Текст книги "Подлеморье. Книга 1"
Автор книги: Михаил Жигжитов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)
Цицик тоже ходит по базару и вызывает недоуменные взгляды людей. На ней легкая лисья шубка, покрытая китайским шелком, по белоснежному полю которого симметрично расположились большие розовые цветы. На голове соболья шапочка, широкий шелковый кушак с длинными кистями из желтого гаруса, на ногах расшитые бисером и драгоценными камнями унты.
Люди удивленно перешептываются:
– Гляньте-ка, глазищами как зыркает!..
– А синие-синющие!.. Глубь морская!..
– Русская, а под бурятку вырядилась…
Цицик увидела Ганьку, кинулась к нему.
– Хубун! Наша ир![67]67
Мальчик! Иди сюда! (бур.).
[Закрыть]
Ганька опешил, ошалело смотрит на Цицик: как это она сюда попала?
Рассмеялась девушка.
– Не узнал меня?
Ганька робко подошел.
– Узнал?! – с дрожью выдавил он.
– Как живут в Онгоконе?.. Как рыбачат?..
– Я на охоте был… Соболя промышлял… с бабаем и Королем.
– Может, продашь мне?!
Засверкали Ганькины глаза.
– Я… Я… Цицик, сейчас сбегаю! Ты тут жди меня!
Выскочил из толпы и сразу же увидел Короля, размахивающего соболем перед каким-то дядькой.
Подбежал и выпалил:
– Соболь нада!
– Покупают?
Тряхнул головой Ганька и выхватил из рук Короля дорогой мех. Бегом к Цицик!
– Вот, бери!.. Бери, Цицик!
Девушка прижала мех к лицу и зажмурилась.
– Хороший! Ой, спасибо тебе, Ганя! – Пошарила у себя за пазухой и вынула пачку денег.
– Возьми, Гань! Тут много денег… Купите чего вам только надо.
– Нет!.. Нет!.. – попятился Ганька, а сам впился удивленно в Цицик.
– Сдурел, чертенок!.. Дай сюда, девка!.. Мы вместе с его отцом и с ним промышляли в тайге! – подскочил Король и хапнул деньги.
Цицик улыбается. Встряхнет искристым мехом, водит по раскрасневшейся щеке, примеряет к вороту.
– Ну, Ганя, ты меня наделил чудо-соболем! Спасибо, не забуду тебя!..
Король в это время пересчитал деньги и пятьдесят рублей, которые оказались лишними, сунул обратно Цицик.
– Научись, девка, деньги считать, а потом и на базар суйся! – сурово сказал Король.
– Считать я умеем! У бабая деньги много есть. Я хочу дарить!..
Король взял деньги, забавно выпятил губы и удивленно вылупился:
– Да ты, девка, не в Ганьку ли нашего втюрилась?! Сватать тебя сам Король придет.
У Ганьки под ногами загорелась земля, и сам словно испепелился в этот миг! Он робко отступил, повернулся и дал драпака.
Король хлопнул себя по ляжкам и захохотал на весь базар.
Цицик удивленно посмотрела вслед Ганьке, взглянула на забавного дядьку и тоже рассмеялась.
Прямо среди улицы два друга уселись и отсчитали Вере двадцать пять рублей.
– Иди, Верка, купи себе коровенку, – приказал Король. – А мы чичас горло промочим. Айда в кабак. Слухай, братуха, меня, чо я думаю: первым делом коня купим. Без коняги мужик – не мужик. Дальше, одежка нужна?.. Ружьишко… Да Липе я ужо шаль порешил купить.
Баргузин как-никак уездный город, пусть в нем всего четыре улочки с низкими деревянными домишками, небольшая церквушка и единственное четырехклассное училище – на весь огромный край. А сколько радости доставил он соболятникам.
Уже сильно навеселе, в обнимку, завалили они снова на шумную толкучку. Веру нашли в уголке: сидит под коровой и доит. Взглянула на своего Волчонка так счастливо, что у Магдауля запела душа.
– Нравится, жена? Бери. Твой Ганька заработала!
Хозяин коровы, щупленький мужичонка с лисьей мордочкой, хлопнул по плечу Магдауля.
– Хозяйку коровой, а тя рысаком награжу!
– Показывай-ка, ядрена мать, свою клячу! – ввязался Король. – А то Волчонок-то ни кумухи не кумекает в конях.
– Хы, «Волчонок»… целый медведь! – измерив взглядом Магдауля, усмехнулся мужик.
