Текст книги "Неждана (СИ)"
Автор книги: Ника Родникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)
Глава 49. Баллада про ведьму и срыв Коркутхана
Осень заливала терем холодными дождями. Через две седмицы такой непогоды поле для верховой езды превратилось в болото. Лягушки по кромке не квакали исключительно из-за холодины – в зиму уж спать на дно залегли.
Коркут мрачно ходил из угла в угол, не зная, чем себя занять. Каллистрата выводил на недолгие прогулки, чтоб не застудить золотого коня. С княжичами все занятия пока отменились. Метать с детьми кинжалы в терему княгиня не дозволила. А на улицу, понятное дело, Олега с Игорем никто в такой дождь не выпустит.
В прошлом году Коркутхан с Прозором за нардами такие хмурые дни коротал, а нонче никто нарды да шахматы даже из чулана не доставал.
Ожега уж, поди, две рощи на бересту перевел да исписал все убористым почерком. Пока Прозор со своими малиновыми предателями разберется, берез в княжестве заметно поубавится.
Морица от осенней грусти и тоски взялась песни слагать. Гитару ей в княжестве не сыскали, так она гусли старые за струны щиплет. С утра до вечера воздух сотрясает. Как на нервах у всего терема играет, да терпят уж тот каприз из последних сил.
Коли к дождю ледяному беспросветному еще княжну Морицу злющую разъяренную добавить, то уж совсем невыносимо станет. Поэтому никто ей не перечит, даже собак сторожевых подальше убрали, чтоб не подвывали тем песням жалобно.
Все живут надеждой, что, истязание гуслей, как любое увлечение княжны, долго не продлится.
Поет она каким-то визгливым тоненьким голосом:
– Буду балладу слагать, длииииинную, о любвиииии…
– Будешь, ага-ага, – поддразнивает ее нянька, сидя с княжичами в соседней горнице.
– Буду я… Oui-oui-oui! – на горланский переходит княжна.
И так она «Уи-уи-уи!» вопит, будто поросенка на заднем дворе режут. Олег с Игорем хохочут, ладошками закрываются, чтоб сестрица не услыхала.
Вздыхает Морица долго, гусли без дела щиплет, молчит. Все уж затаились, продолжения ждут.
Наконец, княжна зачинает:
– Я утоплю в дождях горькие слезы обид. Я призову вождя…
– Энтого хоть не топи, – тихонько подсказывает Славка.
Тут уж даже княгиня Рогнеда слезы платком утирает, сызнова ту же буквицу в бересте царапает от растерянности.
А у Морицы сегодня на все один припев – последний поросячий: «Уи-уи-уи!»
Ну, правда, в ее исполнении это очень смешно!
Так все деньки и проходят – княжичи да Славка пишут да читают, Морица на гуслях упражняется, баллады свои голосит.
Иногда у княжны выходило строчки без визгов заканчивать:
Зачем не свободен ты?
Зачем так богата я?
Тают в дождях цветы,
А жить хочу, не таясь…
«Не свободен» – о ком это княжна поет? Два дня Нежданка об том думала. Про Коркутхана, не иначе, балладу слагает. Один пленник в терему живет, других нетути.
Ой, как больно ревность изнутри гложет – беспощадно душеньку объедает, что корку арбузную. Острыми зубками точит, да с каждым укусом побольнее прихватывает, и не остановить ее никак. Как отвадить злодейку?
Понятное дело, что меж княжной нарядной, что горланскому языку обучена, и нянькой деревенской, кого ханский сын выберет. Сладили, поди, уж они с Морицей, пока Славка на хуторе за малиной ходила да ящерок княжичам ловила. Хоть бы как узнать все поточнее? Так не спросишь же…
Коркут, как сквозь землю провалился – две седмицы Нежданке на глаза не показывался с тех пор, как она из лесов воротилась. Один раз лишь в окно нянька его видала, когда коня золотого вел.
«Коркут, обернись!» – в затылок ему беззвучно кричала. Слышал он – поклясться в том могла. Да, головы не повернул.
Казалось другим, что красную шапочку-невеличку к затылку прижал, чтоб ветром не унесло, а сам башку свою чернявую изо всех сил держит, чтоб не крутанулась назад, чтоб на призыв Славкин невольно не откликнуться.
