Текст книги "Неждана (СИ)"

Автор книги: Ника Родникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

Глава 46. Куда уж лекарь без птичницы?

– Все в терем! Все в терем! Прячьтесь по горницам! – заревел Прозор на весь двор. – У скоморохов медведь отвязался, по саду бродит!

Ох, что тут началось… Девки завизжали, бабы заохали, а мужики некоторые поперед девок на крыльцо бегут, всех локтями расталкивают. Давеча на пиру обнимались, чарки заздравные вместе подымали, а таперича того-гляди друг друга затопчут, чтоб только от косолапого вперед схорониться.

В гридницу Прозор ворвался, всем княжьим братьям разом закричал:

– В покои к семьям торопитесь, баб да детей своих пересчитайте, медведь отвязался – по саду бродит.

Князь Владивой недовольно брови поднял.

«Как не уследили-то, Прозорушка?» – одним взглядом спросил.

«Не в косолапом дело, – также хмуро беззвучно ответил тот. – Хуже все гораздо.»

Надо было из гридницы княжьих братьев разогнать, а так быстро что придумаешь?

Олег первым от березки к Славке прибежал, за колени обхватил. Она его зацеловала, затормошила, тут и Игорь подоспел, тому тоже нянькины обнимашки с поцелуями достались.

– Теперь в терем бежим! – скомандовала Нежданка.

– А в кузню? А гвоздь ковать? – засопели братья.

– Опосля в кузню, сейчас матушка вас кликала, – ничего не придумала Славка.

Не хотела малых медведем пугать.

Уж любого задания ждал писарь Ожега от Прозора, да не такого. Поручил тот ему на коня верхом садиться да в Раздольное скакать без промедления – за лекарем заморским. Велел передать старому Карлину, чтоб сразу прихватил с собой, что надобно, – яды неизвестные выявлять кликают.

Не доверял Прозор малиновым, знал, что еще чистить придется их ряды после такого злого заговора. Выбор его на писаря пал по простой причине – не выносила Зимава грамотея, да и он ее недолюбливал за варварское обращение с книгами. Вряд ли бы уж энти двое меж собой сговорились.

Чтоб матери Белояра обвинения предъявлять да князю о злом умысле докладывать, доказательства нужны, что отравить хотела княжичей орешками кедровыми, а братьев князя – царь-ягодой. Да, тут без Карлина не разберешься.

Уж сколько раз уговаривали лекаря иноземного в Град переселиться, а он все отнекивается. Свил со своей птичницей гнездышко семейное в такой глуши, что по осени без болотных сапог и не доберешься.

Как теперь лекаря из Черной Дыры живым и невредимым в терем доставить? Доверия уж малиновым нет – везде Прозору люди Зимавы мерещатся. Лучше пусть писарь нескладный два часа до Раздольного на своем осле телепается – коней тот боялся, как выяснилось – да привезет Карлина живым. Коли предателей малиновых отправить, так еще лекаря сгубят. Тогда уж никто с шишками мочеными да с арбузами не разберется.

А без доказательств Зимаву так просто не свалишь, из терема не уберешь.

Карлин тоже не дурак, понял сразу, что заговор великий в Граде. Коли писаря сутулого верхом на осле за ним прислали, значит, никому уж Прозор не доверяет из своих людей.

«Яды выявлять» – то задачка не простая… По-хорошему оба шкафа с колбами нужны, чтоб исследования провести, да разве ж все с собой увезешь? Даже самое необходимое еще надумаешься, как собрать.

Диктует Карлин дочке названия латиницей, а Прелеста те скляночки аккуратно на полках отыскивает да, по туескам собирает, как грибочки, соломой еще перекладывает, чтоб в пути не побились.

Увидал Ожега такую образованность, да в раз пропал. Краса ясноглазая, и по латыни кумекает, – как уж тут не влюбиться на веки вечные? Даром, что за Белояра девку просватали – чужая невеста, а сердцу не прикажешь…

Вышла птичница Желанья к гостю незваному, руки в муке о передник вытирает. Поняла, в чем дело, глянула на серого ослика усталого, что к крыльцу привязан. На кузовки, доверху склянками наполненные, поглядела. Прикинула в уме, сколько до Града дорога займет, да пошла своих гусей запрягать. Разве ж можно по княжьему тракту скло возить, хоть и соломой щедро переложить ту поклажу?