Тут же рядом с коровой впряженный в старые, но еще крепкие сани стоял рыжий мерин.
Построжел хмельной Филантий. Выпятил презрительно нижнюю губу. Смело взял коня за узду, похлопал по спине.
– По глазам вижу, коню шесть лет… Так! Дай-ка, паря, загляну в зубы… Э, паря, по зубам – семь!
– Охо! Вот это дока! Отродясь такова знатока не видывал. Вот это орел-мужик! – расхваливает хозяин Короля. «Черта с два ты знаешь, Рыжке-то мому десять стукнуло. Тоже мне, знаток выискался», – смеется про себя мужичок.
– Эй, ушкан, сколь просишь за клячу? – строго спросил Король.
– Сорок целковых совсем с упряжью.
– Тридцать пять!
– Сорок!.. Вижу, вы с деньгой мужики.
– Угадал! Подлеморцы мы!.. Соболятники! – гордо выпятил грудь Король. Магдауль тоже приосанился.
– Дык чево ж тогдысь торгуетесь! То мое дело. Каждую копейку, как девку, целую. Ведь конь-то, только Еруслану ездить на нем!
– А мы што?! Хуже твово Еруса, скажи?!
– Я ничо. Вижу орлы, а откель, не знаю.
– Ладно, ушкан, будь по-твоему, магарыч с тебя!
Корову привязали к саням. Набрав вина, Магдауль повез жену с Королем на квартиру обмывать копыта.
Вера с утра не кормила Анку, и сейчас, выскочив из саней, бегом пустилась в дом. В сенцах услышала Ганькин голос – жалобно-просяще тянул он:
Баю-баи, баю-баи!
Тебе мама титю даст!
Мать рассмеялась над Ганькиной колыбельной и влетела счастливая в дом.
Магдауль с Королем целых три дня «обмывали» копыта. И сейчас, усадив в сани своего друга с семьей, Король, как обычно, дурачился и приплясывал, по-бабьи размахивая платочком:
Ой, ты сукин сын, комаринский мужик,
Ты зачем нашу калашницу зашиб!
Ганька сидит на облучке и правит своим конягой, которому дал кличку Турген, что обозначает «Быстрый». Вера, укутанная тулупом, как толстая купчиха, заняла все сани, из глубины дохи нет-нет да подаст свой голос крошка Анка. Пристроила Вера свою буренку у сестренницы. И едут к старому Воулю: как-никак, а тунгус вырастил ее Максима.
Магдауль не может налюбоваться своей маленькой семьей.
Кешка возвращается на Покойники, а в душе разлад… Ведь ехал к матери с надеждой уломать, уговорить ее, чтоб она признала Улю невесткой. А тут на тебе – сосватали Цицик… Любую другую – сразу бы вздыбился, а против Цицик – как пойдешь?.. Эти глаза ее так же посмотрели, как в бухте Солененькой… и обезоружили его… Что в них таится, в этих странных глазах? Будто душу ожгли! Чем это объяснить?.. Не может он понять.
…И про Улю не упомянул матери…
Едет. Как-то сами по себе пришли к нему слова расстриги Филимона: «Человече, познай себя». Никто не знает, где услышал или вычитал бывший монах эти мудреные слова. Помнит Кешка, как Филимон надоедливо бубнил их и был жестоко руган Макаром Грабежовым, но не унимался расстрига лохматый, продолжал.
Вот и Кешка почему-то тоже повторяет: «Человече, познай себя!»
А может, он повторяет чужие слова по той причине, что слабо разбирается в происшедших переменах в государстве? Он часто шепчет: «Что делать?.. Как быть?.. Что сказать людям про Керенского и его власть?..»
Или потому, что вдруг ему стало жалко мать, Ульяну и даже делягу-куромеса отца. Почему-то жаль и Цицик: продал ее Третьяк… Алганаю… как скотину…
«Лобанова… дя Ваню надо сюда. Вот уж Волчонок скоро передаст ему мое письмо. Хоть бы вернулся к нам. Без него я – без рук».
Отбросил он мудреные словеса Филимона, погнал коня.
Впервые за всю жизнь едет Волчонок на своем коняге. Жену везет, которая родила ему дочку. Обещает еще сына родить. Ганька подрос, охотником стал. На его соболя купили коня, корову и оболоклись. Вот как оно!.. А еще и подарки Воулю везут… все на этого же соболя. Вот какой он, соболь-то, если, скажем, все по добру, без долгов… «Бывало, мне доставалось на пай в счастливые годы по четыре, по пять собольков, а толку не получалось – половину отдашь купцу, вторую половину он еще за долги удержит… Верно, пить-то уж пил, чего греха таить, по две и по три недели не просыхал, потом снова все брал в долг!..»
