Текст книги "Неждана (СИ)"
Автор книги: Ника Родникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)
Глава 25. В Граде барабанит град
Тащить барабан через весь город к княжьему терему было неудобно. Улицы от снега не чищены, каждый шаг с усилием дается. После того, как полдня за санями бежала приплясывая, Нежданка уж с ног валилась. Но посмотреть на тот амбар пошла, маску на лицо нацепимши. Зачем барабан захватила, то она сама себе потом пояснить не могла. Чуйка какая-то барабан потянула когтистой лапкой, за собой поволокла – подсказала, что он пригодится, значит.
Амбар представлял из себя длинную невысокую постройку, что тянулась вдоль терема. Вплотную прилепилась, чтоб мешки с зерном да бочонки с вином недалеко до кухни тягать. А самый угол амбара досками отгородили, и Прозор закуток энтот под временную тюрьму приспособил. Туда кидали не сильно провинившихся слуг на день-два, ну или уж казни своей там узники дожидались, последнюю ночку коротали. Казнили тут же, недалеко, – плаху прямо перед теремом ставили, когда надобно.
Крыша над амбаром покатая. Снег на ней толстым слоем лежит, что пирог слоеный. Как с поздней осени начал скапливаться, так всю зиму с каждым снегопадом и добавлялся. Хоть на салазках катайся, если б до самой земли крыша длилася. Но она все-таки не достает, на высоте чуть повыше человеческого роста заканчивается. Ровнехонько под крышей стража в малиновых кафтанах с золотыми пуговицами прогуливается – пленника сторожат, за разгрузкой бочонков с вином приглядывают. Перьями в ушах крутят дурачины. Одиннадцать лоботрясов Нежданка насчитала.
Отошла подальше присмотрелась. Там, где дверь на тяжелый замок закрыта, да еще доской поперек задвинута, двое малиновых навытяжку стоят, – там, видать, и пленника держат. Не подступиться.
Пошла Нежданка вокруг терема, хотела амбар с другой стороны обойти, поглазеть, – мож, пробраться внутрь как-то получится.
Увидали скоморошка молоденького девки-чернавки, обступили да потешаются. Костюм у Озара синий, они и кричат:
– Птичка-синичка, откуда к нам залетел?
– А что огневой ваш на это раз прикатил? Больно уж по нему бабы в Граде соскучились, – бойко спросила та, что посмелей.
Девки прыснули от смеха, раскраснелись. Пальцами в скоморошка тычут, да поддразнивают:
– Птичка-синичка, скачи, семок дам!
– Постучи в барабан!
– Спой нам частушек задорных!
– В присядку могешь плясать?
– А колесо вертеть?
– Покажи!
– Покажи!
– Покажи!
– А крепка ли у тебя колотушка? Дай подержаться!
– Попляши! Попляши! УжО мы-то тебе похлопаем.
Стукнула Нежданка от досады в барабан, с угла ближайшей крыши пласт снега съехал, прямо на ворону, что навоз клевала.
Девки сызнова расхохотались.
– Дуры вы бессоромные! – прикрикнул скоморошек на чернавок. – Приехал Балуй – радуйтесь! Завтра мы на площади выступать будем, дождитеся ужО.
Тут ключница на крыльцо вышла, девкам вертаться в терем велела, перины взбивать.
А Нежданка посмотрела на колотушку, на барабан, на кучу навоза, что ворона клевала, да идея к ней в голову пришла, дерзкая, хоть и наивная. Девчонка уж сама понять не могла – хороша та мыслишка, али глупость несусветная.
«Эх, вот кабы ключи достать от того замка амбарного, может, и получилось бы…» – думала она.
Воротилась обратно, где малиновые Ваньку караулили. Сани, что вино привезли, уже отъехали, видать, все бочонки сгрузили. Стражей осталось всего четверо. Пристроилась Нежданка на дальнем сугробе в небольшом простеночке напротив– ей отсюда всех хорошо видать через щели в досках, а ее не должны заприметить. Темнеет зимой быстро – уже шоколадовый напиток с молоком в небе опрокинули. Пройдет еще с полчасика, и вылакает все молоко злой лютень, один шоколад темный останется.