Ну, уж что тут поделаешь…
В тот день закончилась в терему береста для занятий азбукой. Дождь за окнами хлестал ледяной, долгий, беспощадный. Темные тучи низко ползли – того гляди брюхом на смотровую башню напорются. Ветер трепал флажки у гридницы, топил в лужах опавшие листья, толкал в спину чернавок, что изредка выбегали на двор.
А Славка все ж таки решилась к писарю за берестой пойти. Уговаривали Олег с Игорем да княгиня в теплых покоях остаться, но она уж собралась. Сорока в такую непогоду куда только падчерку не гоняла, так что, привычная уж Нежданка и к дождю, и к ветрам.
Сегодня Морица сложила новую балладу про ведьму, пела ее с утра до вечера. Хоть и не очень складно получилось, что-то опять на горланском ввернула, а все равно Нежданку та песня пробирала до мурашек:
Сердце так больно горит.
Ведьму сожжет толпа.
Ангелом воспарит.
Сними шутовской колпак.
Ведьма всегда с тобой,
Какой же ты дурачок!
Это неравный бой…
Черт, как же горячо!
Ты предавался любви,
Ты предавал любовь…
Ответил лишь: «C’est la vie».
Душу изранил в кровь.
Ведьма тебя хранит
Ангелом за плечом.
Ярче, костер, гори!
Боже, как горячо!
О чем там Морица пела, Нежданка не очень поняла. Ангелы какие-то, черти – всех вместе смешала. А Бог какой? Почему по имени не назвала?
В каких богов веровать, кому молиться, то кажный, конечно, сам решает… Только почему-то почувствовала она, что у Морицы какой-то иной, новый Бог. Из-за моря она его с собой привезла, ему поет.
«Ведьму сожжет толпа…» Представляла бы Морица, как это на самом деле страшно, когда разъяренная толпа за факел хватается. «Ведьма!» – хором кричат, пальцАми в тебя тычут.
Видела бы княжна ту страшную бабу, орущую до хрипоты, у которой от натуги сосуды в зенках полопались. Как смотрела она вокруг кровавым непонимающим взглядом…
А другая, что злым луковым духом в лицо дышала и яростно кромсала волосья – как душу Нежданке на куски рвала…
Кабы разок то пережить, то уж песни такие не сочинялись бы от безделья.
Хотя…
Был в Морице какой-то свой надрыв, надлом горестный, свои раны на душе – то уж понятно.
Да, у Нежданки, чай, своих бед хватает. Совсем уж нестерпимо сегодня в прошлое оборачиваться. Пойдет лучше под ледяной дождь постоит, чтобы воспоминания страшные водой небесной смыло. Лютует Перун, на людей серчает, не по нраву ему, поди, такие баллады, к новому Богу обращенные.
Готова Славка ступеньки до писаря считать да обратно. Хоть пять раз на дню согласна под дождем за берестой бегать, на башню подыматься, только бы не слушать этакую балладу в который раз.
Коркута она приметила еще по пути к писарю. Под открытым навесом выставил он короткие толстые бревна, что еще не успели попилить на дрова, да щелкал по ним кнутом яростно. Ни платья черного узорного, ни даже рубахи исподней на нем не было, одни шелковые шальвары – в такой-то холод. Ледяной дождь струится по смуглой спине, волосы к лицу прилипли – ничего дикарь не замечал. Лупил он плетеным ремнем на кнутовище одно и то же бревно зло и остервенело, пока на землю ударами его не свалит.
Дождь косой под навес захлестывает. Бревна тяжелые крепко стоят – в грязную жижу сразу влипают. Да, Коркут не сдается. А кричит как страшно, на чужом языке – не иначе проклятия изрыгает. Хорошо, дождь глушит те крики, а то б давно уж полтерема сбежалось.
Застыла сначала Нежданка на крыльце, как увидала ярость такую, а потом бегом в башню припустила. Показалось ей, что любого сейчас Коркут растерзает, кто на глаза покажется, кто увидит его таким – злым и настоящим.
Ожега долго хвалился новорожденными котятами, рассказывал, как их готовит к ловле мышей. А Нежданка и рада время за беседами растягивать, долгонько в башне просидела, боялась обратно мимо Коркутхана идти.