Ревела Зимава белугой – закрыли ее в покоях собственных, не выйти никуда. Звала на помощь в окно, да нет никого на дворе. Сколько уж малиновым плачено, с рук у нее ели, как курята безмозглые, а вот как понадобились – так не откликаются.

Хитро Прозор всех развел в тереме по горницам, держать оборону против медведя приказал. Двери мебелью заставили-завалили, хоть какой порядок наступил – проще заговор подавить, коли все добровольно заперты, от внешней угрозы сами хоронятся.

Только уж Зимаву с Белояром и снаружи закрыли да ничего объяснять не стали. Сам Прозор с Рагозой молча тяжелый замок навесили, малиновых всех из терема погнали медведя искать по улицам Града.

Гуляша уж с утра в амбаре привязали, да кто об том ведает? Только бы продержаться до приезда Карлина. А там уж, коли яды в шишках да арбузах проявятся, тогда уж и князю будет что доложить, предъявить Зимаве обвинения.

Взмыли в ясное небо гуси-лебеди – двенадцать сильных птиц в одной упряжке. Правила ими Прелеста – дочка заморского лекаря да простой птичницы с глухого хутора. Сидел в легкой небесной повозке отец ее Карлин, крепко за свои кузовки со склянками держался, чтоб над синим лесом не упасть.

Глядел писарь Ожега на девку такую бедовую, что и по латыни понимает, да лебедями в небесах править берется, понял, что жидковат для той невесты. Высоты – жуть, как боялся Ожега, у него и на колокольне голова кружилась, а тута вон…

Все перед Карлиным в пояс кланялись, а то, как скромница Желанья ремесло свое знала, об том мало кто догадывался. Давно уж она научилась птичьим полетом управлять, потому как от езды по княжьему тракту осколки лишь от склянок лекарских получаются. Проще было гусей-лебедей научить летать в одной упряжке, чем таки убытки постоянно терпеть. Коли муж твой – лекарь заморский, что в княжестве нарасхват – всем нужОн, тут уж придется самой придумывать, как ему до больных быстрее добираться да скло свое в тех поездках уберечь.

Не ждал Прозор Карлина в терему через три часа, да уж как обрадовался, когда гуси-лебеди из Раздольного на посадку заходить стали!

Глава 47. Прелеста лечит раны и показывает звезды

Ладошки уже припекало. Вроде и старалась Нежданка шишками перекидываться, долго в руках не держать, а все одно – касалась она яда смертельного. Княжичи тоже успели потрогать злые гостинцы. Воды срочно надобно, много воды чистой, чтобы промыть… Олег с Игорем как няньку-мамку с кувшином для умывания видят, так прочь бегут.

– А давайте в море играть? – шепотом спросила Славка у мальчишек. – Лодочки из бересты в корыте гонять будем? Водовороты крутить?

Хотели, конечно, княжичи гвоздь с ковалем ковать, да, ежели то пока откладывается, можно уж и с лодочками позабавиться.

Плескались все втроем в покоях княгини. Нежданка до этого руки свои в трех водах прополоскала, а потому уж воду в корыте раз пять уж им сменили на чистую. С тревогой смотрела Рогнеда на младших сыночков, на Славкины ладони. Никто за лужи на полу детей не ругал, только бы уж смыла всю беду колодезная водица.

Хорошо, Славка не дала мальцам с шишками кедровыми натешиться, весь удар на себя приняла. Не задела детей сила злая, а у няньки на руках ожоги волдырями вздулись да к обеду уж полопались. У Прозора тоже пара волдырей на правой ладони проявилась. Он хоть недолго совсем те шишки держал, да промыть водой опосля не догадался.

Пришел Карлин-лекарь заморский, на раны Славкины посмотрел, обработал порошком каким, похвалил, что вовремя беду она почуяла. Смертельный яд в тех орешках был, с ночи Зимава шишки в ковшике с зельем замочила, – нашли в ее покоях ту посудину. Да, и царь-ягоды для гридницы уже отравой через тонкие надрезы накачала – собиралась всех наследников Вязеля за раз уморить.