– Тпру! Стой, Турген, приехали! – услышал Магдауль голос сына, очнулся от раздумий.
– Ты чо, заснул, Максим? Помоги мне подняться.
– Мама Вера, дай мне Анку!
Схватив на руки сестренку, нырнул Ганька в низенькую дверь крохотной зимовьюшки.
В душном, дымном помещении – густой полумрак. Кажется, здесь нет никого. Холод, грязь, лохмотья… и больше ничего… никого.
– Мэнде, бабай! Ты где?
– Мэнде, – едва слышно послышался хриплый старческий голос из темного угла, из-под шкур.
– Ты кто?
– Я Ганька! – чуть не закричал. Опустился на пол. В это время заплакала Анка.
– Ганька?! – старик неожиданно быстро поднялся. – А это кто пищит?
– Сестра моя!
– Ом-ма-ни-пад-ме-хум! Цаган-Дара-Эхэ[68]68
Цаган-Дара-Эхэ – божья матерь.
[Закрыть] послал мне внучку! Дай-ка мне ее! – Старик дрожащими руками благоговейно принял ребенка, приложился лицом к запеленатому существу.
– Ом-ма-ни-пад-ме-хум! Какой вкусный запах! А ты-то, батыр мой, дай-ка головушку понюхать. – Старик долго обнюхивал внука. – Я слыхал, что ты нонесь промышлял в Подлеморье?
– Аха, бабай! Соболя добыл!
– Соболя?.. Это удача!.. А сестренку бурхан послал – еще лучше!..
Старый Воуль все нюхал крошку Анку.
– Девка будет шибко здоровая, дух сильный имеет.
Дед и не заметил, как зашли Магдауль с Верой. Они стояли и, подталкивая друг друга, улыбались.
– Мэндэ, бабай! – еще раз поздоровался Магдауль.
– Здравствуй, дедушка! – повторила Вера.
Старик оторвался от девчушки и, передав ее Ганьке, удивленно уставился на Веру. Подслеповатые глаза старика часто моргали, пускали слезу за слезой, которые текли по дряблым, морщинистым щекам.
– Нульгимни![69]69
Нульгимни – жена (эвенк.).
[Закрыть] – радостно сообщил отцу Магдауль.
– О-бой! Аяльди? – добродушно улыбаясь, спросил Воуль у Веры.
– Аяксот! – за жену ответил Волчонок.
– Мэнд! Мэнд!.. – волнуясь, поздоровался эвенк.
У Веры сердце разрывается от жалости. «В чем только душа теплится?»
– Это и есть твоя хатуня?
– Она, бабай.
– A-а, мотри-ко ты! Однако бурятская кровь в жилах течет.
– Угадал, бабай.
Старик улыбнулся, пригласил Веру сесть.
– Ой, когда же мне сидеть! Надо мясо варить, вином дедушку угощать.
Одобрительно крякнул Воуль, закачал головой.
Ганька растопил очаг, Вера нарезала в чашу жирного мяса. Потом принялась катать тесто на лапшу…
– Эй, внучек, расскажи-ка, как упромыслил соболя.
Ганька со всеми подробностями рассказал о том счастливом утреннике…
– Это богиня Бугады тебе помогла. Так легко добыть соболя удается один раз в сто лет… Соболька уж не остается… перебили. Наверно, насмотрелся, как тяжел этот промысел?
– Теперь знаю, бабай, – достается охотнику.
Старый Воуль не сводит глаз с любимого внука и, сморщившись в счастливой улыбке, качает косматой головой.
– Шкурку Ганькиного головного соболя Король продал за триста рублей.
Ганька вспыхнул.
– На эти деньги купил коня Тургена и корову Зорьку. Товару накупили, муки… – говорит Магдауль.
Склонившись над дедом, Ганька шепчет:
– А мама Вера сшила тебе трое портков из далембы[70]70
Далемба – хлопчатобумажная ткань.
[Закрыть] и трое рубах из сатина.
– Э, паря, я теперь как купец разоденусь! – смеется старик.