А как уж вышла от писаря с берестой в котомке, так тихо уж под навесом с дровами стало. Не щелкал по лужам степной кнут, крика яростного не слыхать.
Пригляделась, а Коркутхан лицом вниз на земле лежит, хлещет ледяной дождь его по голой спине, а степняк даже не шелохнется. Дышит ли?
Бросилась Нежданка в терем со всех ног, закричала с порога:
– Там Коркут у поленницы лежит… Как бездыханный…
Побоялась сама к нему подойти. Испугалась, что помер.
Втащили ханского сына в покои чуть живого. Положили у печки, одеялами пуховыми укрыли, отвары целебные в губы бескровные вливали. Два дня он в себя не приходил, жаром пылал да бредил. Все про лунную цаплю какую-то сказывал… Мерещилась она ему что ли – руку к ней тянул в пустоту.
Лекарь из Раздольного только на третьи сутки до терема добрался. Гуси-лебеди его зимовать улетели, а княжий тракт дождями так размыло, что по телеге в кажной колдобине завязло.
Сказал Карлин, что нервенный срыв у Коркутхана и переохлаждение сильное. Долго ли он под ледяным дождем с поленьями сражался – неведомо. С самого утра его никто в терему не видал в тот день.
– Считайте, что из проруби зимой достали, – так лекарь пояснил. – Настолько сильное переохлаждение.
– Да, почему же? – всплеснула руками княгиня Рогнеда. – Разве ж можно подле терема теплого под ледяным дождем замерзать?
Подумал Карлин как понятнее объяснить, да, уж, как умел, так и поведал:
– Беда всех лихих парней в том – чувства сильные они долго в себе душат. За слабость то считают, все в себе держат. А как прорвет изнутри плотину под таким напором, так уж чего угодно ждать можно…
– Какие ж чувства такие у степняка? – старалась понять княгиня. – Не обижал его никто, не попрекал ничем, как родного в семью приняли…
Славка подле стояла, замерла да слушала, чтоб ничем себя не выдать. А то заметят еще, прочь отошлют, тогда ничего не узнает про Коркутхана.
– Да разные чувства, – задумчиво Карлин начал. – Вижу я сквозь бред бессвязный и гнев отчаянный, и любовь страстную, и тоску по родной степи, да мало ли что еще… А выплеснулось уж все разом яростью слепой. Хорошо еще, что на березовых пеньках сорвался, не на людЯх, не на живой скотине.
– Отчего же гневаться ему? – княгиня уж на лавку присела, руки к груди прижала.
Представила, видать, что бы сталось, коли Коркутхан при малых княжичах гневом заклокотал. Ежели бы ту плотину чуйств его в погожий день прорвало, что б тогда сталося?
– Почем мне знать, отчего гневается… – Карлин плечами пожал. – Да, уж коли пленили его на бранном поле, то уж ни один воин никогда не простит… Вот и гневается на самого себя, что слабину дал, на судьбу злую, да еще мало ли…
Не стал уж лекарь прямо говорить, что гневаются всегда на врага, на того, кого одолеть не смог в честном бою, кто сильней оказался. Даже, если жизнь сохранили из милости, гневаются отчаянно. Особенно уж – поэтому, из-за поблажки слабому. Когда жизнь тебе твою возвращают как подачку, да условия ставят…
– А любовь к кому же? – княгиня смотрела на лекаря во все глаза.
Вспомнила внезапно, что с Морицей в последнее время делается, как с утра до ночи старшая дочь баллады о несчастной любви слагает.
– Время ему пришло от любви пылать, – лекарь только головой покачал. – Тут уж ничем иным кровь горячую не успокоишь. Жениться ему давно надобно…Да, не уверен я, что одна жена его успокоит. Чай, у них в шатрах по-иному принято…
– Не шатер тут степной! – решительно поднялась с лавки бледная княгиня. – Терем княжеский с устоями старинными.
– Потому, мож, и сорвался он, – почесал лекарь переносицу. – Для другого рожден был…
Княгиня Рогнеда поспешила в покои к князю. Валяться в ногах у Владивоя будет, просить – умолять слезно станет, только бы решился он отпустить Коркутхана. Иначе как с жить со степным дикарем под одной крышей? Как детей доверять? А, ну, как сызнова тот сорвется?
