Текст книги "Неждана (СИ)"
Автор книги: Ника Родникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)
Добросвет вывел на воздух Власа, тот кашлял и мало что понимал. Хозяин дома даже не смотрел на пожар, не замечал ревущую рядом медведицу. Его старший сын бросился обратно в пламя спасать братьев и сестер.
Как только первый факел упал на крышу, Надея стащила с крыльца бьющуюся в конвульсиях Неждану. Они обе повалились в снег, и Ванькина мать крепко держала девчонку. Та вроде начала успокаиваться, крики и всхлипы потихоньку сходили на нет.
Добросвет отыскал в дыму и вывел из пожара зареванную Милашу. Яромир выбросил Щекаря и Удала в разбитое в окно. Те попадали в снег в одних рубашонках, и сейчас орали от холода и страха. Их звонкие сильные голоса оглушали Поспелку.
Влас по-прежнему не двигался. Все, что происходило вокруг, казалось, не доходит до его сознания.
Наконец, Сорока вытащила на руках Богдашу, он не дышал. Она тормошила мальчишку, прикладывалась губами к его губам, вдыхала в него свою жизнь. Потом надумала растирать его щеки и шейку снегом, отчаянно кричала и толкала в грудь. Все ее усилия не прошли даром, Богдан открыл глаза и сделал пару слабеньких вдохов.
Всеволод и Вячеслав уже открывали стойла, выгоняли коней. Истома и Услада гнали из дыма коров, те горестно и протяжно мычали. Сами повыпрыгивали из загончика испуганные поросята. Они носились по снегу, шарахались от огня, от ревущей медведицы и визжали так, что закладывало уши. Бегали по двору и куры, те, что остались, хлопали крыльями. Повсюду кружились в воздухе белые перышки – то ли от куриной беготни, то ли от треснувшей перины в избе.
Надея все еще крепко держала Нежданку, не пускала ее в охваченный пламенем дом.
– Деда! Дедусь! – рыдала девочка.
Выбегая из огня, никто не вспомнил про старого Василя за печкой.
Все давно заволокло дымом, огонь уже подобрался под самую крышу, лизал своими длинными языками резного конька. Спасать уже было некого – Надея это понимала, поэтому сильнее вцепилась в девку, гладила ее по вихрастой макушке.
До того, как появилась медведица, Досада успела оттяпать своими овечьими ножницами почти все прядки с этой бедной головушки, выхватывала их криво да неровно, старалась резать покороче.
Страшно затрещало догорающее крыльцо, сложилось на земь.
Влас резко обернулся. Как будто только сейчас он услышал и увидел, что происходит.
– Где дети? – заорал он Сороке.
– Да, спасли уж всех без тебя, – зло огрызнулась она.
Влас снова посмотрел на полыхающий дом.
– Батя! – вдруг закричал он, озираясь по сторонам.
Старика нигде не было.
Влас поднялся на ноги и, шатаясь, пошел в сторону пожара. Добросвет увидел это и побежал к нему с другого конца двора. Он надеялся перехватить, остановить отца до того, как тот шагнет в огонь на верную погибель.
– Держи! Держи его! – кричала в след Отрада.
– Тятя, не ходи! Тятя, не надо! – умоляла Забава, прижимая к себе кота.
Но тут Влас как будто очнулся, сверкнул вороньим глазом. Он крепко сжал кулаки, наклонил вперед голову на бычьей шее и ворвался в родной дом через огромную дыру, прогоревшую в стене.
Он бежал влево, туда, где за печкой почти три последние года лежал немощный отец.
То был последний миг, когда все видели Власа.
Страшный треск расколол раннее утро. Крыша прогорела настолько, что сложилась внутрь дома. Полетели вниз тяжелые балки, покосилась печная труба.
Никто не заметил, куда подевалась со двора медведица.
Вскоре подоспел Ероха с тулупом, завернул в него орущих посиневших мальчишек, сгреб обоих в охапку и понес к себе в избу. Остальных погорельцев тоже начали разбирать по дворам сестры и братья Власа.
– А вы, знаете, я видел его глаза, – рассказывал потом всем Добросвет про отца. – У него стался такой ясный чистый взгляд, как был только давно, десять лет назад. Он все понимал, он чувствовал свою силу. Как проснулся будто после долгого сна…
Забава заревела, уткнувшись в плечо брата. Тетка Перегуда обняла ее за плечи и повела к себе греться и отпаивать взваром.
