Текст книги "Переломный момент (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

Глава 18
Белла

Лайла: Он потащил тебя на карнавал???

Лайла: Видит насквозь, подруга

Белла: Тебе-то откуда известно, где мы?

Лайла: Фанатки уже во всеуслышание об этом трубят

Белла: Шутишь

Лайла: Ни капельки

Лайла: Хотя я только рада. Такое чувство, будто нахожусь рядышком с тобой

Лайла: И нарядился-то он как! Просто прелесть

Белла: Хватит за мной следить

Лайла: Ни за что. Чмоки-чмоки

Никогда прежде я не ощущала столь упоительного избытка чувств.

Стоило въехать на ярмарку, как внутри что-то ожило – нечто, остававшееся безжизненным больше года. Я и забыла, каково это – веселиться. Забыла, что жизнь вообще-то должна приносить радость. Забыла, что за бесконечными визитами к врачам, спешными поездками в больницу и изнурительной химиотерапией следовало наполнять жизнь мамы радостью.

О том, как это исправить, я поразмыслю позже, а сейчас, пусть Грейсон и позволяет без умолку рассуждать, куда податься, я все равно чувствую захлестывающую волну эмоций.

Хочется попробовать все и сразу.

Отведать каждое угощение, смеяться, переиграть во все возможные игры. Но вокруг столько всего: огни, толпы народа, какофония звуков и запахов.

Грейсон увлекает меня влево, задавая маршрут по часовой стрелке. Он широко улыбается, и стоит забрать из моих рук список дел, как сковавшее грудь напряжение бесследно исчезает.

– Ты готова?

– К чему?

– К игре в двадцать один вопрос.

Я едва не спотыкаюсь на ровном месте. Напрочь вылетело из головы, зачем мы пришли; я и думать забыла, что это свидание – лишь видимость. Что теплая мускулистая рука, приобнимающая за плечи, пока Грейсон направляет меня к первому ларьку, – не более чем дружеский жест.

– Начинай, – предлагаю я, ощущая, как внутри все зудит от напряжения.

– Когда у тебя в последний раз были отношения?

Я присвистываю, пока мы встаем в очередь к первому аттракциону.

– Сразу с козырей заходишь, как я посмотрю.

Грейсон окидывает взглядом палатку и пожимает плечами.

– Не вижу смысла тянуть кота за хвост.

Очередь продвигается, и Грейсон, оторвав взор от прилавков, медленно переводит его на меня. Тонуть в его глазах – все равно что нырнуть в океанскую бездну. Зрелище гипнотизирует, дарит покой и кажется настолько нереальным, что теряешь ориентацию. Океан поглощает целиком, и вдруг ты перестаешь понимать, где верх, а где низ.

– Именно серьезных не было со времен колледжа.

– И почему вы расстались? – негромко спрашивает он, продвигаясь вперед.

Я задеваю Грейсона плечом и усмехаюсь.

– А это уже второй вопрос.

– Потешь мое любопытство, – тянет он.

Вздохнув, я понижаю голос.

– Он изменил мне с соседкой по комнате, – тогда было совсем не до смеха, но я сейчас невольно хмыкаю. – Заявил, мол, в комнате было темно и он просто перепутал кровати.

Глаза Грейсона лезут на лоб от ужаса.

– Да ладно, не мог он так нагло врать.

– О, еще как мог.

– И какое же оправдание нашлось у нее?

Я брезгливо морщусь.

– Никакого. В ней жила какая-то странная тяга вечно соревноваться. Игра в одни ворота, понимаешь? Но никогда не хватало самокритичности, чтобы это признать.

Грейсон с отвращением качает головой.

– Это... черт, просто жесть. Только не говори, что пришлось и дальше жить с ней под одной крышей, – я бросаю на Грейсона такой взгляд, что тот со стоном зажмуривается. – Нет, только не это.

– Посреди года сменить соседку было невозможно, так что я на целых шесть месяцев застряла с ней в четырех стенах... и с ним.