Глава 50. На ком жениться Белояру, или Как мне тебя отпустить?
В день, когда лег на землю первый снежок, дозволили Олегу с Игорем навестить Коркутхана в его покоях. Слаб и бледен еще был ханский сын, с постели едва вставать начал. Кашлял сильно, да, уж разум к нему воротился вместе с голосом – хрипел, но разговаривал.
Соскучились мальчишки по своему лихачу, упросили матушку, чтоб дозволила с Коркутом повидаться.
Повела их Славка на ту сторону терема, где степняк обретался. Думала, у горницы подождет, да уж сил не сыскала в себе, чтоб за дверью оставаться.
Вместе с малыми в покои Коркутхана робко вошла. Гостинцы она несла – рисунок на бересте с письменами, что княжичи два дни выводили, да корзину с наливными яблочками, которые с хутора еще привезли.
Увидал Коркут, кто пришел, да челом просветлел. Понятно, что к мальчишкам уж прикипел, по Олегу с Игорем соскучился.
На нее, Нежданку, и не глянул. Бересту за краешек взял. «Благодарствую,» – из себя выдавил, да все одно глаз не подымает.
Мальчишки галдят наперебой, что чайки крикливые на широкой реке. Больше трех седмиц они с Коркутханом не виделись, вот уж новостей за то время накопилось:
– У писаря в башне мышки завелись, кожаные обложки у книг старинных обглодали, – Олег весело рассказ начинает.
– Ему ключница кошку принесла Царапу-трехцветку, – Игорь уж историю подхватил да продолжает. – Так Царапа трех котят народила да из башни убегла.
– Ожега таперича сам тех котяток выкармливает, сам учит, как мышей ловить, – ползает на карачках – вот умора!
Олег с Игорем тут же сами по полу расползлись, стали показывать, как писарь котят своих наставляет.
Поймала их Славка, подняла да отряхнула, те уж дальше торопятся новостями делиться:
– А Морица уж четвертые гусли на щепки извела, баллады о любви слагает, – Игорь про сестрицу старшую вспомнил.
– Да, очень смешно поет, особенно на горланском, – Олег закатил глаза да завопил – Назло всем помру от любви… Уи-Уи-Уи!
Игорь припев подхватил, да тут же оба со смеху снова на пол покатилися. Валяются, ногами дрыгают от смеха, «Уи-уи!» – поросятками кричат, развеселить Коркутхана стараются.
Смотрит Нежданка во все глаза – дрогнет ли Коркут от упоминания о княжне. Да, нет вроде, – не побледнел, не зарумянился.
– А китайный советник сызнова приезжал, Прозор у него три раза подряд в шахматы выиграл, да грамоту торговую уж подписали, – на другое тут же малышня перескакивает.
– А нам за то зонтики шелковые подарили! – Игорь тянет ладошки вверх, растопыривает, зонтик показать старается.
– Ты, Коркут, как захочешь под дождь пойти в другой раз, ты зонтик у нас спроси, чтобы не промокнуть, не простудиться, – важно кивает головушкой Олег.
Помрачнел степняк, как про болезнь его вспомнили, да уж улыбнулся, представив себя на дворе в терему под шелковым китайным зонтом.
– Каллистрату гриву золотую постригли, – уж другое Олег вспоминает. – Никого к себе не подпускает конь ретивый, не дает гребешком чесать, скребком бока чистить.
– Токмо Ваньку признавал да тебя, сказывают, – кивает Игорек. – А кто такой Ванька мы и не знаем – давно то уж было, про него нельзя упоминать.
Закусила Нежданка губу да стоит молчит.
– А Белояра тятенька с Прозором на мельницу отправили ремесло мукомольное постигать, – Олег с чего-то еще одну историю вспомнил.
– Далеко, на север самый послали дядюшку, – махнул куда-то в сторону Игорь. – Холодрыга там, уж с початку листопада снег на зиму ложится.
– Он оттудова письмо прислал, такое смешное… – Олег снова на пол повалиться, хотел, да Славка удержала. – Мы слухали, как писарь матушке за обедом читал, давно то уж было.
– Пишет Белояр, что, русалки к мельнице его прибились на зимовку, – Игорь обстоятельно решил рассказать. – На колесе мельничном катаются, хвостами в воде студеной плещут, дразнят Белояра, просят, чтоб согрел он их…
– Еще они песни соромные поют, да защекотать обещаются, коли не станет он их желания исполнять, – добавил Олег.