Судьбу Зимавы теперь князю решать. Водили Славку к самому Владивою, показывали ее волдыри на руках, рассказать велели все без утайки. Растерялся князь, не знал, как девчонку утешить, чем вину свою перед ней загладить, как благодарность выказать за то, что снова уберегла сыночков родимых.

Хотел он поначалу Зимаву пощадить, как все вскрылось. До конца не поверил Прозору, что давно та старалась Олега да Игоря со свету сжить. Собирался князь Белояра с матушкой до конца лета на дальний хутор отправить, чтоб поразмыслили о своем поведении, а потом обратно в терем воротить, как повинятся.

Да, уж понял потом, что давно Зимава обо всем подумала, сознательно злой выбор сделала, еще когда замуж за старого Вязеля пошла, тогда уж все решила. Раскаивалась ли она сейчас? Ни о чем баба, до власти жадная, не жалела, лишь обидно ей дюже было, что затея сорвалась, и все наружу выплыло. Шипела она князю проклятия в лицо да рыдала о горькой судьбе своих детушек. Кроме Белояра, оставались у нее четверо дочек замужних да младший сынок Сулимир, который давно в дружину определен был. Стояла дружина на учениях под Тыхтышами, в терему на празднике и без них не протолкнуться было – вертать всех в Град на пир не стали.

Прозор за те два дня, что судьбу Зимавы князь решал, еще заметнее поседел. Боялся, что разжалобит Владивоя хитрая баба, проявит снова князь великодушие, да то злом для княжичей обернется. Пока жива Зимава, не успокоится она, – одержима уж шапкой Вязеля, всю жизнь свою на то положила.

Белояра в амбар пленником кинули на время следствия. Ревел дурень от страху, на коленках перед Прозором и Рагозой ползал, о пощаде для себя молил, всю вину на мамку перекладывал. Хорошо, князь того малодушия не видал, а то даже рядом стоять с этаким – одна стыдобища.

Понял уж Прозор, что дурак Белояр ни сном, ни духом о матушкиных кознях не ведал. Да что-то и с ним решать надобно – нельзя в терему оставлять этого ленивца недалекого – мстить еще начнет, как поймет, что случилось. А уж ему объяснят со временем…

Старый Карлин как узнал, кто в заговоре участвовал, сразу отказался дочь свою единственную замуж за сынка Зимавы выдавать. Прелеста только с облегчением вздохнула, когда поняла, что астролябия ей за так достанется, не надо за-ради звездной науки под венец идти.

А князь все ни на что решиться не мог. Как же вдову отца на плаху своей волей отправить? Женщину пожилую благородную, вместе с лихими людьми, что грабежами на тракте промышляют, при народе казнить? Да, и помиловать Зимаву нельзя – то Владивой тоже понимал.

Всю тяжесть того решения Прозор на себя принял. Пока прикормленные Зимавой людишки бунт в терему учинить не успели, уж поторопился. Пообещал бабе, что, коли она сама, как Липа, по-тихому к праотцам уйдет, не коснется злая доля ее детей. Из терема Белояра попрут, разумеется, да уж губить никого не будут. Дочери при мужьях так и останутся, Сулимир служить в дружине продолжит, да балбеса Белояра тоже к делу какому полезному приставят.

Раньше следовало то Прозору распознать – серьезно призадуматься, почему Белояра ничему мать не обучает. Все бездельники рано или поздно править рвутся – так уж давно заведено, потому с лодырей особый спрос, пристальное к ним внимание надобно.

Уговорили Карлина до конца седмицы в терему остаться. Вдруг еще кто из злодеев себя проявит, другие яды обнаружатся, чтоб зазря гусей-лебедей лишний раз туда-сюда по небу не гонять. Понятно уж всем, что остались повсюду помощники Зимавы, долго она себе людей подбирала, прикармливала да к смене власти в терему готовила.

Работы у Прозора на полгода вперед теперь – кажного из служилых людей лично проверять станет.

