Текст книги "Неждана (СИ)"

Автор книги: Ника Родникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

Глава 56. Хрустали – на печку, а княжну – в амбар

О том, что княжна в амбар на свидания бегает, Нежданка недавно прознала нечаянно. То чернавки обиженные шушукались, а нянька уж услыхала. Не собиралась она в тайны чужие нос совать, да уж придется коварством на коварство отвечать – сама Морица напросилась.

Как бы теперь Змеюку Горыновну по утру в тот амбар заманить да, чтоб со всех ног побежала, ничего не заподозрила?

Ключ от амбара Нежданка уж в варежке серенькой прячет. Знала, где взять, – зря что ли по три раза на дню ее к ключнице с поручениями разными посылают.

Полночи Нежданка лоб морщила, да ничего лучше не придумала.

Теперь княжичам сказку сказывает, помогает собираться на горку, а сама в слух превратилась – ждет, когда доски за дверью заскрипят, когда Морица из горницы своей по нужде какой выйдет.

Дождалась уж, нашла повод от мальчишек отойти ненАдолго, заглянула в покои к княжне, да сразу, что нужно и выбрала.

В беспорядке платья и украшения у Морицы по кровати да по полу раскиданы – некому прибирать сегодня, не сыскали ей нову чернавку взамен давешней. Обвела Нежданка спаленку взором пытливым да бусы приметные из горного хрусталя подхватила, сверху на печку закинула.

Вроде вчера хрустали у Морицы на шее сверкали. Коли не сыщет в горнице тех бус, мож, и подумает, что в амбаре обронила, да побежит за ними – на то у Нежданки весь расчет и был.

– Славка, а ты чего сегодня какая-то не такая? – Олег прищурился.

Ой, как тяжело с княжичами расставаться… Как больно в эти глазенки ясные заглядывать, да уж знать, что больше она с мальцами не свидится.

– Да, я вот все думаю, хороша ли Жар-птица на флаге удалась, – грустно улыбнулась нянька. – Уж водяной у писаря как настоящий пузырится.

– Зато он бледный – зеленый да голубенький, – Игорь обиженно губы дует. – А Жар-птица у нас огнем горит!

– И то правда, – Славка улыбнулась.

Обняла обоих княжичей, не удержалась.

– Славка, ты чего, – Игорь носом засопел. – Как прощаешься…

– Просто захотелось таких красивых пареньков наобнимать, пока у них румяные невесты не объявились, меня в сторонку не оттеснили, – засмеялась Неждана.

А сама уж подбородок задрала, чтоб слеза предательская обратно в душу закатилась.

Услыхала сначала мерный шаг за дверью – то Морица вернулась. И вскорости послышался топот каблучков – то Морица бегом куды сорвалась. Знать, хватилась своих хрусталей, в амбар поспешила.

Накинула нянька тулупчик, варюжки с припрятанным ключиком напялила.

– Пойду гляну, как там – все ли готово, – княжичам пояснила, да за дверь шмыгнула.

На двор выскочила, а Морица уж к коровнику подбегает – издаля видать. За коровником и амбар сразу – торопиться надо.

Два раза ключ в замке Славка повернула да в снег закинула. Пусть теперь посидит Морица взаперти, о том, как с людями себя вести, подумает.

Чай, сразу голосить не начнет, – трудно ей объяснить будет, почто в амбар княжна забралась. Да, и бусы в потемках искать тоже не просто, а, покуда не найдет, наверное, на помощь кликать не станет. А уж трудно сыскать в амбаре хрустали, которые на печке в горенке лежат.

Ежели повезет Нежданке, то успеют они с Коркутханом из Града уйти, не помещает Морица исполнить, что задумали.

Со стороны садика трещотки да бубны заиграли – то скоморохи вприпляску подходят. Скоро, значит, и праздник начнется. Да коровы протяжно за стенкой в ответ замычали – вот уж умницы какие! Громче мычите, родимые, чтоб Морицу долго никто не услыхал!

Глава 57. На свободу!

Праздник со скоморохами получился веселый, да короткий. Попросила княгиня долго детей после болезни не морозить. Прокатились Олег с Игорем на новой горке по пять разочков, стяги потешные над башнями своими подняли, да уж и на обед мамки-няньки княжичей повели.