Тут уж и Нежданка улыбнулась, представив ту картину, как Белояр от русалок отбивается. Да, и поделом ему!
– В ответ на то письмо Прозор повелел все меды хмельные с той мельницы вывезти, – Олег уж продолжение сказывает. – Тогда главный мельник Водопьян порешил сам на другу мельницу перебраться, Белояра одного оставил с русалками зимовать.
– Второе письмо Белояр-дядюшка прислал, еще смешнее первого. – Игорек продолжал забавный сказ. – Дозволения испрашивал у князя на русалке жениться.
– Токмо он не выбрал пока, на какой обжениться хочет, – Олег руками развел в стороны, как старая ключница. – У него их там уж чертова дюжина на колесе катается, да все новые прибывают. Решил уж всех невест на зимовку дождаться, чтоб самую пригожую выбрать.
Славка захихикала, не сдержалась, даже Коркут улыбнулся.
– Отправил ему Прозор к свадьбе бочки пустые, чтоб невеста нерестилась, да запретил следующие письма от Белояра в терем присылать.
– Жалко, да? – подергал Игорь Коркутхана за одеяло. – Не узнаем уж теперь, на какой русалке дядюшка обженился.
Тут засмеялся Коркут, как прежде, голову на подушках запрокинул да степной птицей в расписной потолок заклекотал.
Нежданка улыбнулась радостно. Прежнего дикаря в нем разглядела, – чай, поправится теперь, коли смеяться начал.
Тяжело все ж таки ему еще было, не отпускала болезнь, – даже смеяться тяжело. Сызнова побледнел степняк, испарина на лбу выступила. Устал.
– Пойдем мы уж, – заторопилась Славка. – В другой раз забежим, коли дозволят.
Поймала малых да повела на выход. Показалось ей, что потянулся в ее сторону Коркутхан, как сказать что хочет, чтоб княжичи не услышали.
– Обождите, одеялко поправлю, – воротилась она к постели да наклонилась.
– Помоги на волю… – прохрипел он чуть слышно. – Домой воротиться… Умру здесь…
Казалось, что на то ушли последние его силы. Снова откинулась чернявая голова на расшитые крестиком подушки, пот на лбу выступил. Коркут прикрыл глаза да больше уж не вымолвил ни словечка.
– А что он тебе сказал? – Игорь уж все углядел.
– Похвалил, как вы подросли, – не моргнув глазом, ответила Славка. – Да, велел благодарность передать княгине за лекаря, за заботу добросердечную.
– Ааа, – кивнул Олег головушкой.
На своей половине терема Морица сызнова голосила:
Как же мне жить без тебя?
Как попрощаться с судьбой?
Как расставаться, любя?
Как мне остаться собой?
Как на земле разойтись?
Встретимся ли в небесах?
Как мне тебя отпустить?
Как не смотреть в глаза?
«Как-как? – хмуро передразнила ее Нежданка. – А, коли помрет людина в неволе, лучше что ль будет?»
«Встретимся ли в небесах?» – про Ваньку снова вспомнилось…
«Как не смотреть в глаза?» – а тут Коркут примерещился…
«Как мне остаться собой?» – самый сложный вопрос, коли не знаешь, кто ты, да, и спросить не у кого…
Не был Коркут ее судьбой – чувствовала то Нежданка. А все одно страсть огненным цветком на сердце пылала. Опасная, горячечная, не к добру…
«Черт, как же горячо…» – давешняя баллада Морицы внутри сама себя напевала.
Да, и не забыла Неждана, как Коркутхан ее спас. Думать уж начала, как ему теперь помочь, как на волю степного сокола из клетки выпустить.
Глава 51. Горка да снежные крепости, или Вот и свиделись…
Олег с Игорем третий день просились пойти кататься на большую горку. Как снега навалило, поставили забаву возле ярмарки. Народу там с утра до вечера просто тьма – не протолкнуться. Не пустят малых из терема с одной Славкой, тут сопровождение посерьезней нужно. Пришлось няньке пойти разрешения испрашивать.