Народу объявили, что вдова Вязеля Зимава от печенки больной померла – не выдержала та нагрузки праздничной.

Прелеста, уж с отцом в терему осталась, поручили ей раны Славкины два раза в день обрабатывать, тряпицами чистыми перевязывать. Княжичи малые тоже от няньки ни на шаг не отходят, заботятся, как умеют – калачи маковые таскают, цветочки в садике срывают да ей несут, кормят ее с ложечки сами – никого из слуг не подпускают. В садах первая вишня пошла, уж полные плошки любимой Славке несут.

Звали их к Зую гвоздь ковать, уж очень они того ждали, да отказывались идти, чтобы Славке одной грустно не сделалось. Пришлось ей вместе с ними к ковалю топать. Гвоздь, что выковали, няньке любимой и подарили. Попросила Славка шнурочек к нему привязать, носить обещала гвоздок кривенький как самое дорогое украшение, потому как с любовью он кован, без умения, да с превеликим старанием.

Посмотрела Прелеста на тот гвоздик на тонкой шейке нянькиной, да отыскала в своей шкатулке три бусины драгоценных. Подарок дочке лекаря сделали от княжеского двора – просили принять с извинениями за то, что свадьба у девки сорвалась.

А Славка все сказки малым сказывает, ладони обожженные, – в том деле не помеха. Прелеста раны нянькины на руках обрабатывает, да тоже слушает, улыбается.

Взялась Славка в один вечер княжичам про Макошь рассказывать, про дочерей ее – Долю и Недолю, как судьбы людские плетут.

– А хотите на небе богиню древнюю покажу? – Прелеста вдруг предложила, когда сказка у Славки закончилась. – Звездочками яркими Макошь по ночам светит, с древних времен на людей с небес поглядывает.

Да, уж кто от такого откажется?! Нежданке все-все про Макошь интересно. Чувствует она незримую связь свою с великой богиней. Кабы не Макошь, давно бы уж, поди, и не было бы ее, дедовой горошинки, на белом свете, а она вона как – до княжьего терема докатилась. Бережет Макошь сироту – иначе ничем и не объяснить чудеса такие.

Еле дождались все вечера позднего, когда в ясном небе звезды загорелись. Олег с Игорем упросили матушку не отправлять их спать ради такого случая. Все вместе в садик вышли – Прелеста да Славка, малые княжичи, сама княгиня Рогнеда, да еще пяток дружинников, что к ним Прозор приставил, один из них – с факелом дорогу освещал.

Услал всех малиновых из терема Прозор, за реку подальше. На их место дружинников вызвал, из тех, что никогда и не бывали в княжьих хоромах, чтоб уж точно не успели сговориться с Зимавой.

Встала Прелеста среди шиповника, чтобы Батюшка Дуб своими ветвями небо ночное не загораживал, да всех к себе позвала:

– Видите семь звездочек ярких, что в ковшик с длинной ручкой сложились? – показывает княжичам да Славке тонкой веточкой.

Задрали все головы, ковшик ищут, а в небе ясном звездочек больше, чем ягод в лесах. Никогда уж не думала Нежданка, что в небесах фигуры какие отыскать можно, что сама матушка Макошь там обретается.

Куды смотреть? Растерялись все, даже княгиня.

Посветил факельщик на дорожку песчаную, нарисовала Прелеста веточкой, как ковш тот выглядит, звездочки лунками поглубже обозначила. Теперь уж вроде понятнее, что в небе высматривать надобно.

Сызнова все ввысь взгляды уперли, ищут во мгле ночной ковш звездчатый. Прелеста веточкой рябиновой показывает, откуда ручка у ковша начинается. Проследила Славка за рябинкой сломленной да углядела. Весь ковш целиком уж на небе видит – чудо, да и только! Сколько раз на звезды смотрела, а не замечала никогда, что порядок там какой есть.

– Говорят, что имя Макошь означает «Мать» и «ковш», – Прелеста тем временем всем рассказывает. – Хотя там много других толкований есть… Мне то пояснение самым простым и понятным кажется. – Ковш на небе все ж видят, с тем никто спорить не станет.