Над амбаром фонарь коптит, малиновые на свету крутятся, а она, Нежданка в потемках хоронится. Сама не знает, чего смотрит. Ей бы хотя бы, у кого ключи от темницы, дознаться. Долго так сидела. Наблюдала. Не справиться ей самой, даже с барабаном…
«Матушка Макошь, помоги Ваньку вызволить, из-за меня он в беду попал,» – от отчаяния уж попросила, в сторону леса посмотрела. Да, разве ж медведица в Град войдет? Сидит уж дальше Нежданка за амбаром наблюдает, на что надеется – сама не ведает.
Пришла девка в ярком платке, горшочек с кашей принесла. Каша желтая пшенная дымится, кусок масла сверху топится, девка через варежки тот горшок держит – горячо.
– Прозор велел Ваньку последний раз вкусно накормить, – доложила чернавка.
– Нас бы так потчевали, – заглянул один из малиновых в горшок. – Скока масла конюху не пожалели.
– Давай уж, чего там, – подошел другой из стражников и попытался забрать горшок.
Горячо стало, велел девке кашу на снег поставить, чтоб остудить.
Стал самый старший из малиновых людей ключи разные на большом кольце перебирать, чтобы амбар отворить. Нежданка во все глаза таращилась, запомнить старалась, за каким ключиком Ванькина жизнь прячется.
Тут сани с переулка поворотили, малиновые все поближе к амбару прибились, чтоб дорогу уступить.
– Только мне горшок велено кухарке вернуть, – предупредила девка.
– Ну, обожди тады, как пожрет, – нехотя согласился старший.
Отворил он амбарный замок неприметным ключом, Нежданка так и не углядела – каким. Поднял доску, что поперек была прилажена, да дверь в темницу, наконец, и распахнул.
И тут Нежданка зажмурилась, да как заколотила в барабан, что было сил. Ажно воздух вокруг содрогнулся, а снег, что на крыше амбара лежал, медленно весь вниз поехал. Как лавиной накрыло четырех стражников. Девка в цветастом платке успела с визгом отскочить.
Через секундочку бросился Ванька в открытую дверь, пробился сквозь толщу снега, да вниз по улице и побежал. Что есть мочи торопился, только пятки сверкали. От своей смерти бежал, – где по льду скользил, где кубарем под горку катился, а быстро уж исчез в темноте – снежинкой в темном омуте растаял.
Барахтались малиновые в сугробе, один даже сознание вроде потерял. Другой, было, выбрался, за Ванькой вслед бросился, но спотыкнулся и во весь рост упал, да мордой в горячий горшок угодил. Завопил жалобно, не побег уж больше никуды, стал масло с рожи снегом счищать. Горшок раскололся, девка заревела, да заторопилась кухарке о беде той докладывать.
Нежданка подскочила из своего укрытия и в другую сторону рванула.
Хотели за Ванькой погоню снарядить, да тут с неба град пошел. Лупил больно по лицам, что кулаками дрался. Кони ржали испуганно, не хотели из конюшни выходить, так и не смогли их на двор вывести.
Прозор не шибко расстроился, когда доложили, что пленник из амбара сбежал. Увидел он в том волю древних богов, коли гром загрохотал, да лавина с крыши сошла. Даже небо раскололось да градом разразилось – неспроста то, а знамение. Не пришел еще черед Ваньке помирать, значит. Не ему, Прозору, то решать – кому жить, а кому – голову с плеч долой.
Ему вона – крыши чистить надобно, а то завтра, не ровен час, князю еще сосулька в лоб прилетит, али служилых людей снегом накроет, как давеча.
На следующий день добился Прозор создания нового отряда в своем подчинении. Набрали двадцать шесть человек проворных ребят, чтобы снег с крыш в терему счищали. Шились им уже малиновые сюртуки короткие с золотыми петлями для страховочных веревок – значит.
Озар вернулся в трактир «У Сивой кобылы» в полночь-за полночь. Хоронился до этого под чужой крышей, где огурцами солеными торгуют, – непогоду пережидал. Не хотел, чтобы барабан градинами побило.
Ванда как увидала мальчонку задрогшего, так велела баню топить. Скоморохи обрадовались, все тоже париться засобирались.
Вот же еще одна напасть на Нежданкину голову обрушилась – как ей от той бани отговориться, не может же она с мужиками туды пойти.
«Думай, голова! Вари-вари, чугунок!» – сама себе шепчет девчонка да шоколад глотает.
Дождалась Неждана, пока баню растопят жарко, а потом как закричит:
– Нельзя мне в баню! Задыхаюся от пара! Помереть там могу – мамке лекарь наказывал. Мне бы ушат теплой водицы да полотенечко, и на том спасибо!