Скоморохам баню на заднем дворе истопили, ключница всех кривляк вениками за частушки наградила. Кто как пел да плясал – тому такой веник и достался. У Балуя самый пышный букет, как обычно, а уж пахнет как… Можжевеловый! Царь-веник просто!

Коли что после мыльни от того веника останется – так девки себя на память по листочку разберут. Главное, чтоб не подралися за веник Балуя, как прошлый раз.

Да, вот такого Нежданка не ожидала, что вокруг бани со скоморохами полтерема чернавок да зевак соберется. Ждать будут, мож, Балуй али богатырь Шульга голышом из баньки в снег выскочат.

Бывало такое разок много лет назад, понял тогда сразу Балуй свою оплошность – окружили девки да бабы его, как в плен мужика нагого взяли, чуть зад с ними не отморозил. Пока частушку соромную не спел, да расцеловать себя не дал – уж не отпускали. Он-то, конечно, второй раз такой ошибки не повторит, да девки ж дуры жизнерадостные, все ждут, когда сызнова Балуй в чем мать родила из бани на двор выскочит.

Вот уж на такой глазастый курятник подле мыльни Нежданка совсем не рассчитывала. Как девок всех разом разогнать? Их даже Шуба-звереныш не пугает.

Коркут поодаль ходит черным боевым петухом в красной нарядной шапочке-невеличке, башкой на длинной шее вертит, девок считает, да тоже пока не придумал, как от них избавиться…

Почто дурень овечью шапку теплую не надел? Да, уж поняла Нежданка, что хочет он нарядным перед отцом в шатре предстать – в платье своем узорном да в шапочке степной.

– В гриднице дружинники пряниками угощают! – пискнула Нежданка чужим голосом из-за рябинки. – Невест красивых выбирать вздумали.

Часть девок в гридницу за пряниками и женихами поторопилися. Остальные все ж рядом с мыльней круги наворачивают. Шубейкина подальше обходят, правда.

Ох, быстрее надо от этих хищных рыбех на дворе избавляться….

Успеть должны Нежданка с Коркутханом за ворота из Града уйти, пока медведя и костюмов скоморохи не хватились. Да, и кухарь скоро за молоком в коровник поваренка отправит, а там, мож, Морица уже из амбара голосит – так вызволят княжну непременно. Ключница скоро отобедает, чарку настойки клюквенной замахнет, как уж повелось, да пойдет забирать костюмы скоморохов в постирку. По всем причинам энтим торопиться надо!

Свистнул в воздухе кнут степной, Коркут хищной птицей заклекотал:

– Поймаю кого – поцелую жарко в уста.

А сам в сторону девок идет решительно, кнутом по сугробам хлещет направо и налево да улыбается так… Нежданке тоже страшно бы стало раньше.

Завизжали истошно дуры, что Балуя на морозе караулили, врассыпную от кнута степного в разные стороны бросились. В миг задворки у мыльни опустели.

Улыбнулась Нежданка – вона уж как догадался умник, враз задачку таку сложную решил.

Шмыгнула она в предбанник, красно-зеленый костюм Жердяя из горы одежи вытащила аккуратно, чтоб бубенцы громко не звенели. Сама черно-белый костюм Небалуя с помпонами напялила, маску горестную на лицо надвинула, да со сквозняком в щелочку дверную из бани и вылетела.

Отвязала у мыльни медведя, костюм да маску Коркутхану в руки сунула и пошла потихонечку в сторону городских ворот. За коровником уж он ее догнал. Красно-зеленый, в колпаке с бубенцами, на лице маска с оскалом злым, за плечами мешок походный.

Как мимо проходили, прислушалась Нежданка – вроде тихо в амбаре, помалкивает Морица, хрустали, небось, все сыскать старается, на помощь не зовет.

– Пляши, – цыкнула на степняка.

А сама уж лягухой по сугробам скачет – напоминает ему, как надобно. Только он руку согнул, так бубенцы на рукавах зазвенели. Испугался степной лихач, побледнел под маской…

– Пляши, пусть звенят, – шепчет Нежданка. – Привыкли уж все к тому… Коли тихо пойдешь, то, наоборот, все заметят.