Разобрали по избам всех, кроме Нежданы.
Сорока нехотя отдала Богдашу в семью Златоцвета и жены его Искры. Бездетные они были, прикипят еще сердцем к Богданчику, потом назад сыночка не выцарапаешь. Но больше Богдана никто к себе не позвал, а Сорока не могла тащить больного мальчишку в худую избу Галки. Она сама не представляла, как снова будет жить с матерью. Овдовев, Галка давно прикладывалась к чарке, за избой не следила, за огородом не ухаживала, кормилась – кто чем подаст. Сорока подсовывала матери какие-то денежки, но та все под чистую пропивала.
– Пойдем в избу, дочка, – негромко позвала Надея.
Она подняла Неждану из снега и повела к себе.
Глава 16. Бежать!
Густые щи обжигали губы, острая боль жгла душу. Не было сил поднять ломоть хлеба. Неждана отламывала от него маленькие кусочки и потихоньку жевала.
Надея посматривала на девчонку и с тревогой кидала взгляды за окно. На соседском дворе еще дымились головешки и летали белые перышки. Уже почти полдень, солнце стояло высоко, светило ярко. Легкий морозец скакал снегирями по дальней рябине.
– Вернутся они, – наконец, сказала Надея. – Еще больше их будет, в оковы тебя закуют, чтоб не страшно было подступиться.
Неждана продолжала медленно жевать и глотала щи вместе с горючими слезами.
– Не оставят они тебе жизнь, – беззвучно ревела вместе с ней Надейка. – Показала ты им силу колдовскую, оглушила криками звериными. Медведя зимой из леса вызвала… Не оставят.
– То, правда, медведица была? – шмыгнула носом девчонка. – Али сама Макошь?
– Откуда ж я знаю, – грустно улыбнулась Ванькина мать. – Сказала, чтоб напугались они, не смели сироту обижать.
– А я поверила, что это она, – прошептала Неждана. – Макошь…
Тень улыбки скользнула по заплаканному личику.
– Так, может, и она самая была, – закивала Надейка. – Кто ж ее знает, какая она. Она ж людЯм не показывается обычно.
Соседка гладила горькую сиротинушку по коротким неровным вихрам.
– А мне нравились твои косицы чудные лохматые, – с какой-то материнской нежностью сказала она. – Не печалься, волосья быстро отрастут.
Какое-то время они ели молча, Неждана растирала слезы по щекам. Казалось, еще пока в погребе сидела, она цельную реку выплакала, а слезы все текли и текли из глаз сами по себе.
Представлялось, что слезная река широкая, глубокая, а она, Нежданка, плывет по ней в маленькой деревянной лодочке. В боку у лодочки течь, и вода все туда затекает, и никак от нее не избавиться, – нет у Нежданки такого ковшика, чтоб все слезы из души вычерпать. А слез тех – вон уж цельная река набежала. Так и потонет скоро, поди…
– Расскажи мне про Макошь, – неожиданно попросила девчонка. – Мне дедусь мало про нее сказывал.
– Да, я тоже про богов мало что ведаю, – Надея даже растерялась от такого вопроса. – Знаю, что она очень сильная, мать она – Макошь, она и есть сама Мать-сыра земля, и звездами на небе светит… Держит Макошь в руках нити чужих судеб переплетает их хитро в общее полотно…
– Как же она управляется с такой работой? – спросила Нежданка. – Чай, непросто то…Вона сколько людей…
– А у нее помощницы есть, две дочери ей помогают – Доля и Недоля, – вспомнила Надея, что ей еще когда-то в детстве рассказывали. – Доля добрую судьбу плетет, Недоля беды вплетает, чай, без них тоже в жизни никак.
– Понятно… – Нежданка шмыгнула носом. – Мою судьбу, поди, Недоля ткет из самых плохоньких ниток – того гляди оборвется… Коли уж мамка родная Нежданкой назвала – почто я только на белый свет народилась, одна беда от меня всем… Во всем я виновата…Мне свои и чужие беды в судьбу вплетают… За что?
Горько вздохнула Надея. Трудно такие беседы вести с дитем, который уж столько страха и обиды нахлебался. Да, как оспоришь правду горькую?