Страсть ей как в баню хотелось, но тут уж, коль мальчишкой назвалась, либо баня – либо дружба со скоморохами.
«Интересно, как там Ванька? – думала она, засыпая. – Куды подался?»
Потом представила, что Ванька тоже до скончания веков будет в маске скоморошьей плясать, – так даже развеселилась почему-то. Встретятся где-нибудь на постоялом дворе лет через сто, она постучит в барабан колотушкой – знак подаст, а он башкой мотнет – колокольцами на колпаке звякнет. Так и не скажут друг друга ни словечка, не признаются, чтобы от погибели спастись, друг друга не выдать.
Наверное, правду люди, говорят – ведьмино отродье она, Нежданка, – всем беду несет. Один единственный друг за всю жизнь объявился, и тот чуть голову за нее не сложил. Будет теперь от княжьего гнева бегать, будет гореть земля у него под ногами…
А тятька? А дедусь? И пожар… И братьям, поди, достанется, за то, что ее защищали, с оружием пошли против княжьих людей. Добросвета, мож, казнят за то, что свистульками торговал.
А дети Сорокины, все ж ей, Нежданке, они тоже родные по тятеньке, теперь вот тоже из-за нее без отца остались, без дома родимого. Когда еще их Сорока сможет в избу к Галке забрать? Чай, весной только, как потеплеет… Да, как жить-то она будет без Власа, без барышей со свистулек?
Забился Озар в самый уголок коморки, отгородился от других скоморохов барабаном, сопит, да не плачет. Не хочет в себе девчонку выдать, да боится в припадок опять сорваться.
Глава 26. По долам и весям, или Морица-мокрица скоморохов прогнала
На следующий день, когда должны были казнить младшего конюха Ивана, выступление скоморохов на площади перед теремом неудачно прошло.
Народ, который ужО настроился посмотреть, как палач станет головушку рубить, посчитал себя обманутым, коли обещанной казни не получится. Начали свистеть и возмущаться. Прозор на княжеское крыльцо вступил, доложил, что палачу уж за работу уплОчено, и он срубит любую башку, коя еще хоть раз подле терема свиснет. Запрещает княжий указ любые посвисты, хоть в свистульку дуть, хоть через пальцы али сквозь зубы свистеть – про то срочно вторую часть указа сегодня дописали.
Стали люди в малиновых кафтанах с золотыми галунами, с золотыми шнуркам, да с золотыми пуговицами окружать площадь. А так как до этого почти каждый хоть разок свистнул, народ бросился от терема врассыпную, – как корзину с ягодами лесными кто подле терема опрокинул.
Осталось несколько человек, поди, глухие али бессмертные, – перед теми скоморохи и плясали, частушки пели. Головешками горящими подле деревянного терема запретили играться, так репой обычной Балуй с Шульгой перекидывались. Не успели еще и половины спеть, даже медведя не выпускали, как показалась из окошечка терема княжна Морица с недовольным личиком. Велела, чтобы мамки ее волю огласили, а все послухали.
Заорала тут с терема баба полоротая:
– Шо за деревенщина в Град понаехала? Да, как не соромно кривляться перед образованными людьми? На дворе ужО новый век, а вы все в бубны гремите да трещотками трещите! Песням и припляскам тем ужО, почитай, триста лет, а то и поболе.
Тут баба глотнула взвару для усиления голоса и орать продолжила:
– В Цвелизованных краях на скрипочках мелодии нежные наигрывают, на лютнях и флейтах стараются. Даже гитары уже появилися давно! К кажному празднику там новые песни ваганты слагают, а у нас одни и те же частушки соромные триста лет поют!
Тут уже и князь Владивой с княгиней Рогнедой в окна выглядывать начали, руками замахали, чтобы бабу полоротую кто-нибудь угомонил. Но та еще успела прокричать:
– Не желает княжна Морица более на ужимки и кривляния скоморохов глазеть. Впредь велит их в Град не пущать, дабы вкус дурной народу не прививали!
Извинился Прозор перед скоморохами от имени князя и княгини, да попросил в Граде пока не появляться. Перестанет княжна Морица дурить, остепенится, мож, замуж кто возьмет, – так и пригласят их сызнова с напевами родными, задушевными. А пока и без них с Морицей не сладить. Пятнадцать годков – сложный возраст у девчонки.