На воротах малиновые удивились, почему двое скоморохов вместо мыльни из Града намылились.

– Да, медведь у нас злой, дикий ищо, необученный, – наглым баском, подражая Пересмяку, важно обсказала Нежданка.

Забыла уж, что костюм Небалуя стянула, чтоб не звенел, пока в предбаннике переодевалась.

– Велели из терема, из Града убрать косолапого. Мы его до хутора сведем и воротимся, нам вечером еще плясать на ярмарке, торопиться надо, – добавила уж, чтобы поняла.

– Рожи свои кожаны сымайте, – мрачно затребовал один из малиновых. – Личины кажите. Порядок таков.

Коркутхан встрепенулся подраненной птицей, уж за кинжал в рукаве под бубенцами схватился.

– Медведя подержи, – протянула Нежданка цепь малиновому, подтянула медвежонка вперед.

Шуба яростно заревел.

– Нехай идуть уже, – распорядился главный. – Даже такой молодой рыкарь людину задрать могет.

Лязгнули затворы на воротах, распахнулась перед Коркутханом и Нежданкой новая жизнь… Какая уж по счету?

Обрадовался ханский сын, что на свободу выбрался, хоть первый шажочек в сторону шатров степных сделал. Запрокинул голову в ясное зимнее небо, уж заклекотать хотел по привычке.

– Не смей! Признают тебя сразу, – тихо Нежданка прошептала. – Пляши лягухой давай, смотреть нам в затылки станут, покуда за синим лесом не скроемся.

Нехотя, да начал ханский сын кривляться. И Нежданка пляшет уж, старается, Шуба рядом наперегонки с ней по тракту бежит – чай, тоже свободу почуял.

Глава 58. Шуба уходит в лес

Далеко уж зашли, синий лес по опушке обогнули да в сторону Разгуляя путь держат.

Справа Красные Кулемы в небо трубами дымять, слева – топи да болота, прямо – Веснянка на пригорке, за ней – Лебединая Слобода. Как уж густо деревень вокруг Града понатыкано – негде медведя на волю спустить.

Хмурится Нежданка, на Коркута обижена, не разговаривает. Хотела она за синим лесом костюм скомороха на платье свое сменить, а энтот… Заместо рубахи ее да тулупчика, что в руки ему за баней сунула, у Морицы из покоев платье бархатное темно-голубое скрал, да шубу к нему такую же – бархатную, длинную, по пятки. Как то летнее платье шелковое цвета морской воды, в котором на пиру с Гуляшей плясала.

Название одно, а не шуба – плащ для теплого листопада, с золотой оторочкой. Мехом горностая только по краю обшита для красоты. Как в том бархате сквозь морозы и метели пробиваться? На север ей, чай, – в Медовары, к тетке Любаве… Давно уж туда душа рвалась.

Ему самому до южных застав еще четыре дня пути на самых быстрых конях, а в платье своем узорном да шелковых шальварах, сам застынет ледышкой, так и останется истуканом на ветру стоять у тракта. О чем думал? Как красиво в шатер войти под улюлюкание степняков?

Так и бредут в скоморошьих костюмах, бубенцы только срезали с рубахи Жердяя, чтоб вдоль дороги не звенели.

– Знаю я домик охотничий за холмами, там укрыться можно, – мрачно Коркутхан молвил, наконец.

Нежданка не откликается, зря рот не открывает, тепло последнее не тратит.

– Летом князь туда ездит с соколиной охотой, на ночь останавливается, а зимой там никого не должно быть, даже сторожа. Не домик, так изба простая меж холмами в лесах у звериной тропы.

– Далеко? – мрачно Нежданка спросила.

– Коли до холмов на быстрых конях доскачем, да там еще по лесу пешком… Дотемна на месте должны оказаться, – ответил.

Все уж посчитал, все за нее решил. Как не слышал, что в разные стороны им надобно, не останется она с ним.

Глянула Нежданка на степняка, а у того уж губы синеют, совсем замерз. Даром его лекарь столько седмиц лечил…Уж сызнова, как в прорубь Коркутхан окунулся. В терему четыре зимы прожить – это не по лесным тропкам полдня пешком торопиться. Не постиг до конца силу наших морозов, коли в шелка рядиться удумал.