Не стала уж сказывать, что в добрых семьях девочек с детства к прялке приучали, чтобы они сами учились свою судьбу ткать. Первый обережный поясок еще в семь годков иные девчоночки себе выплетали. Пусть и узор где напутают, да неровно первый раз у всех получалось, а все одно тот поясок силу давал и защиту от злой судьбы. А уж потом девки много раз ту работу повторяли, ошибки детские исправляли да научались уж красивые яркие замысловатые пояса плести – так они свои судьбы и переплетали, помогала им Макошь в той работе, коли честно девка старалась.
Знала Надейка, что Сорока младшую падчерицу близко к прялке не подпускала, премудростям девичьим не учила – как прясть, как ткать, как шить да вышивать – никто ей не показывал. Рубашонку Нежданка до сих пор не пояском узорным, а веревочкой простой подпоясывала.
– Вспомнила! – постаралась улыбнуться Надея. – Мне бабушка сказывала, что Доля и Недоля судьбы людей с их делами связывают. Коли добрые дела у человека за спиной, так Доля его судьбу помогает матери плести, а Недоля к злым делам человека крепко привязывает, от того совсем другие узоры выходят. Так что, ты надейся, Нежданка, все еще переменится, – сердце у тебя доброе, зла ты никому не желаешь, работы не боишься. Уж, коли сама Макошь медведицей сегодня за тебя вступилась, чай, возьмет она в свои лапы твою судьбу.
– В лапы? – невольно хихикнула Нежданка.
– Да, поди, уж Макошь не медведицей за прялку садится, – засмеялась и Надея. – В руки умелые она все ниточки твоих добрых дел соберет, да уж такую судьбу тебе нарядную выткет – сама удивишься. Только уж ты тоже сама не плошай, о худом даже не думай. И будешь потом внукам рассказывать о таких чудесах…
– Мне дедусь тоже так сказывал… Тогда и отступит от меня сила злая… – вспомнила о своем Нежданка.
Да, как речь про Василя зашла, залилась девчонка горючими слезами. Надейка взваром ее поила, платочек дала, чтобы слезы утирать, а больше – чем тут еще поможешь…
– Куда ж мне теперь? – спросила Нежданка, как шесть ведер еще наплакала.
Надея вздохнула:
– Да, поезжай уж, как задумали, к переправе. Чай, Ванька ждет там тебя до сих пор. А дальше в Медовары к Любавушке. Мож, не вспомнит про нее никто, не будут там искать.
Неждана не уверено качнула головой, вроде согласилась.
– Почитай, мы с тобою, все одно, сейчас ничего лучше не придумаем, – снова вздохнула Надея.
– Собираться надо уже? – спросила Неждана, допия взвар.
Глиняная чашка была еще теплая, девочка грела об нее пальчики.
От сытной еды щеки Нежданки даже чуть порозовели.
Надея закивала и полезла в сундуки подыскивать зимнюю одежу.
– Знаешь, что я подумала? – оборотилась она к Нежданке. – Коли косы, все одно, обстригли, мож, в мальчишку тебя обрядим?
Неждана не знала, что на это ответить.
– Пацанчику проще незаметным пройти, – мальчишки, что воробьи, везде шныряют, к ним привыкли. – пояснила умудренная опытом баба. – Девку редко кто одну отпустит в такую даль, на нее все заглядываться начнут, многие запомнят. А кто и обидеть захочет…
Неждана продолжала молчать. Она только сейчас вспомнила, как страшно лязгали перед лицом овечьи ножницы. Осторожно протянула худющую руку к голове, потрогала обкромсанные со всех сторон волосы.
– Можно зеркальце? – шепотом выдохнула она.
Надея заткнула себе рот концами платка, чтобы снова не зареветь. Она протянула девчонке небольшое круглое зеркальце в берестяной оплетке.
Неждана подняла бровки, изумившись своему новому отражению.
– Волосы, чай, не зубы – отрастут, – опять, как смогла, утешила ее Надея. – может, оно и к лучшему сейчас так, – добавила она. – Мальчонке проще затеряться на дороге.
Баба снова засуетилась у сундуков.