«Морица-мокрица! Морица-мокрица!» – твердила про себя Нежданка, когда пришлось скоморохам покинуть Град. Не мог того маленький кривляка вслух сказать, зато стучал яростно колотушкой в большой красно-синий барабан. Да, задирал подбородок повыше, чтобы отдача в челюсть не прилетела.
Даже рассмотреть княжеский терем толком Нежданка не успела, один амбар и запомнила. А к шоколаду с молоком у Ванды уже привыкла. Где еще такую вкуснотищу отведает?
Долгих два года путешествовала девчонка со скоморохами. Научилась и вприсядку плясать, и колесом вертеться, и на руках ходить умела. Перекидываться репой кое-как научилась, иногда Шульгу подменяла, с Балуем выступала. Песни пела, бубном звенела, на трещотке гремела, но все ж больше ей доставалось в барабан колотить. А Нежданке даже нравилось – отводила душеньку, всю ярость свою в барабан вколачивала. УжО раз пять его перетягивали, не выдерживали бабрабаньи бока такого напору.
Где они только с Балуем не побывали за долгие два года…Сколько постоялых дворов в ее памяти остались мутными пятнами закопченных фонарей, запахами кислых щей да гороховой похлебки. В «Хохотушке» тоже раза три останавливались, вспоминала тогда Неждана, как в сене хоронилась, и с чего все началось.
Ваньку везде искала, да нигде его не было. Придумала себе, что через его страсть к лошадям выйдет на Ванькин след. Куда бы скоморохи не приезжали с выступлениями, она все про коней расспрашивала, ходила смотреть разных – гнедых, вороных, буланых.
Коньков не гладила по старой памяти, боялась, что вред им какой причинит ненароком, больше с конюхами толковала. Спрашивала, не встречали ли они одного парня, ее знакомца, годов двадцати трех, тоже конюха, с добрыми зелеными глазами, такого лопоухого? Имена разные придумывала, вдруг угадает, не жил же он по-прежнему Иваном – такое-то имя редкое враз на него выведет.
Да, никто не откликнулся, не припомнил конюха лопоухого.
Не знала Нежданка, что дальше будет, боялась загадывать. Шестнадцатый год ей пошел. Барабан уже в грудь упирался. Как придавит посильнее, так и вспомнит, что она девка. Волосья стригла по-прежнему, не очень коротко – до плеч оставляла, даже путать их начала на старый лад, косицы чудные короткие плести. Нравилось ей за патлами от людей хорониться. Колпак нахлобучит, и не видно почти ничего, так кончики косиц во все стороны торчат, но глаза, что льдом горят, прикрывают. Нелепицы разные скоморохам к лицу, у них чем чуднее – тем лучше считается, людЯм веселее.
За два года и личико поменялось, округлилось как-то, губы алым цветом зарделись. В какие балахоны ни рядись, а все фигурка девичья проступает. Наверное, одна такая девка во всем княжестве, которая красу свою заморозить хочет. Боится сама себя, молит Макошь повременить, так щедро красотой девичьей не одаривать.
Догадаются, поди скоморохи скоро, что она – девка, придется и от них сбежать. А как жить одной? Что она умеет? Чем прокормится?
Балуй, Телепень, Свиря и особенно Шульга за два года ей как братья родные стали. Жердяя она не любила за то, как он с Гуляшей обращается, да старалась виду не подавать. К медведю прикипела, как Забава к Тишке, радовала косолапого, чем могла. Небалуй такой скучный, просто никакой оказался, сторонилась его. А вот Урюпе и Пересмяку не доверяла, беды от них ждала.
Глава 27. Пустые надежды Надеи, или Как там мои?
Весной, в начале травня, снова скоморохи в «Хохотушке» остановились после того, как в Коромыслях и Небылицах выступали. Поспелку слишком маленькой деревней Балуй посчитал, решили туды не заезжать. Нежданка только порадовалась от энтого. Не представляла, как плясать перед людьми, которые ее сызмальства знали, перед родными братьями и сестрами, дядьками и тетками по отцу и по матери. Да, они ж ее под любой маской признают – по голосу, по походке, по привычке подбородок задирать… Кто-нибудь зоркий уж найдется.
Одно ей покоя не давало, – может, хоть Надейке – матери родной Ваня за эти два года весточку прислал, знак какой подал, напомнил о себе.