Когда суп был готов, Вера налила полную новую миску и поставила ее на низенький столик перед Воулем! Потом, как научил ее Магдауль, взяла шелковый хадак[71]71
Хадак – голубого цвета продолговатый шелковый шарф для подношений.
[Закрыть], растянула его на обе руки, правой еще прихватила бутылку спирта и, низко склонившись, подала старику.
Прослезился Воуль. Долго читал молитву, брызгал спирт на огонь и на все стороны света. Потом налил в маленькую серебряную стопочку «огненной воды», поднесенной невесткой, поставил ее в крашеный деревянный шкафчик, где находились Будда-Амитаба и буддийские святые.
Только после всех этих ритуалов принялись за еду и выпивку.
– Бабай, где Ивул с Кепкой?
– Оба в Ямбуе от Куруткана промышляют.
Подзахмелел старик, приободрился, повеселел.
– …А Куруткан-то вовсе разбогател. Теперь он самый богатый тунгус. Наверно, скоро переплюнет самого князя Гантимура. Нанял себе приказчиком Абрама Козулина: тот в Верхнеудинске накупил всякой всячины и теперь торгует в лавке. А сам Куруткан скупает у баунтовских орочон пушнину, у бурят – скотишко, масло, шерсть… Нанял Батушку Кривого со всей семьей пасти откормочный скот. Как отъедятся до жиру, так гонят гурт через Читкан на Ямбуй, а там через хребет Улан-Бургасы в город Читу… Недавно свадьбу гулял. Взял в жены девчушку. Теперь у Куруткана четыре бабы, – хмурясь, рассказывает старый Воуль.
Рассмеялась Вера.
– У тунгусок, наверно, сердце не ревниво, оне как-то могут одново делить. А попробуй-ка в кучу собрать четыре-пять русских баб. В первую же ночь не стерпят и передерутся!
…Небольшая деревушка в беспорядке раскинулась у выхода в степь – у широкого распадка. Домишки, дворы, черные бани. Малюсенькие оконца хмуро смотрят на степную долину, за которой величественно сверкают в ярко-синей вышине красивейшие горы Баргузинского хребта.
Магдауль с Ганькой въехали в Алгу.
По кривой улочке навстречу идет огромная борода.
– Здорово, паря!
– Здорово, молодец!
– Огде живут Ванфед?
– Кто?.. Какой Конфет?
– Ванфед, – поправил мужика Магдауль. – Поселен Лобан…
– A-а, вон кого выслеживаешь! Поселенца Лобанова.
– Во-во, Лобан.
– А ты баишь про какого-то Конфета. Звон изба-то скособенилась на один бок… Окошко тряпкой заткнуто, там и проживает твой «конфет». – Борода фыркнула и плавно поплыла дальше.
День воскресный. Встречь приезжим идут, ломко изгибаясь в разные стороны и шатко неуверенно топая, три пьяных мужика. Идут широко, во всю улицу: не объедешь гуляк, им сейчас сам черт – кум разлюбезный. Богачи! – у каждого «двенадцать коров доится». Силачи! – возьмутся за скалу и откинут под гору…
– Ты куды прешь?! Не видишь, тварина! – схватился мужик за повод и остановил Тургена.
– Ганька, держи вожжи, я уговорю его, – сказал Магдауль и, спокойно улыбаясь, подошел к пьяному.
– Ехать нада, пусти, паря, – миролюбиво попросил он, а сам подумал: «Такие-то заморыши и бывают бодливыми. Друзья-то его не лезут!»
– Ч-чево набычился?.. Т-тварюга, плюх хлопочешь?
Закипело сердце таежника.
– Давай дорога! – вырвал повод, оттолкнул мужичонку, который, взмахнув руками, уткнулся головой в снег. В следующий миг Волчонок получил крепкую затрещину от второго гуляки – тут же сдал сдачу. Пьяный свалился и вновь вскочил на ноги.
Из соседнего дома вылетел и побежал к ним, весело сверкая лысиной, Лобанов.
– Ванфед! – закричал сидевший в оцепенении Ганька. Словно тугой пружиной подбросило его: вмиг оказался возле своего учителя.
Магдауль замахнулся было на поднявшегося обидчика.
– Вы, черти, с ума спятили?! – возбужденно крикнул Иван Федорович. Волчонка облапал, хлопнул по плечу – все такой же бодрый и энергичный. Близоруко сощурился, смотрит ласково.
– Дык, Иван Федорыч, это твой тала-друг? – заплетаясь, спросил забияка.
– А как же! Это великий мой друг!