Она уже придумала новые мысли:
– Все будут искать ведьму, бесову девку, кому косы обстригли, – то очень сильная примета, стриженых девчонок не часто встретишь. А ты наденешь рубашонку Ванькину, да портки, тулупчик козлиный, что на мальчонку пошит, шапку надвинешь, да так и пройдешь везде.
– Как же я Ване такая покажусь? – горько вздохнула Неждана. – Засмеет он меня, отворотится.
– Да, что ж ты такое говоришь! – снова, как утица, заплескала руками Надея. – А коли бы с ним такая беда приключилась, ты б от него отворотилась?
– Нее, – Нежданка яростно замотала головой. – Он один мой лучший друг на всем белом свете.
– Ну, вот и ты для него лучший друг, он тебя любую примет – что в рубахе девичьей, что в портках. Завсегда поможет, что Нежданке, что хоть…Радомилу али Полежаю какому – выбери сама себе имя мальчишеское на дорогу, какое хошь, – засмеялась Надея.
Неждана жевала моченое яблочко, пока Надея собирала для нее по сундукам Ванькину старую одежу.
– Озаром буду, – вдруг заявила она. – Озар – это же огонь?
Надея пожала плечами:
– Да, вроде «Светлячок», «свет», «сияющий» – много разных значений, мож, и «огонь озаряющий».
Неждана как будто ее не услышала и добавила:
– Новая я в том страшном огне родилась.
Потом Надейка еще короче стригла темно-русые волосики, старалась поровнее, где еще получалось что-то поправить. Челку оставила патлатую, чтобы за ней прятаться и укрываться. Досада спереди только один клок успела выхватить почти налысо, а остальные прядки смешно торчали в разные стороны. Надея приглаживала их гребешком и улыбалась – давно она не причесывала детишек, выросли ее дочки, разъехались, внуки далеко живут – редко с бабушкой виделись.
– Вон уж какой славный Озар получается, – тихонько засмеялась Ванькина мама.
Даже Неждана улыбнулась, глянув на отражение в зеркальце:
– На Севку похоже – родная я им все-таки, зря они не верили.
– А и в правду на Всеволода смахивает, – согласилась Надея, – Только глаза у тебя серые, а у него карие.
– У них у всех карие – напомнила Неждана. – Интересно, я в кого такая уродилась?
– Вот у Любавы и спросишь, – засуетилась Надея. – Торопиться надо.
Потом Нежданка скинула свою рубашонку и просто утонула в Ванькиных детских рубахах и портках. Все, что ей подходило по росту, то было ужасно широко.
– Рубаху пояском покрепче подвяжешь, и ладно, – уговаривала ее Надея. – А в портки я сейчас шнурок другой вставлю, утянешь посильнее, чтоб не потерять штаны по дороге-то.
Нежданка даже от такого захихикала.
Поискала Надея по сундукам да нашла красный поясок – давно она его Нежданке сплела, да Сорока не взяла тот подарок, за подачку что ли посчитала.
Ванькин полушубок из козленка девчонке тощей неплохо подошел, когда Надейка пуговицы на нем переставила. Шапка нашлась тоже темно-серая, войлочная, смешным колпаком на бок складывалась.
– Любил Ванятка эту шапку, – улыбнулась Надейка – «Мой третий валенок» – звал, он тебя по ней издали заприметит.
Серый козленок вился крутым завитком, шапка, что по самые брыси нахлобучить можно, лихо заломлена на правую сторону, валенки крепкие, хорошо подшитые – задиристый парнишка получался.
«Далеко пойдет!» – сказал бы писарь – любитель словесности
– Как есть, коза холмогорская, – усмехнулась Неждана, оглядывая себя с ног до головы.
– Ой, да пригож Озар получился, – Надея поворотила Неждану по кругу, чтобы осмотреть со всех сторон.
– Рукавички не потеряй, дорога долгая, в стогу ночевать, – чай, не в избе натопленной, – напутствовала ее соседка. – В котомке пироги да полватрушки, много снеди не стала класть, чтобы лишний груз плечики не тянул. Завтра уж на переправе будете, а там, чай, Ванька голодными не оставит.
Неждана кивнула и улыбнулась. Только сейчас она поняла, что скоро встретится с лопоухим Ванькой, – со своим лучшим другом, которого не видела с лета.
– Медведицу не боишься – через лес идти? – вдруг забеспокоилась Надея.