Добежала она до покоев княгини, да приостановилась за дверью. Услыхала шаги Прозора и голос князя. Хотела уж в другой раз зайти, да тут как раз княгиня спросила:
– Почему вы не можете просто его отпустить, как сил наберется?
– Потому что он любимый сын Кайдухима, – мрачно ответил Прозор. – Пока Коркут в терему живет, сдерживает то набеги лихие на наши южные границы – понимает хан, что только так можно сыну жизнь сберечь.
– А про моих сыновей кто подумал? – крикнула Рогнеда, как баба простая, сорвалась. – Болен Коркут, ярость в нем клокочет, уж из берегов тот поток выплескивается…
– Не ведал я, что тем все обернется, – задумчиво ответил князь. – Кабы наперед знать…
– Отпустим мы его, так по весне Кайдухим войной пойдет на наши земли, не остановят его заставы южные – снова открыл Прозор горькую правду. – Нет у нас сил таких, чтобы против полчища степного выстоять.
– Положим дружину зазря, разорят наши земли степняки, до Града дойдут, терем спалят – тем и закончится… Не бывать этому! – стукнул кулаком по столу князь.
– Да, неужто ничего с тем поделать нельзя? – сквозь слезы уже княгиня вымолвила.
– Отослать можно Коркута подальше из терема, – предложил Прозор. – Хоть к морю дальнему, хоть в лес дремучий… Отпускать на волю, к отцу вертать – нельзя, об том даже речи идти не может.
– А помрет он с тоски, тогда война не начнется? – княгиня, не таясь, спрашивала о том, о чем князь с Прозором думать совсем не хотели.
– Коли помрет, скрывать то будем до последнего, – честно ответил Прозор. – Сыщу парня похожего чернявого, да будем за Коркутхана выдавать, сколько получится… Ежели постараться, ни за что Кайдухим не прознает, кто под именем его сына в терему живет.
Ох, как страшно то было Нежданке услышать. Поди, ничего жизнь человеческая не стоит, когда военные дела вершатся.
Не отпустить – так помрет. Из терема к праотцам уйдет либо у моря кончится, да все одно – помрет в неволе свободная душа. Отпустить – война начнется, в которой не выстоять княжеской дружине, – то такая беда страшная, даже представить невозможно.
Как уж тут быть? Помоги, матушка Макошь!
Побежала Нежданка со всех ног вокруг терема. Задирала подбородок повыше, чтоб слезами горючими Град не затопить.
А что за бубны на морозе звенят? Шульга то, Балуй да Телепень – узнала уж Нежданка напевы родные развеселые. Скоморохи снова в Град заехали – вот уж радость какая!
Не пустил Прозор княжичей на ярмарочную горку кататься. Разревелись оба, разнюнились, котомки собирать начали, чтобы из терему уйти от такой несправедливости несусветной. Всем мальцам в Граде можно ходить на горку кататься, а им, княжичам, запретили строго-настрого.
Пообещали Олегу с Игорем, что для них в терему свою горку поставят, краше, чем на ярмарке. Да крепости снежные еще возведут, велели идти флаги придумывать да малевать. Тогда уж ладно, – княжичи нехотя согласились, начали котомки походные разбирать. Заспорили еще, кому какой герб выбрать для своей крепости.
Сызнова Славке пришлось им все сказки любимые по три раза пересказать, чтобы уж героя для стяга кажный себе назначил.
Прислал Рагоза в терем десяток крепких дружинников – из тех, кого Прозор на непричастность к заговору уже проверил. Дали им лопаты широкие, указали, в каку сторону снег грести.
Длинная снежная горка под окнами князя на глазах растет. А меж кустами шиповника в садике княгини две крепости снежных строятся – правая для Олега, левая – для Игоря.
Погода чудесная зимняя стоит, снегири по веткам скачут. С утра до вечера Славка с княжичами на дворе гуляют, за строительством горки и крепостей надзор ведут.
В нижний ряд снежный ком по росту Олега дружинники меряют, а верхние – по Игорю с шапкой ровняют, чтоб уж одинаковые снежные башни получались, с толстыми стенами.
Обронил Игорь свои рукавички, сам не помнит, где. Пошла Славка вдоль горки их поискать, под ноги смотрит внимательно – мож, засыпали снегом. Не заметила сама, как в плечо дружинника нечаянно уткнулась. Отскочила в сторону, зарделась. А уж он побледнел, слова вымолвить не может. Смотрит на нее глазами Власа – батюшки родимого, лопату в снег упер да держится крепко.