– До Разгуляя еще две версты, – предупредила. – Сначала мне тулуп там добудешь – как уж хошь, так и добывай. Шубу бархатну бестолковую взамен оставь, чтоб грабителями нас хоть не считали. Потом уж себе коня сведешь. Дальше наши пути-дороженьки расходятся, и скачи ты куды хошь… Можешь в домике охотничьем за холмами хорониться, да помни, что настигнут быстро, коли вперед день и ночь скакать не станешь.

Осмотрелась Нежданка по сторонам, отстегнула цепь с медвежьей шеи, удавку кожаную сняла да в снег выбросила. Нельзя уж ближе к деревне да к тракту зверя вести. Шуганула в лес звереныша. Хотела у матушки Макоши защиты для него попросить, да сначала степняка отослать надо, потом уж…

– Прямо иди, никуды не сворачивай. – то уж Коркутхану вслух велела. – Коня сведешь, на княжий тракт выезжай, я тебя у обочины в ольховнике подожду. Да, себе костюм смени, а то видать издалека красно да зеленое. Чисто Белояр – смотреть тошно…

Не стал спорить Коркутхан, чуял вину свою с одежой, молча пошел по лесной тропе в сторону Разгуляя.

Как уж скрылся он из виду, зашептала Нежданка свое, в небо серое взгляд уперла. Днем оно хоть и не видать, где там семь заветных звездочек прячутся, из которых на небе ковш сложился, да она уж знает давно, в какой половине неба Матушка Макошь обретается.

– Матушка, прими под защиту детеныша лесного, убереги его от зла, от охотников, научи, где на зиму укрыться… – шепчет со слезами, подбородок вверх дерет. – Дала я Шубке свободу, из неволи вытянула, от мучений спасла, а больше и нечего у меня для него нету, неча косолапому дать. Помоги, родимая, убереги медвежонка лютой зимой…

Услышал ее что ли Шубейкин? Зарычал из леса – как попрощался.

Главное, чтоб Матушка Макошь ту просьбу сердечную услыхала да тот рев звериный до нее долетел, чтобы на помощь сызнова пришла. Уж сколько раз она помогала, пусть уж еще разок откликнется. Очень на то Нежданка надеялась, больше уж тут никто не поможет.

Сотканный из серого тумана призрак молодой медведицы тяжело ступал по чужому лесу. Она оставляла на снегу кровавые следы. Недавно ее убили злые охотники, бродит еще между мирами медведица, больно ей рев детеныша своего слышать, потому оставить его не может. Да, тянет в другую сторону сила неумолимая, в клочья изнутри рвет… Уж не может более тому сопротивляться…

Ткнула мордой в глубокий снег из последних сил – лаз в заброшенную берлогу медвежонку своему показала. Перезимует теперь, коли догадается… А она…

Ушла боль из сердца, ушла тяжесть из лап, не кровоточат больше раны. Теперь и ей уходить черед настал…

Огромный седой медведь проводил взглядом молоденькую безутешную медведицу, как по кромке неба за горизонт пошла, оставляя дитя свое на земле.

А он…

У него своя забота. За внучкой Нежданкой старый Беляй с рождения ее приглядывает. Чует, что понадобится ей скоро помощь Рода, сама против бед своих не выстоит. Уж до чего судьба у девки напутана, уж такое еще впереди…

Справится ли он сам на это раз? Чай, тоже не всесильный – охотник простой, что когда-то побратался с медведем…

Глава 59. Черно-белая ночь, или Где луна?

Нежданка в черно-белом костюме скомороха стояла в чистом поле у княжьего тракта, хоронилась в ольховнике. Черные ветки деревьев, черные мелкие шишечки на ольхе, черные помпоны на рукавах среди белых снегов – как весь мир вокруг разделился на черное да белое, забрала зима иные краски…

Снова она одна, снова искать ее станут. Снова путь впереди опасный… Пройдет ли, одолеет? Три года назад еще собиралась Нежданка к тетке Любаве в Медовары – что тогда, что сейчас, то была последняя ее надежда.