– Людей я боюся, – засопела Нежданка, уже Озар, – А звери мне ни разу ничего плохого не сделали. Мож, я сама тоже зверушка какая…
– Скажешь тоже, – утерла слезу платком Надея.
Нежданка потянула за собой саночки, собираясь выйти в сени. Условились они, чтоб деревенским глаза не мозолить, снег на дороге не месить, скатится она с пригорочка, что сразу за домом Надейки, с другой стороны от Власова двора. А там уже до опушки леса недалеко.
– Погодь, – в последний момент окликнула ее Надея. – Возьми это, – она сунула девчонке в руки еще один узелок.
– А что там? – удивилась Неждана.
– Рубашонка твоя, лапоток драный, – ответила Ванина мать.
– Почто? – девчонка не понимала.
Она даже отстранилась как-то от своих прежних вещей, не хотела до горького сиротского детства снова касаться. Лапоток тот тятька плел, рубаху мамка расшивала, не ей, конечно, та рубаха шилась, после Отрады и Истомы к Нежданке перешла. А все ж…
– А брось ты одежу под каким кустиком на опушке, чтоб подумали, что тебя медведь заломал. – зашептала Надейка. – Порезала я ножом одежу твою старую, да свекольным соком залила, – авось, поверят, что кровавые пятна… Будут спрашивать, куда ты подевалась, скажу, что ушла в лес замерзать от горя горького. Найдут рубаху, кровушкой залитую, мож, и поверят в медведя… Да, и искать дальше не станут.
Неждана шмыгнула носом, опять слезы к глазам подкатили.
– Хорош реветь, парнишка, – обняла ее баба. – Все у тебя сладится, авось, когда и свидимся…
– Где? – с жаром спросила девочка.
Надея только пожала плечами:
– Как уж получится… Мож, в Граде на ярмарке… Но ты в Поспелку больше не вертайся, нельзя тебе тут.
Неждана вытащила в сени старые Ванины саночки. Солнце опять клонилось к закату, – почитай, на цельные сутки она уже опаздывает. Дождется ли ее Иван на переправе?
– Постой, мальчонка, как звать-то тебя? – окликнула ее со спины Надея.
– Нежд… – обернулась девочка и тут же зажала рот пуховой рукавичкой. – Озар! – исправилась она.
– Погромче говори, как-как тебя кличут? – хитро улыбалась соседка.
– Озаром, тетенька! – уже звонко и бойко доложила Неждана, подхватив игру.
– То-то же, – улыбнулась Надея. – Ну, ступай, узелок не забудь, да кланяйся Ваньке от меня. Скажи, что мать наказывает шапку зимой носить, ухи не морозить.
Глава 17. Дорога через лес, или Чужая любовь кипучая
Снег искрился и сверкал на ярком закатном солнышке, как…снег. Ничего ярче и чище Нежданка не видела. Никакие жемчуга и серебро в сундуках Сороки не могли сравниться с теми богатствами, что за так упали с небес и теперь лежали на полях толстыми пуховыми перинами.
Погода на удивление стояла чудесная, елки в лесу нарядные, издалека так и вовсе – пряники расписные. До чего ж все узорно и красиво вокруг… Как будто и не было вчерашнего страшного дня, после которого уже ничего не будет, как прежде.
На опушке снегири клевали рябину. Интересно, птички такие яркие из-за ягод? Хотя, нет, конечно, глупости какие, – так Нежданка думала раньше, когда маленькой была. А теперь она выросла, враз повзрослела, да и не Нежданка она вовсе.
Еще позавчера мороз больно леденил пальцы, задувал под короткую детскую шубейку, пробирал до самых косточек, как будто ребрышки девчонке пересчитывал. И Нежданке казалось, что счастье наступит, когда станет ей зимой тепло
И вот сегодня она летит на санках с высокого пригорка, валится нечаянно на бок в пуховый снег, а ей вовсе не холодно. Так хорошо в старой Ванькиной шубе из серого козлика, в теплых варежках и высоких валенках. Шапка на нос надвинулась, да и то весело. Даже рубаха Ванькина детская какая-то родная к телу.
Наверное, в любую погоду так тепло и уютно чувствуют себя любимые дети, кого мамки бережно укутывают, выпуская сначала во двор, а потом – во взрослую колючую жизнь.
