобности.
Ханский сын княжичей честно учит, как уговаривались, и к нему все с уважением. Уж третий год пошел, как Коркут в терему появился, не клокочет больше степным орлом, по-нашему говорить выучился, да все одно – чужак, кровь степная по жилам течет, чуть что – вскипает.
И вот теперь жжет Коркут Славку очами черными, через три человека всего напротив няньки его посадили. Сквозь лебедя запеченного, что на стол поставили, в ее лебедей на платке свои стрелы метко пускает. Посмотрит да отворотится, а потом нет-нет, да вскинет бровь насмешливо в ее сторону, задержится взглядом на губах.
Все внутри у Нежданки переворачивается от дерзких взоров мужских, она уж и сама не понимает, чего в том боле – страха али тревожного томления. Волнуется, хочется, чтоб еще разок он на нее взглянул, а как тот зыркнет, что горсть углей раскаленных бросит. Так хоть сквозь землю проваливайся – невыносимо терпеть тот жар, щеки горят, внутри горячо становится. Не бывало такого с Нежданкой ни разу до того, потому так непривычно ей – и сладко, и страшно, и в голове дурман, хоть медов не пила еще.
Дымом костра от Коркута тянет, травами степными да лошадьми – ни в одной русской бане тот дух не смыть, никаким мочалом не оттереть со смуглой кожи. Мылом с ромашкой не перебить горького запаха полыни, чабреца да степного шалфея.
Задумалась Нежданка, не заметила, как все притихли. Поднялся со своего места князь Владивой, гостям поклонился, хлеб с солью преломил в знак гостеприимства, кубок поднял за то, чтоб праздник удался, да тут как началось…
Заиграли гусли напевно, мед хмельной из ковшей рекой потек, поплыли по той реке гуси-лебеди запеченные. Столы от прочих яств ломились – были тут и поросята молочные, и стерлядь заливная, и пироги с начинками разными. Икру осетровую, белужью, севрюжью с лучком да маслицем подносили с такой скоростью, что чашники чуть сапоги на бегу не стерли. Разливали супы наваристые, а за ними жаркое из вепря уж несут. Капуста квашенная, грибочки соленые, огурчики малосольные – то между делом похрустеть. А потом полетели петухи с имбирем да утки с шафраном, а за ними и раков поднесли. Кулебяки и курники, пироги да оладьи – у девчонки глаза разбегались, все хотелось попробовать. Маковые кренделя, яблочки печеные, калачи с изюмом да орехами – то княжичам подали, и Нежданке перепало. Запивали медами хмельными, а нянькам с детьми квас поставили.
А потом уж скоморохи званные в садик ввалились – в бубны да барабан застучали, на трещотках заиграли, в погудки дули, частушки кричали. В присядку плясали, да вместе с медведем, что в ярку жилетку наряжен был. Дозволили кривлякам все, чтоб веселее стало, окромя свисту и некоторых частушек, разумеется.
Смотрела в этот раз Нежданка на Шульгу, как уж он старается – выше всех коленца кидает, первым частушки запевает, на руках туда и обратно прошел, а потом и вовсе через голову прыгнул, земли не коснувшись. Знала она для кого те выкрутасы – все, чтоб Морица-мокрица, девка взбалмошная и жестокая, его заметила. Вон он уж и барабан с Урюпы стянул, а тот и рад с такой обузой расстаться.
Да, как она не слышит, что Шульга ей о любви своей на весь Град в барабаний бок стучит?
Все б сказали, что княжна да скоморох – друг другу не пара. И Нежданка бы согласилась, потому как жаль ей было такого парня ладного да славного, доброго богатыря Шульгу той Морице-мокрице, Змеюке Горыновне, на растерзание отдавать. То, и хорошо, что не пара, – целее паренек останется.
Любовь коварна бывает, не выбирает простых и прямых путей, такие загогулины, бывает, выкручивает, такие преграды ставит, что не пройти – не проехать. Ох, даже с разбега Шульге не перескочить ту широкую пропасть, что их с Морицей разделяет, как ни стучи в барабан, от него, чай, не оттолкнешься, чтоб с Суровинки из худой избы да на высоту терема взлететь.
Вот он уж тут Шульга – в Град прорвался, а Морица с Белояром шушукается, да Олега учит, как косточками от сливы в гостей пулять. Учила, пока Рогнеда сливы не убрала – на другой край стола велела переставить.
А Коркут почти не ест – не по вкусу ему что ли еда наша? Вон уж баранины ему поднесли, да не только ему – пошла очередная смена блюд.
Как скоморохи первый раз отплясали, перерыв сделали – так начали гости подниматься, чарки к князю тянуть, Белояра поздравлять, подарки дарить жениху к свадебке.
Соболей северная родня навезла да шишек кедровых, с востока – ткани узорчатые сундуками сгружали. С запада – серебряную посуду да книг тяжелых на греческом и латыни. Зимава сразу распорядилась книги в амбар снести – бочки с медом удобно подпирать, чтоб не укатилися.