– Нежданка, ты что ли? – спросил, наконец. – Жива?!
Яромир! Братец старший! Вона уж как довела судьба свидеться… Прижала пуховые рукавички к губам, одним взглядом умоляет не выдавать ее.
– Славкой меня кличут, добрый молодец, – вслух сказала, да уж еле то вымолвила.
А сама подбородок вверх дерет, чтобы на расплакаться, дышит тяжело, чтоб совой не раскричаться.
– А мы с Всеволодом в дружину подались, – Яромир сказал. – Токмо меня одного в терем прислали башни из снега строить.
– Славка, ты их нашла? – подбежал Игорек, обхватил любимую няньку, носом в тулуп уткнулся, с недоверием на бородатого дружинника молодого смотрит. – Пальчики стынут.
– А мы вот рукавицы потеряли, – дрожащим голосом нянька вымолвила. – Не замечали вы тут таки махоньки беленьки варюжки?
Яромир только головой помотал, сам боится слово сказать, чтоб голос его волнение не выдал.
Присела Нежданка к Игорю, стала дыханием озябшие пальчики отогревать, натянула свои серенькие варежки, в рукава заправила, чтобы уж энти не потерял.
– Так пока погуляй, а я еще твои поищу, – ласково княжича попросила.
Обрадовался Игорь да побежал уж новый снежный ком по своему росту мерить.
– Как же ты тута? – Яромир выдохнул, вложив в такой простой вопрос так много смыслов.
Нежданка молчала, слезы уж по щекам сами катилися – не остановить.
– Нету никого, не бойся, говори, – Яромир шепчет. – Всех дружинников на обед уж покликали, ушли в гридницу щи хлебать.
Все равно ни слова не может Нежданка вымолвить. Да, и как уж то все обскажешь, что за три года с ней приключилось. Понял, поди, старший брат, да, сам заторопился новости сказывать:
– У Услады уж трое деток: Святогор, Млада да Румянка, у Отрады двое мальчишек: Гордей и Горазд, у Забавы одна девка Улыба, да такая боевая – вся в мать пошла. Истома еле народила девчонку хворую, Долгожданой назвала, – почти, как ты, значит…
«Эх, почти, да не совсем…» – подумалось Нежданке.
– Добросвет жениться хочет на Загляде, давно выбрал невесту по сердцу, – продолжает Яромир. – Он ей тоже люб, да родители не отдают девку в нашу худую семью, страдают жених с невестой, да пока не уладится…
– Сорока как? – наконец, Нежданка нашла в себе силы хоть что вымолвить.
Почему о мачехе в первый след спросила – сама не знала.
В ответ Яромир только рукой махнул.
– Все пропила… Два раза уж из колодца доставали – сама туды лезет, утопиться норовит. Второй раз едва откачали, а она все одно – кажный день у колодца сидит, ревет в голос, жизнь свою погубленную оплакивает… Бабы уж с дальнего колодца воду носить стали, крюк такой делают с полными ведрами, только бы уж с Сорокой не встречаться.
– А Богдаша, Авоська, все? – спросила о младших Нежданка.
– Авоська уж вот такой вырос, – улыбнулся Яромир и показал на черенке лопаты рост самого младшего братца. А Богдан… Коли б Искра и Златоцвет всю душу в него не вкладывали, тоже бы уж помер давно. Бывает, так задыхается, ажн синеет. И ночью кошмары снятся, и днем видения страшные по пятам ходят.
Нежданка потому и спросила, что боялась чего-то такого.
– Сказывают, приворожила Сорока тятеньку, чтоб обженить. Теперь вот он ее на тот свет за собой тянет, а она зацепила черной нитью колдовской Богдашку и других тож. Почто только детушки безвинные страдают…
– Яромир, хватит лясы с девкой точить, иди щи хлебать, – закричал молоденький дружинник, выбежав из гридницы на мороз без тулупа.
– Ступай, – испугалась Нежданка, – Чтоб уж чего не подумали…
– Мы тута еще до конца седмицы будем, – успел сказать Яромир.
Подхватил лопату да пошел на обед.