И так долго у нее, Нежданки, этого не было, что вопреки всем своим бедам, она валяется в снегу, щурится на закатное солнце, улыбается снегирям на рябиновых ветках, и чувствует себя бесконечно радостно. Недолго, – может, какую-то минуточку. Но за эту минуту можно набраться сил на цельный день, на долгую опасную дорогу, а, может, даже – на целую жизнь.
В такую чудесную погоду, как сегодня, на опушке обычно не протолкнуться было. Румяные деревенские ребята катаются с горы на саночках, хохочут и орут, пуляются снежками, а потом на перегонки бегут обратно наверх, упрямо тянут за собой саночки за потрепанные веревки.
Неждана даже немножко испугалась, когда вышла на пригорок, и увидела, что сегодня она здесь совсем одна. Неужели так будет всегда? Почему никогда у нее не получается делить свою радость с кем-то другим? В смысле – из людей. Только совушки внутри, бывало, ухали, медвежата резвились. А так, чтобы с человеческой душой радостью делиться… Кроме деда Василя, да и не было, поди, никого.
Ну, потом-то Нежданка, разумеется, вспомнила черную толпу, которая сминала и топтала людей, диких, обезумевших от злости мужиков и баб, кровь и пучки дохлых крыс на снегу, испуганных коней. Увидела, как наяву, вышедшую из леса зимой медведицу, как та яростно рычала и рвала когтями воздух…
Понятно, что сегодня всех ребятишек мамки заперли по избам, отобрали санки и не пускают гулять на опушку. Только ей, Нежданке – можно. Потому что она уже не Нежданка вовсе.
А кто?
Ближний лес был нестрашный. Сюда мужики ездили за дровами. Летом бабы и детишки бегали за ягодами, осенью – за грибами. Тут нет ни топей, ни трясины, а, значит, и злющих болотных комаров не водилось. Бывало, что какая-нибудь дурная коза или даже корова отобьется от стада и забредет в ближний лес. За коровой без опаски посылали семилетних ребят. Часто рогатая дурында сама возвращалась в деревню в полной сохранности. Некому было в лесу ее понадкусывать.
В другой зимний день в лесу стоял гомон: журчал широкий ручей, стучали топоры, вжикали пилы, лаяли собаки, что увязались за деревенскими, раздавались звонкие детские голоса, скрипел под валенками снег, хрустели тонкие веточки. От шума шарахались лесные птицы, хлопали крыльями, сыпался с веток снег. Забирались повыше белки и кидались оттуда шишками, выглядывали опосля любопытно, склонив головку на бок, и снова прятались. Так самая обычная жизнь в самых простецких ее проявлениях неспешно оплетала со всех сторон, хороводила и затягивала тебя в общий круг. Такого вовсе не замечаешь, пока это все не исчезнет.
Сегодня лес встретил Неждану оглушающей тишиной. Сегодня все было по-другому. Необъяснимый, неуловимый страх накатывал ледяной волной на душу, как студеная вода озера плещет, если стоять босой на берегу у самой кромки. Потом волна откатится, а чуть погодя снова захлестнет. Не любила такое Нежданка. Но идти через лес надобно – деваться некуда.
Хорошо, недалеко отошла, вспомнила, что дело у нее есть – одежу свою старую на опушке бросить, чтобы поверили княжьи люди, что медведь девчонку заломал, сгинула она навеки вечные. Стала место для этого присматривать подходящее, обдумывать, что да как. Коли дело у тебя какое есть, то уж и не так страшно кажется, не слышишь, как тишина лесная в ушах звенит.
Обернулась вокруг себя, осмотрелась – мож, прошла она уже опушку, поближе надо было выбросить? Увидела, как по снегу цепочка следов за ней тянется – призадумалась. Вот бросит она под куст одежу и дальше пойдет, а следы опять за ней увяжутся. Хорошо, ежели метель поднимется, да заметет. А коли нет? Кто ж поверит, что медведь девчонку погубил, ежели вот они – пяточки от валенок подшитых в снегу сызнова отпечатываются.
Стала думать, как быть. Решила, что откинуть от себя одежу надо подальше, самой близко к тому месту не подходить. Чтобы всем казалось, что это медведь ее прикусил да унес.
Попробовала кинуть. Упала рубашонка недалеко, в двух шагах– легкая слишком, поэтому и не летит.