– В таком случае на, держи! Угощай! – пьяный сунул Лобанову недопитую бутылку.
Иван Федорович с Ганькой по старой привычке дружно принялись за приготовление обеда.
Магдауль сидит молча, попыхивает невозмутимо своей трубкой. Он вспомнил, как они с Ванфедом кололи клепки для бочек. «Каким глупцом был я тогда – горой стоял за жулика Тудыпку-приказчика, за купца, ай-яй! Вот дурак, вот ушкан дикой, – костыляет он себя. – Бедного Ванфеда ругал последними словами. А он и тут живет с народом в ладу – вишь, пьяный-то мужик дал ему бутылку – дескать, угощай».
Лобанов смешно суетится. Лысина над большим лбом вспотела – лоснится. Густые пышные усы еще круче завились, и их кончики топорщатся вверх.
Расторопные повара Ванфед с Ганькой! На столе уже пышет жаром картошка в мундире. Мясо отварили по-бурятски – бухулер[72]72
Бухулер – большими кусками.
[Закрыть]. Усадил гостей радостный хозяин. Смотрит на них не насмотрится.
– Со встречей, друзья!
Принялись за сочное мясо.
Наконец Магдауль не выдержал:
– Ты, Ванфед, царя ругал… Теперь хорошо?
– Нет. Плохо. Керенский продолжает войну… Он друг богатых людей.
– Твой есть больше-вик?.. Помнишь, мне баил?..
– A-а! Большевик, да, да. А ты, Волчонок, знаешь, кто такие большевики?
– Мало-мало знай. Эта… эта за бедных людей. Купца ругают, царя ругают… потом тюрьму ходят. Так, нет?
Горбинка носа у Магдауля покрылась каплями пота.
– Для начала и это хорошо. Да, в тюрьмах и ссылках много нас… Правильно, Волчонок, мы, большевики, боремся против войны, боремся за то, чтоб государством управляли люди труда, люди с мозолями на руках, как мы с тобой.
Магдауль вдруг таинственно спросил:
– Ванфед, скажи, кто така Ленин? Ты Ганьке баил.
– Ленин – человек большого ума, – Лобанов мучительно подбирал слова, чтоб собеседник понял его. – Это человек… сердце хорошее у него… Он болеет за таких, как ты, Волчонок. Хочет сделать новую жизнь, чтоб не было жуликов, как Тудыпка-приказчик, хочет купцов погнать, чтоб не обманывали таких, как ты, охотников и рыбаков.
– Аха, во-во! Обман не делай, цболочь! Рыбака не обман… омуль у него не харабчи![73]73
Не харабчи – не воруй.
[Закрыть] Охотника не надувай!..
Лобанов рассмеялся.
– Слава богу, и до тебя дошло, а то, бывало, чуть не колотил меня.
– Худо поминать, – затряс головой Волчонок.
– Ну, ладно, не буду.
Ганька заулыбался, рад он, что отец впервые согласился с Лобановым.
Пристально посмотрел Магдауль на друга:
– Тебе, Ванфед, жену нада… Король мастер сватать. Ох, какой мастер!
Ганька подскочил и выбежал из избы.
– Что это с ним? – усмехнулся Лобанов. И посерьезнел: – Нам разрешили домой возвращаться… в Россию. Оставались у меня там жена, сын… На Кешу Мельникова походил парнишка…
Тихо вернулся Ганька.
– Не знаю, живы ли, нет… Слышал, что жена вышла замуж… – Лобанов вздохнул и опустил голову.
Долго молчали. У Ганьки засверкали слезинки…
– Ведь прошло много годочков, – глухо добавил Лобанов.
– На Кешку походила? – порывшись за пазухой. Волчонок подал письмо. – Он бумагу тебе послал.
Долго читал Лобанов. Видимо, перечитывал письмо несколько раз. Потом поднял посветлевшее, помолодевшее лицо:
– Поеду к Кеше… Скоро с внуком буду играть! – усмехнулся в усы. – Кеша пишет, что «щуку съели, а зубы остались»… Да, подходит эта рыбацкая пословица!..
– Это пошто так?
– Про царя и про Керенского – царя, дескать, но стало, а война и порядки в государстве – те же – старые.
Долго Волчонок смотрел на Ванфеда, а потом рассмеялся:
– Хорошо сказала Кешка!..
Дверь распахнулась, вошел молодой крепыш. Глаза светлые, веселые.
– Вот, Коля, познакомься с моим талой Волчонком!