– Что ж это за «Мать ковша» такая? – усмехнулся в усы старый факельщик.

Слова ему при княгине никто не давал, да и не запрещали никому высказываться, коли уж вместе все под звездным куполом собрались.

– Ну, «ковш» – это как символ жизни, – наморщила лобик Прелеста, подбирая слова понятные. – Ковш вмещает в себя… Все! Что хошь – то и вмещает… И жизнь человеческая тоже вмещает всякое – и горести, и радости… Чем уж сам человек ее наполнит, что люди да боги в тот ковшик подбавят, то и расплещется… Матерь жизни она – Макошь… Всем на земле ведает… Звездами в ночи сияет, пути земные указывает…

– Я верю, – задумчиво прошептала Нежданка.

Знала уж она то по себе.

– Не вижу я ковшика звездного! – потянул няньку за подол Игорек. – Славка покажи!

Присела она к младшему княжичу да потихоньку все тому обсказала. А Олег уж сам усмотрел да матушке княгине гордо пояснил.

Глава 48. Кого она любит?

Остаток лета Славка провела с княгиней и младшими княжичами на лесном хуторе. Морица уезжать из Града наотрез отказалась, да никто на том не настаивал. Свела бы она с ума своими выходками, а без нее всем и так сложно.

Поварихой на хутор бабку деревенскую приставили, что у самых южных застав Прозор сыскал. Служанок на хутор с разных концов княжества набрали. В охрану дружинников молоденьких выставили вокруг леса в несколько рядов.

Никого из терема не рискнул Прозор близко к княжичам подпустить. Покуда сам он все концы злого заговора не распутает, каждого малинового, кажную мамку-няньку не проверит…

Жилось Славке на хуторе свободно – с малыми за ягодами ходили, в озере купались да на сене кувыркались. Ловила нянька голыми руками юрких ящерок золотых, давала мальчишкам их рассмотреть да выпускала тут же. Птичек лесных в ветвях Олегу с Игорем показывала, учила по голосам певучих птах различать.

По вечерам ходили с Олегом и Игорем ежиков искать – то-то радости было, коли находили колючих топтунов в траве у корней. Не трогали ежей, кинут им гостинцев, попросят приходить еще, да и спать по кроваткам довольные бегут.

Славка, бывало, за день так устанет, что к вечеру и не говорится. Сказки да истории сказывать малым приходилось с утра до вечера. Не придумали княжичам на хуторе прочих занятий да развлечений, кроме как за нянькой хвостом ходить да вопросы хитрые задавать.

В терему то их Коркутхан на лошади ездить учит, то писарь показывает, как буквицы в бересте царапать. Утром к ковалю пойдут на работу дивиться, днем с княгиней на качелях качаются, вечером позовут смотреть, как Прозор в шахматы с китайным советником играет. В Граде, знамо, жизнь кипит, как в походном котелке, – вдруг скоморохи с медведем заехали, следом – послы иноземные с торговой грамотой да подарками. То Морица что учудит, то карусели на ярмарке поставят…

А на хуторе из развлечений только ежи, ящерки, птички, ягоды, в озере плескаться да Славкины сказки.

Подумала уж княгиня Рогнеда, что забудут сыночки, чему их писарь полгода учил, как слова из буквиц складывать. Решила сама грамотой с детьми заниматься. Да, и Славка тут-как тут, всему девка учится, не боится невежество свое проявить, что неясно ей – честно спрашивает.

А уж как быстро со Славкой у княжичей обучение пошло – тому матушка их не нарадуется. Чуть освоила Славка сама буквы, так и стала игры с ними разные придумывать – то из камушков или веточек послание секретное сложит, то на песке словечко начертит, то в бересте процарапает, да полдня ищут мальчишки, куда Славка письмо тайное скрыла. А уж, коли найдут, – прочитают непременно, не станут лениться да отнекиваться, как в терему с писарем бывало.

По ночам Нежданка иногда оставалась на сеновале – в звезды на ясном небе таращилась, про богиню Макошь думала, да про то, что в ковшике ее собственной жизни уж плещется. Так все смешалось там, что не разобраться… Помощи у богини-матушки просила, чтоб сил дала всю задумку ее звездную про Нежданкино житье-бытье на земле постичь.