Потом хорошо вроде придумала. Прошла вдоль лесного ручья, большой палкой в нескольких местах лед потыкала – как будто медведь ступал. Еле сил девчоначьих хватило, но раскололся лед, поломался. Чай, медведь тяжелый – он бы тоже лед продавил… На снегу ей медвежьи следы самой никак не оставить, а коли медведь по ручью шел, – тогда понятно, почему от его лап полыньи остались. В такое поверят уж.
Странно то показалось, что ручей льдом сковало, не помнила Нежданка, чтобы он раньше замерзал. Даже в самые лютые морозы текла студеная водица через весь лес, надо было еще найти, где по бревнышку перейти получится. Да, уж и ладно, что замерз – так перейти проще.
Подцепила на палку длинную рубашонку свою, да на тот берег, с которого пришла, обратно и перекинула. Так удачно по ту сторону ручья тряпица на иве развесилась – издалека приметить можно. Даже, коли снега еще навалит, рубаха на виду останется. Лапоток снегом набила, чтоб потяжелее стал, да уж так кинула.
Посмотрела последний раз Нежданка на свою прошлую жизнь, на детство свое сиротское, что драной рубашонкой на ивовом кусту повисло, да и дальше собралась идти, не оборачиваясь.
Видно, теперь всегда так придется думать-думать-думать самой, никто больше не подскажет – ни дедуся, ни сестрицы старшие, ни Ванька-лопоух, ни мамка его – Надея. Одна теперь Неждана на всем белом свете, сама за себя отвечает, сама себе голова.
Хотя, может, как раз теперь жизнь у нее другая начнется – добрая да складная. Кто ж знает…
– Помоги мне, – услышала Нежданка за спиной незнакомый девичий голос.
Застыла от ужаса, обернуться боится. Кричать хотела, да не смогла. Оглянулась потом, а нет никого – лес редкий, далеко видать, и ни души за спиной не стоит. Только береза спиленная вдоль ручья легла, обзор малость ветками загораживает.
«Послышалось, наверное,» – подумала Нежанка. Да бежать уж собралась.
– Здесь я, в ручье… – снова тот же голосок звенит, вроде слева – у березы, – Помоги мне, девка…
Вона как! Разве не видит, что мальчишка в козликовой шубке через лес идет? Совсем сникла Нежданка – не удалось ей обмануть никого… А кого? Чей голос-то?
Набралась смелости, палку покрепче да подлиннее из снега подняла, да к березе обратно пошла потихоньку. Дрын, на всяк случай, впереди себя двумя руками держит, если отбиваться придется.
Вот уж чего угодно готова была Неждана увидеть только не…
Водяница! Настоящая водяниха на ручье лежит. Да, такая, что с рыбьим хвостом, как у девы морской. Невероятно! У них в ближнем лесу этакое диво завелось… Хоть, мож, и ненадолго, – чуть жива водяница, замерзла совсем, скоро глыбой ледяной обернется.
Дородная девка, молодая, дышит тяжело. Сама бледнее снега, уж синеть начала. Губы инеем обметало, волосья растрепанные сосульками застыли. Гребешок из рыбьего хребта вмерз в патлы намертво. Хвостом в полынье из последних сил плещет, чешуей тускло поблескивает. Примерзла что ли?
– Кто ты? – с испугу спросила Нежданка первое, что вымолвить смогла.
– Сама не видишь? – девка тяжело вздохнула, раздраженно как-то. – Помоги мне, а то второй раз ведь помру, не ровен час.
Да, кабы не стояла Нежданка в снегу по колено, не держал бы ее страх своими лапищами за валенки, уж бежала бы она оттудова со всех ног. Да, как бросишь-то водяницу на верную погибель, живая, чай, – видно, что в беду попала.
Уж в глаза ей Нежданка заглянула – теперь точно не бросишь. Хоть за самой Власовой дочкой смерть, поди, уж сызнова в малиновых кафтанах из Града скачет. Нельзя ей по пути к переправе задерживаться, а вот ведь – встала столбом.
– Как звать тебя? – зачем-то спросила.
– Тайна, – из последних сил выдохнула дева с рыбьим хвостом.