– Ого!.. Каков!.. Ну, недаром про тебя, Волчонок, легенды ходят в народе!.. Будем знакомы. Я – Кабашов, – крепко зажал рабочими руками руку Волчонка.
Магдауль удивленно уставился на мужика. Как все и не как все. Черная смоль волос, и острый взгляд, и добрая, как у Воуля, улыбка…
– Это твой тала, Ванфед? Уж очень насквозь видит.
Ванфед с Кабашовым расхохотались.
– Передай Кешке своему: посыльный будет через неделю…
…Магдауль с Ганькой навозили дров. А Вера обстирала старика. Предложила ему вымыться. Воуль замахал на нее руками.
Ганька встрял:
– Бабай, а я теперь в бане умею мыться. К нам приедешь, и тебя научу.
– Не-е, внучек, мне мыться нельзя, грех.
Ганька не стал спорить с дедом. Выскользнул тенью из зимовья, к своим дружкам пустился.
Магдауль с Верой пилят дрова, колют и составляют в поленницу, как это делают домовитые русские.
Вера русская, и Магдауль многое перенял у нее.
– У нас, у тунгусов, запасов не бывает – нарубил на ночь, и ладно, – шамкает беззубым ртом Воуль.
– Не всегда это хорошо, – с гордостью смотрит Магдауль на свою Веру.
Воуль пропустил слова сына мимо ушей.
– Э, Волчонок, баба-то у тебя работу любит.
Магдауль мотнул головой.
– Добрая жена мужа на вершину жизни возносит, а худая в грязь втаптывает.
– О чем баит бабай? – Вера положила в поленницу чурку, выпрямилась.
Волчонок перевел, пояснил значение слов.
– Правда. А старик-то у тя, Волчонок, и в самом деле мудреный.
Несколько раз Воуль заставлял Ганьку перечитывать страничку из тонкой книжки. Удивленно гладил бумагу, подслеповатыми глазами разглядывал крючки, палочки, кружочки, по которым внук читает слова и узнает мысль незнакомого человека.
– Эка диво какое! – такой маленький человек и выучился грамоте. А кто же тебя, хубун, обучил-то?
– Ванфед. Разве ты забыл? Я тебе сколько раз про него баил!
– А кто он такой?
– Поселенец один. Пилили мы с ним дрова. Теперь он живет в Алге.
– A-а, значит, руки черные, а голова светлая…
– Аха, бабай, голова светлая и руки чисты.
Вечером после ужина Магдауль виновато посмотрел на старика:
– Бабай, ты не рассердишься… нам пора домой ехать.
Старый эвенк тяжело вздохнул:
– Почему я должен сердиться… если вас ждет… жизнь.
– Бабай, поедем с нами в Онгокон, а?
– Сын мой… Волчонок… мне пора уходить в Страну предков. У меня к тебе просьба.
– Говори, бабай.
– Я давал клятву, что перед смертью поклонюсь живому богу Богдо-Гэгэну[74]74
Богдо-Гэгэн – духовный и светский глава страны.
[Закрыть]. Ноги пропали и доползти не сумею. Можешь ли, Волчонок, свозить меня на своем коне в Монголию, в желтый город Ургу, где в своем светлом дворце сидит святой Богдо-Гэгэн? Можешь, нет?
Волчонок взглянул на Веру, и так ему захотелось сказать бабаю, что хочет он остаться возле жены, детишек… да и по хозяйству надо поработать – конь, коровенка теперь есть… дворишко, сарайчик, стайку надо будет сколотить… Но язык не поворачивается это сказать. На него глядит белесыми глазами старый отец.
Вспомнил Волчонок детство, вспомнил ласки бабая, вспомнил мудрые сказки бабая, вспомнил все и решительно сказал:
– Могу, бабай.
– Три дня пролетели, как во сне, словно светлый праздник Белого Месяца[75]75
Белый Месяц – февраль. По буддийскому календарю «Новый год».
[Закрыть],– прошамкал старый Воуль. Глаза-щелки его слезятся. По сморщенным щекам пролегли мокрые бороздки. Не поймешь: то ли плачет отец, то ли смеется.
Расставанье с дорогими людьми для дряхлого Воуля – горькое. Знает он, что в последний раз нюхает голову внука. Про себя благословил его и оттолкнул. Подошедшей Вере взглянул в большие, продолговатые, с косинкой глаза, прошамкал:
– Ганьку обереги… дочка…