О Ваньке-лопоухе мыслями терзалась. Ни дня не случалось, чтоб не вспомнила она о лучшем друге, что жизнью своей за-ради нее рисковал. Как он тогда постарался ее предупредить, как на переправе в мороз с краденым конем больше суток ждал, чтобы ее, ведьмино отродье, от погибели уберечь.

Энто сейчас князь с княгиней ее, Славку, благодарят за то, как княжичей несколько раз от гибели спасла. Сам Прозор о тайнах ее, поди, все знает, да не выдает девчонку. А тогда, окромя Ваньки, и не было никого на Нежданкиной стороне. Разве что братья старшие с мечами против княжьих людей вышли…

Как они там, ее герои? Как сестрицы старшие? Племянников, поди, Нежданке уже пяток нарожали, а она и не знает ничего, что в Поспелке делается…

Жива ли Сорока али совсем спилась? А может выправиться сумела? Хотя рядом с Галкой да без мужа, без дела справного – то вряд ли…

Как малые братья-сестры без матери родной обходятся? Выдюжит ли Богдаша ту разлуку? Неужто затянет злой приворот в глубокий колодец и детушек малых вслед за родителями? Они ж ни в чем не провинились, почто страдать за глупость взрослую должны?

Не могла об том Нежданка долго думать. Слезы сами на глаза наворачивались да катились по щекам. Перескакивала она снова на воспоминания про Ваньку, про скоморохов. Радостные события вспоминала – капельки медовые в бочке дегтя отыскивала.

Пообещала Шульге помочь с Морицей встретиться, да слово свое не сдержала. Не смогла она то свидание устроить, заговор злой в терему помещал. А Шульга, поди, не знает ничего – предательницей ее считает… Обидно.

Снова мысли бежали во все стороны, да к Ваньке завсегда возвращались.

По-разному представлялось, где искать теперь его станет. Надеялась, что свидятся еще они, пересекутся их пути-дорожки. Уж матушка Макошь обязательно переплетет сызнова их судьбы, как время придет… Нельзя их в этой жизни, как чужих, развести после всего того, что уж случилося. Больше всего любила Нежданка их встречу с Ванькой представлять. Вот уж тогда она на шею к нему с разбегу бросится, обнимет крепко-накрепко…

А дальше что? Не могла то пока с сеновала на хуторе рассмотреть. Путались образы, терялись в звездной темноте обрывки слов, что она ему скажет, а что он ей на то ответит…

Бывало, и другие, совсем дикие, видения ее одолевали… Туманился взор, да в ночных снах беспокойных Коркут дерзко смеялся в лицо. Осаживал степняк золотого коня на лету, взгляд лихой от нее, Нежданки, не отводил. Так смотрел жадно, что в губы алые впивался, целовал у всех на виду.

Платок ей с травы подавал ханский сын, и медленно перетекало лебединое серебро из его смуглой жилистой руки в ее ладошку… Да, взрослый уж жар по всему телу разливался… Летели острые кинжалы, сверкали со всех сторон – не увернуться от них было. Просыпалась Нежданка внезапно от страха резкого, от огня, что в крови вскипал. Вспоминался ручей за Поспелкой, все быстрее крутилось мельничное колесо, лед на глазах кипятком оборачивался… Думала ли она, что и ее страсть темная с головой накроет?

Становилась в тех снах Нежданка податливой, что подкова в руках коваля. До красна раскалялась сталь, и казалось, что может Коркут гнуть ее своей силой в любую сторону. Ох, не нравилось ей то, да помимо воли те видения являлись, и не было сил, чтоб с тем огнем совладать. Когда уж дикарь такую власть над ней взял? Как так получилось, что падает она медленно огненной подковой в дикий ковыль? А он хватает на лету свою добычу, да обжечься не боится. Подкидывает в небо да ловит, не глядя, – ни за что уж не выпустит, не обронит нечаянно… И смеется, всегда смеется, запрокинув лицо к грозовым тучам… Громом и молниями небеса ему откликаются.