Клубилась снежная пыль из-под копыт вороного конька – издалека то видать. Черной стрелой летел Коркутхан в сторону ольховника. Сумел коня свести у лихих людей, и погони пока не видать. Молодец! Да, уж те в долгу не останутся, не простят таку дерзость, скоро бросятся по следам.

Вот уж близко совсем Коркутхан по тракту мчится, начал скорость сбавлять, чтобы одежу теплую Нежданке на обочину кинуть, а потом… Понесет его вороной конь в сторону южных застав, да еще дальше – в сторону степных шатров. Последний разок, чай, она его видит – последние мгновения… Ох, до чего красив степной дикарь, что несется во весь опор, поднимая снежную пыль на княжеском тракте. Да, не судьба уж…

На лету подхватил ханский сын свою лунную цаплю, к себе в седло затянул. Опомниться Нежданка не успела, как вороной конь снежным вихрем мимо ольховника промчал.

Крепко держит девчонку степной лихач – уж не выпустит больше. Дышит волосьями ее – надышаться досыта не может.

Коню что-то кричит на своем языке, ничего Нежданке от ужаса не разобрать. А конь понимает его, не иначе, – еще пуще припустил, скоро уж совсем от земли оторвется…

Несет их вороной сквозь снега, замерла она, глаза зажмурила, того гляди чувств лишится. Уж безвольной куклой на руках Коркутхана повисла, не видит, как мелькают елки да березы, как правит конем ханский сын в сторону холмов, с тракта на дорожку неприметную съезжает.

Очнулась она в тепле под черными шкурами. За оконцем уж темно, в избе тоже сумрак. Рукава рубахи черные… Шкуры козлиные черные… Да Коркут уж в черном узорном платье. Не вернула зима сегодня яркие краски, даже белый цвет забрала.

Тело все ломит. Свет одной лучины на столе качается, тени по бревенчатым стенам ползут. Коркут возле печки сидит, дрова внутрь яростно заколачивает. Да, разве ж можно так…

– Угорим, – выдохнула.

Где голос? Куды подевался? Как она, вообще, тута?

Стали уж воспоминания прилетать мелкими пташками, чирикают что-то по-своему, острым клювиком в висок стучат, да ничего не разобрать. Помнит, как с медведем шли по лесной тропе, помнит пыль снежную вдоль тракта… Коня вороного уж вспомнила, как он скорость перед ней сбавлять начал… Шишечки ольховые на ветках качаются… А потом все – черный провал, ничего не вспоминается…

– Где я? – беззвучно прошептала.

Нет голоса, пусто внутри.

– В охотничьем домике, – криво усмехнулся Коркут. – Уж добрались как-то… На руках тебя звериными тропами через холмы нес. Коня на тракте оставил.

Зачем они здесь? Дальше-то что?

Не успела подумать ни об чем – черный дым повалил. Подскочила уж с лежбища, бросилась с печью управляться, дверь на улицу распахнуть велела. Холодно. Затрепетала лучина на столе, все внутри у Нежданки задрожало, похолодело…

Побежала к порогу, наглоталась воздуха ледяного, да воротилась к печи. Кое-как выправила, что уж он там наворотил с поленьями. Откуда силы только взялись? Как с собой сладила – зверьем не раскричалась?

– Тут полные погреба снеди разной, – с улыбкой Коркут доложил. – Мясо вяленое на крюках висит, грибочки да капуста в бочонках, яблоки еще что ли… Зерно там разное, крупа в мешках, чтобы кашу варить… Можно до весны прожить. Никто в такой глуши не сыщет.

До весны? Он серьезно?

– Завтра поутру тут Прозор с малиновыми будет, – грустно улыбнулась. – Али люди лихие по следам найдут… До послезавтрего не доживем уж…

Дернул бровью, башкой мотнул – злится, а возразить нечего. Грезы все пустые про зимовку с лунной девкой в охотничьей избе. Знает сам, что быстро сыщут, да пощады не будет.

– Люблю я тебя, Славка, – громко уж сказал, подошел близко, в глаза смотрит.

– Ты даже имени моего не знаешь, – печально улыбнулась.

– Неважно имя… – в путанные волосья прошептал. – Все неважно…

Обнял ее крепко, к себе прижал, да поцеловал так, что качнулась земля под ногами.