Да, и как судьба у братьев-сестер сложилась, тоже знать хотелось. Ночь не спала Нежданка, ворочалась с боку на бок, коленками об барабан стукалась, а потом все ж таки решила отпроситься у огневого. На два часика, не больше, в Поспелку съездить надобно – так сказала. Мол, девка ему, Озару, одна понравилась, сказала, что из Поспелки, хотел бы он ее сызнова повидать, получше познакомиться.
Как стучало сердце, когда на попутной телеге подъехала она к опушке ближнего леса… Листики молодые уж давно проклюнулись, травушка-муравушка ковром легла. Все, как прежде здесь, разве что качель на высоком дубе с краю пригорка больше не вешают, так то еще при ней перестали. Дома родного нет, что дедуся строил, – ничего не осталось, даже печку на кирпичи растащили. Все бурьяном заросло на их прежнем огороде. Яблонька вон только и осталась, бутоны набирать начала.
Защипало в носу, воздух резко закончился. За все два года не случалось больше с Нежданкой приступов, чтоб небо кусками глотать. Подумала она даже, – может, отступилась от нее сила дикая. Ан-нет. Бросилась на траву, лицом в землю уткнулась, разрыдалась. Но не закричала звериными голосами, сдержалась как-то.
Зашла к Надейкиной калитке сбоку, не пошла через старый огород – там точно совой раскричится.
Постучала. Еще разок.
Наконец, вышла она. Так постарела Ванькина мать за два года, волосы совсем седыми стали, вон прядки из-под платка выбиваются.
– Что тебе, паренек? – удивилась.
Не узнает.
Потом просветлела лицом и спросила дрожащим голосом:
– Может, весточку какую принес? Вы, скоморошки, чай, много колесите по долам и по весям, может, сынка моего, где встречал? Ванькой кличут… Ухи у него еще такие приметные…
Не знает мать ничего – поняла Нежданка. Давно про Ваньку сама не слышала.
Покачала головой, – мол, нет, не знаю такого. Тут же у Надеи и взгляд погас.
– Тететька, а меня Озаром кличут, – тихо сказал скоморошек. – Не припомните такого?
Закрыла Надея рот платком, чтоб не закричать. Калитку отворила, гостя впустила.
В избе уж она только Нежданке на шею бросилась, стала обнимать, целовать да рассматривать.
– Вот уж какой славный светлячок ко мне в избу залетел! Какой же день сегодня чудесный, – все причитала. – И яблонька ваша зацветает, два года после пожара ни одного бутончика не дала, а в этом году, как прежде… Не поняла я, старая, что знак мне то был…
Нежданка грустно улыбнулась и стянула колпак с бубенцами. Так неуместно было в этом дому звенеть, как на ярмарке.
Надея грустно улыбнулась, увидев по-прежнему короткие волосы Нежданки.
– Мало времени у меня, – сразу честно сказала гостья. – На пару часов всего отпросилася, уезжаем мы сегодня.
– А ты что ж теперь…? – Надея даже не знала, как спросить.
Нежданка снова кивнула.
– Частушки пою, вприсядку пляшу, колесо верчу, да в барабан стучу, – ответила девчонка. – Прибаутками уже разговариваю.
– Значит, все мальчонкой по белу свету бегаешь? – покачала головой баба.
– Да, скоро уж не получится, согласилась – Неждана.
Натянула рубаху синюю, чтобы та грудь обтянула, звякнули бубенцы на рукавах. Сама вздрогнула почему-то.
– Сколько ж годков тебе уже? – спросила Ванькина мать.
– Пятнадцать зимой было, – ответил скоморошек.
– А Ванечке двадцать три по осени исполнилось, – эхом откликнулась Надея.
– Да, я вот и пришла про него узнать, – зашептала Нежданка. – Хоть что-то…
– Не ведаю ничего, – помрачнела соседка. – Слышала только, что все знают, – коня какого-то свел, за то его казнить собирались, а он чудом убег.
Нежданка кивнула, – мол, да, так и было.
– Еще сказывали, что сами боги на его защиту встали, небо загрохотало громом посреди зимы, снегом его охранников завалило насмерть, а потом и град пошел, все окна в терему побило в отместку за Ваньку моего.
– Ну, как гром… – улыбнулась Неждана. – Барабан то обычный был скомороший, красно-синий.
– Так это ты, дочка, Ваньку моего вызволила? – Надейка аж присела от таких новостей.