Палили сны горькими степными травами. Губы сохли, как на ветру, щеки огнем обжигало, и плавилось тело… Не видала никогда Нежданка бескрайней степи, а уж чувствовала пыль из-под копыт, крики хищных птиц над головой – казалось, что на нее саму охота идет, и укрыться от яростного взора Коркутхана негде… Настигнет он ее скоро, а она… Может, она того только и ждала, да страшно самой себе в тех желаниях признаться…

И не расплести в голове те путанные сны да видения, мысли да мечты… Пугалась, что дыхание вдруг перехватывало, сердце в горле стучало, а потом замирало, и так страшно делалось, что не стукнет оно больше ни разочку…

Один раз даже в лес ночью Нежданка сорвалась. Совой в глуши кричала, и первый раз не понимала – от радости или от страха не смогла с собой совладать.

Кабы учили ее сызмальства нити ткать, может, и справилась бы с теми узорами сложными, разобралась бы что к чему, а так… Не разделить самой чистые мечты да тайные помыслы, сны дурманные да надежды сердечные.

Матушка Макошь, помоги! Все уж так перепуталось… Сгубят ее те сны, где Коркут глазюками бесстыдно зыркает, да так, что воздух рядом шипит. И нет сил, чтоб от видений тех отказаться…

А про Ваньку уж третий год вестей никаких… Тоскует по нему душа… Хоть бы разок еще свидеться, да чем живет узнать… Помнит ли свою соседку лохматую, что свистульки на заднем дворе лепила? Да, вся жизня его из-за нее, Нежданки, под откос пошла… Простит ли то? Али гневается? Где ж сыскать его, чтоб узнать, что на сердце?

Матушка Макошь, помоги!

Раньше она Шульгу понять никак не могла, как в Морицу-мокрицу влюбиться можно, да грезить годами о девке спесивой, ничего толком о той не ведая.

А сама? Кого она, Нежданка, любит? Разве можно о двоих сразу грезить, да так по-разному?

В начале осени вернулись княжичи в терем повзрослевшими да окрепшими. Мальчишки возмужали заметно, еще разуму набрались. Славка такой румяной красавицей с хутора воротилась, похорошела да вытянулась, волосы ниже плеч отпустила, что даже Морица не признала ее сразу.

Коркутхан лишь увидел лунную девку на крыльце с кузовком лесных ягод в обнимку, так кнут, что держал в руках, переломить попытался – яростно, отчаянно. Не поздоровался, молча мимо прошел. Ударил за углом в поленницу, в кровь руку сбил, только тогда чуть легче стало.

Ни дня не прошло, чтоб он об девке не думал. Все в душе она подняла с самого дна, все с ног на голову перевернула, взбаламутила, лунным светом озарила да исчезла в дальних лесах до середины листопада.

Смирился вроде уж ханский сын со своей злой судьбиной. Обещал он князю Владивою гостем в терему жить, на родину в степь не рваться, да честно до сей поры Коркут слово держал… А тут остро неволю свою почувствовал – как крылья степной птице подрезали.

Кабы был он свободным, что прежде, позвал бы Славку женой в богатый свой шатер, осыпал бы ее каменьями драгоценными, мехами ложе устелил… Всю бы степь ей под ноги бросил, алые маковые поля показал до самого неба… Она, чай, и тюльпанов никогда не видала, не дышала костром в степи…

А что теперь? Что он, пленник, предложить лунной красавице может? Чужак он для нее, слуга княжеский, что из милости четвертый год в терему живет. По чужой земле Коркут ходит да думает уж на чужом языке… Только степь все сильнее назад тянуть стала, манит свобода, качается дымкой у горизонта, да высокая крепостная стена не пускает…

Лучше бы уж убил его князь тогда в честном бою. Один раз бы острую боль пережить пришлось. А так от взоров девчонки дыра в степном сердце все больше расползается, да, ничем уж ту прореху не залатаешь… Как пережил разлуку в два месяца сам не помнит. Каждую ночь она к нему приходила в рубашонке, сотканной из лунного света, улыбалась смело, глаз не отводила…

Дождался, не сдох, как пес, от тоски по девке, а дальше что?