– Ну, пошла я, тогда, – разозлилась Нежданка. – Не хошь – не говори. Некогда мне тут с тобой…
– Тайной кличут, – простонала русалка. – Нарекли так…
– Чудно… – у Нежданки глаза на лоб полезли. – А я думала, водяницу только летом можно увидеть, – честно призналась она.
– А зимой мы куда деваемся? – грустно улыбнулась Тайна.
Не улыбка то была, так – тень одна от той улыбки осталась.
В ответ Нежданка только плечами пожала – не думала она об том. Своих забот ей хватало.
– На мельнице я с Жерихом жила, на колесе мельничном каталась… – грустно вспомнила водяница. – Да, поссорились мы давеча.
– С Жерихом-женихом?! – не удержалась Нежданка, чтоб не выкрикнуть. – Так он же утоп еще, когда я совсем малая была… Перед свадьбой своей с воеводовой дочкой…
– Да, что ты понимаешь… – обессиленно махнула окоченевшей рукой водяница. – Он, как помер, только и жить начал… Любовь у нас така… С того на этот свет обоих утянула, а все не кончается…
Нежданка заграбастала чистого снега обеими рукавичками и утерла холодом лицо – вдруг все ж таки водяница ей чудится, а не взаправду тот разговор сейчас.
– Приревновала я его, да по ручью уплыла, на березе большой схоронилась, – призналась Тайна. – Думала, он других девок тоже на своем колесе мельничном катает. Уж больно люб он мне – ревную к каждой белке в лесу…
– А он? – Нежданка уже вовлеклась в чужую историю по самые уши, про свои беды забыла.
– А он вона… – водяница погладила лед на ручье, – колесо остановил свое, вода и замерзла…Сама я виновата… По глупости чуть не погубила нас сызнова…
– Разве можно подо льдом жить? – Нежданка уж хотела до всего дознаться.
– Страшно подо льдом, дышать нечем… – вспомнила водяница да поежилась. – Мужики деревенские вчера березу срубили, я в воде схоронилась… Плакала долго из-за Жериха, из-за ссоры нашей пустой, да уснула… А как открыла очи – в ледяном плену уж оказалась. Крепко ручей льдом сковало – не пробиться изнутри… Думала уж все – так и застыну тут навеки вечные, как муравьишка летом в сосновой смоле.
– А как выбралась-то? – Нежданка спросила, затаив дыхание.
В ответ водяница засмеялась переливчато да жутко – люди такие ноты высокие не умеют брать, да и птицы так не кричат.
– Сама ж ты лед палкой продавила, – напомнила Тайна. – Вынырнула я в первой самой полынье, вздохнула полной грудью.
Да, уж жаба цыцки водянихе дала что надо – не поскупилась.
Нежданка смутилась от своего вопроса глупого, да дальше снова ничего не понимала.
– Как помочь-то тебе? – спросила, наконец, догадалась.
– Продави еще лед, чтоб смогла я на мельницу вернуться, – попросила Тайна. – Не доползти мне поверху самой – примерзаю, да и сил совсем не осталося…
– Так то же далеко… – вспомнила Нежданка.
Заброшенная мельница Жериха на отшибе в лесу стояла, этакий крюк сделать придется, чтобы туда добраться с полуживой водяницей, – стемнеет уж совсем тогда.
– Тороплюсь я, погоню за мной снарядили – загубят, коли не успею лес перейти да схорониться, – мрачно призналась Нежданка. – Обе тогда пропадем.
Водяница задумалась, губу морозную закусила.
– Давай, ты мне поможешь, а мы с Жерехом погоню твою остановим? – предложила Тайна.
– Там конные княжьи люди, – честно призналась девчонка. – Много их… С факелами… Не остановишь их, поди…
– Коли поможешь воротиться – остановим, – заверила Нежданку водяницу. – Уж мы с Жерихом от радости, что свиделись, так колесо мельничное раскрутим, так горячо любить друг друга будем – в раз лед на ручье тот жар растопит, как в конце весны. Ежели разольется ручей в три раза шире, чем обычно, тут уж никакие кони не пройдут-не проедут.
Нежданка даже помыслить о таком не могла.
– Ты же знаешь, что ручей через весь лес течет, не обойти его, да моста нет нигде, – водяница все свое гнула. – Начнут деревья рубить, чтоб на тот берег перекинуть, так все одно ничего не получится. Шире ручей разольется, кипятком клокотать станет.