А с южных земель самый чудной подарок прибыл – цельну телегу завезли царь-ягоды. Никто этаких чудес в терему не видал доселе, даже Морица в Цвельных краях не встречала. Были те ягоды светло-зеленые в темно-зеленую полоску, али наоборот, – темно-зеленые в светло-зеленую полосу – о том уж сразу заспорили, об заклад Влесослав с Неклюдом побилися.
А размером те ягодки с огромную башку, – к примеру, как у Колобуда – главного виночерпия, а то – и поболее. Разрезали первую царь-ягоду – она алая внутри, что солнышко закатное. И семечки темные рядками лежат, да их сказали лузгать нельзя, выбрасывать надобно.
Князь уж давеча в гриднице такую царь-ягоду отведал с южной родней, смеется теперь из-под усов, наблюдает, как гости дивятся. Вроде как Белояру подарок приподнесли, но уж понятно, что столько царь-ягоды в одно лицо даже Белоярушка не осилит, до свадьбы не съест. Уж потому поделится он сейчас с гостями.
Начали те ягоды на куски ровные небольшие резать, да раздавать гостям на блюдцах расписных, чтобы всем досталось.
Олегу с Игорем первые кусочки принесли, уж они обрадовались – в ладоши хлопают, а есть боятся.
– Славка, а ты попробуй сначала, – хитро Олег предлагает. – А потом нам обскажи, на что похожа царь-ягода.
Славка теряется, по сторонам смотрит, а все уж тоже не нее уставились, ждут, отважится ли девка.
Нянька бы и готова кусочек отведать, уж чего только ей есть не доводилось на постоялых дворах, пока со скоморохами колесила, – то не страшно новое пробовать, страшно, когда брюхо от голода третий день урчит.
Да озирается она по сторонам, не знает, как поступить – не будешь же у мальцов их кусочки с блюдечек расписных брать. А как тогда попробовать? Вскочила уже, чтоб самой подойти туда, где чудову ягоду для всех нарезали, да тут…
Как из-под земли возник перед ней Коркутхан, снова жаром девчонку обдало, травами степными повеяло. Замерла на месте, глаз поднять не смеет. А он смеется, и на кинжале тонком уж протягивает ей кусочек лакомый. Вогнал кинжал в корку, перевернул держит, да не отпускает. Кабы то не оружие было у него в руках, уж Нежданка бы не растерялась, да забрала бы угощение. А до кинжала, степного острого, где в рукояти яркие адаманты сверкают, она ни за что не дотронется – страх такой, просто рядом стоять – уже огнем палит.
Все уж не нее смотрят, что делать девка будет – осмелится попробовать али сбежит. Да, ведь понимают, поди, что не царь-ягоды она боится, а сам Коркут ее пугает. Все уж вроде привыкли к нему, но так, чтобы есть из рук степняка, да с кинжала– на то не каждый бы из гостей решился.
– Славка, давай быстрее! – канючит Игорь.
– Пробуй! Пробуй! – хлопают в ладоши Белояр да его матушка.
Рожи у обоих красные, уже хмельные от медов. Поди, Морица подучила – эта сама не хлопает, просто сидит – происходящим наслаждается. Ножкой в бархатной туфле в такт качает – уж и не ждала таких забав на семейном скучном сборище.
– Пробуй, Славка, не бойся, – ласково улыбается княгиня Рогнеда, – вкусно очень.
Да, что, в конце концов, в том такого – возьмет и попробует. Уже с дальнего конца стола гости бегут посмотреть, что там вокруг няньки все столпились, на что дивятся.
Собралась, было, она уже тот кусок царь-ягоды надкусить, да Коркут так просто не дает. Арбузом по губам ей провел, а уж потом только Нежданка изловчилась да укусила краешек закатного солнца. Почему-то снегири на рябине вспомнились…
На самом деле вкусна царь-ягода, сладкая, сок медовый течет… Славка торопится, утирается, чтобы платье шелковое и платок с лебедями не запачкать. А Коркут снова голову запрокинул, клокочет-смеется в небеса. Вот прибила бы, когда он так делает – смотреть невыносимо, а почему – и не объяснить. Все в нем такое резкое, чужое, и за живое он цепляет каждой своей выходкой.
А степной дикарь тем временем сам тот кусок сладкий за ней откусил, больше, чем наполовину. Коснулись его губы там, где только что ее губы след оставили. Никто, может, и не заметил, а у Нежданки все внутри опять жаром обдало. Считай – как поцеловал ее при всех, да без спросу. Когда ж Коркут власть такую над ней взял? Да, кто ж ему позволил?
Бежала бы она без оглядки с того пира, да куда ж от малых денешься – крепко держат.
– Славка, ну, как? Тебе понравилось? – тянут уж за платок княжичи. – На что похоже?
– Очень вкусно, пробуйте, – заторопилась она им объяснять. – Мягче, чем яблоко, сахарно, как мед, а пахнет, мож, чуть огурцом, но очень вкусно. Ничего страшного.