– Повезло просто, уж не надеялась даже, – честно призналась Неждана. – Долго сидела напротив того амбара – не знала, что делать. Макошь просила помочь… Там все сошлось сразу как-то – и сани вывернули, стража под крышу забилась, чтоб дорогу уступить, и девка кашу принесла, замок на двери отворили… Я уж только в барабан пару раз стукнула, чтоб снег с крыши сошел… Стражники живы вроде, одному только морду кашей обожгло – так сам виноват, неча бежать за Ванькой было.
Надея обнимала Нежданку, целовала ей руки, твердила: «Благодарствую от всего материнского сердца». Девчонка не знала куды деваться. Не заслужила она никаких таких слов.
– Из-за меня ж он в такую передрягу попал, коли б не поехал меня на переправу встречать, коня любимого у Прозора не свел, так и не было б ничего… – грустно сказала Неждана то, о чем думала два года, когда набиралась сил оборотиться в свое прошлое. – Из-за меня все беды… Видать на самом деле, нечистая я, ведьмино отродье, нельзя со мной дружить…
– Да, что ты такое говоришь! – запричитала Надея. – Не твоя в том вина, что сиротой осталась, не твоя вина, что ради дедуси мачеху слушалась, свистульки на продажу лепила. Не твоя вина, что Сорока тебя оговорила, а потом на растерзание толпе кинула.
Обе по очереди вздохнули тяжело.
– А он бороду отпустил, – улыбнулась Нежданка. – Смешную такую, кучерявую…
И еще вспомнилось:
– А шапку не носит дурак.
Теперь уж она обняла Надею и разрыдалась, а потом началось…
Кричала совой, ревела медведем, клекотала хищными птицами.
– Кричи, кричи, родимая, – причитала Надейка. – Может, полегчает… Не бойся, никто не услышит, – справа теперь никто не живет, а Ладушка с мужем на ярмарку уехали. Кричи…
В этот раз было не так сильно, как тогда перед толпой.
Прокричалась-проплакалась Неждана, потом взваром ее Надейка отпаивала, вроде в себя девчонка пришла.
– Мои-то как? – спросила она напоследок. – Только времени совсем не осталось, вертаться надо.
– Да, по-разному, – скороговоркой поспешила обсказать соседка. – Девки старшие все замуж вышли, их сразу просватали, как из-под власти Сороки вышли. Услада уже двоих деток народила, Отрада с Забавой на сносях, у Истомы пока с детишками не ладится… Всеволод с Яромиром в дружину подались.
– Яромир? – удивилась Неждана.
– Да, Вячеслав дома остался, Добросвету помогает поле пахать, а Яромир подхватил его меч, сел на конька, да в Град поскакал.
Неждана улыбнулась – не ожидала такого.
– Щекарь и Удал у Ерохи растут, хорошие мальчишки получаются, только болеют часто, – продолжила Надея.
Она снова собирала в котомку Нежданке пироги на дорожку, как тогда, зимой, два с лишним года назад.
– Авоська уж говорить начал, отца совсем не помнит, да и мать родную не признает, – торопилась она рассказать главное. – Милаша у тетки Перегуды прижилась, она сразу их с Забавой забрала, все так же заикается, Голуба с Прекрасой – в семье Жавра, мало про них знаю, Богдан у Искры и Златоцвета, ох, и сложно с ним…
Неждана вздохнула. Надея продолжала:
– Сорока совсем спилась. Пьют она с Галкой на пару в темную голову, изба развалилась, подачками чужими живут… Часто она с пьяных глаз к колодцу ходит, кричит, что утопится, – Влас ее за собой тянет. Богдаша тоже по ночам кричит, сны ему страшные снятся, про Власа, про мамку да про пожар, и как в колодец падает… Ходит Сорока на Богданчика смотреть, так он ее боится, отталкивает, а потом по ночам задыхается…
– Ладно, пойду, я, – силой оторвала себя от Надейки Неждана. – Правда, ждут, а то уедут без меня, потом догоняй, да прощения выпрашивай….
– Ну, ступай, дочка, – заревела Надея, – может, еще и свидимся…
– А я везде его ищу, у всех спрашиваю, все конюшни обошла, меня уж, поди, лошади на тракте узнают, – призналась Неждана. – И ничего… Коли узнаю что – дам знать…
Она выбежала за порог, чтобы не видеть этих материнских глаз, переполненных любовью, надеждой и отчаяньем.