И снега за окном, и смерть лютая, которая завтра их нагонит, – все враз неважно сделалось… Устала уж она от любви горячечной бежать, счастье свое двумя руками от себя отталкивать…

Пусть целует! Пусть все!

Коли суждено ей ночку одну еще пережить, так уж пусть эта ночь ярким огнем полыхает, золотыми искрами в небо летит.

– Не хочу я так… – прошептала. – В копоти да пыли дорожной… Чистой хочу…

Еле оторвался он от нее, да исполнил желание. Принес снега с улицы, растопили в ведрах у печи, долго ждали, пока вода нагреется, жевали мясо холодное. Смеялись даже…

Тканины какие в сундуках сыскал, тоже у печи прогрели да на шкуры на полу бросили.

А потом…

Потом позволила она ему снять с себя черно-белый костюм скомороха, все снять позволила… Долго в воде плескалась у печи, пока луна не взошла. Скинул он с плеч своих узорный шелк, и она сама притянула к себе ханского сына, дикаря степного.

Унес он ее на черные шкуры, покрытые белыми простынями, да любил жарко. Было то в самую черную ночь посреди белоснежной зимы. И в этой избе на краю миров, на перекрестье звериных тропок снова смотрела она ему прямо в глаза, ничего не стыдилась.

Еще до рассвета оба они страшно захотели есть, так проголодались, что заставили себя из-под шкур выбраться. Начали греметь посудой у печи, кашу пшенную варить, мясо тушить да смеяться… Отчаянно смеялись по пустякам до слез, как в последний раз вдвоем смеются.

Потом притихла Нежданка, подошла к морозному окну, да стала смотреть сквозь белые узоры в черную ночь. Ничего там не видать, а она все смотрит, подбородок запрокинула, головой качает…

Подошел он сзади, укрыл нагие плечи шубой бархатной темно-голубой. До самого пола бархат тяжелый упал.

Вот же дурак какой – не добыл в деревни тулупа крестьянского, чтоб до Медоваров ей спокойно дойти. Да, все одно – не выбраться им отсюда…

– Где луна? – спросила, не повернув головы.

Не понял он, об чем это? Наклонился, чтоб поцеловать в ушко.

– Луну покажи, – снова об своем она. – Ты чувствуешь, где луна?

– У меня в руках, – крепко он обнял ее за стан, к себе прижал. – Ни за что не выпущу.

– Нет, – рассмеялась. – На стекле покажи, где луна в небе прячется.

Да, что ж она от него хочет? Ничего не понять…

– Пальцем просто в узоры тыкни, где луна по-твоему, – обернулась она к нему хитро. – Проверить тебя хочу.

Какие-такие еще проверки меж ними? Ничего уж он не понимает. Ткнул пальцем в скло наугад.

Поймала она его руку да держит, ждет, когда морозные узоры от тепла под пальцем растают. Потом сама свой пальчик к стеклу приложила, ниже гораздо да правее. Тоже стоит ждет. Капелька уж, как слезинка, вниз побежала., только тогда она руку свою от окна убрала и его палец в сторону отвела.

Чернота за его пятном на стекле проявилась, ночь беспросветная в избу черным глазом заглянула.

А у нее подтаявшее пятнышко на морозных узорах ярко луной засияло – точно с первого раза угадала, где луна прячется. Да как?

– Почто нам луна в снегу? – в ухо ей жарко зашептал. – Покажу я тебе, как тюльпаны цветут до самого неба, как табуны диких коней в степи за горизонт уходят, оберну стан твой шелками, драгоценными каменьями осыплю с ног до головы, ступать будешь по лепесткам… Любимая моя…

Ах, как сдавило у нее сердце изнутри, куда-то вбок к ребрам прижало, и воздух в избе враз весь закончился…

Вырвалась из рук его, к двери побежала… Распахнула ее во всю ширь, начала морозное небо, звездами пересыпанное, глотать жадно, да остановиться не может. Совой кричит, зайчонком рыдает, рвутся из нее чужие голоса, раздирают изнутри душу в клочья…

Отшатнулся он в ужасе, побледнел, слова вымолвить не может… Ведьма лунная, не девка… Околдовала его на погибель, за собой в леса увела…