Грейсон закрывает лицо ладонью и вздрагивает.

– Кошмар.

Посмеиваясь над его реакцией, я фыркаю.

– Ага. Они начали встречаться, но стоило мне завести легкую интрижку, как соседка внезапно воспылала интересом и к моему новому парню.

– Ну и дрянь.

– Она и была дрянью, – я уже собираюсь вставить еще одну колкость, как вдруг в поле зрения попадает огромный желтый плюшевый медведь. Я чувствую, как расширяются глаза; груз воспоминаний о первой любви мгновенно спадает с плеч, и из меня вырывается тихий восторженный писк.

Грейсон оглядывается по сторонам, а затем прослеживает за моим взглядом, упирающимся прямиком в здоровенного Винни-Пуха. Плевать, что по-детски, но для меня этот медведь – самое милое существо на свете.

– Хочешь?

– Хочу? Он мне жизненно необходим! Грейсон, ты только глянь, какой милашка! Он же ест мед из крошечного горшочка!

Его грудь содрогается от негромкого рокочущего смеха.

– Никогда бы не подумал, что взрослая девушка может восторгаться плюшевым зверем.

– Значит, воображение у тебя совсем хромает, – приподнявшись на цыпочки, я вытягиваю шею, пытаясь рассмотреть, к чему мы все-таки стоим в очереди. Бровь невольно взлетает: стайка подростков палит из водяных пистолетов по снующим туда-сюда мишеням.

– Думаешь, сможешь выиграть?

– Думаю? – он ухмыляется. – Стратфорд, я в этом уверен, – Грейсон косится на меня, и в глазах пляшут чертики. – Порой кажется, ты забываешь, чем я зарабатываю на жизнь.

В ответ я закатываю глаза.

– Поверь, твои пропотевшие сумки и носки не дадут об этом забыть.

Его глаза округляются, и Грейсон картинно прижимает руку к сердцу, изображая смертельную обиду.

– Я весьма чистоплотный человек, мисс Стратфорд.

– Чистоплотный-то, может, и чистоплотный, но корзина для грязного белья хранит в себе иные секреты.

Его смех затихает, когда стоящий перед нами человек уходит. Грейсон делает шаг вперед и вкладывает двадцатидолларовую купюру в руку паренька-зазывалы. Подросток смотрит на него с таким неприкрытым восторгом, что ловлю себя на мысли: возможно, я и впрямь иногда забываю, кто Грейсон такой. И тут замечаю, что и другие мужчины самых разных возрастов взирают на Грейсона как на божество.

Неужели они все это время так смотрели? Как же я не замечала взглядов?

Низкий, с хрипотцой голос Грейсона возвращает к реальности.

– Хочешь пари?

Скрестив руки на груди, я с вызовом выставляю бедро.

– Что, самоуверенность зашкаливает?

– В хоккее решают рефлексы.

– Оно-то, может, и так, но на ярмарках все игры с подвохом.

Его губы растягиваются в кривой усмешке.

– С огромным удовольствием докажу, что ты ошибаешься.

– А я с не меньшим удовольствием полюбуюсь на твое фиаско, – нараспев произношу я.

Запрокинув голову, Грейсон громогласно хохочет, после чего коротким кивком приветствует зазывалу. Подняв водяной пистолет, прищуривается на один глаз и замирает в ожидании.

На стене всплывают мишени, хаотично разлетаясь по всему полю. Одни движутся зигзагами, другие мелькают туда-сюда так стремительно, что рябит в глазах, будто смотрю теннисный матч.

И внезапно до меня доходит: бахвальство Грейсона было вовсе не беспочвенным.

Ложится одна мишень.

Затем вторая, третья... четвертая.

И так без остановки.

Всего за сорок две секунды Грейсон выбивает каждую цель до единой.

Взгляд, который он бросает на меня, прежде чем обернуться и подмигнуть, – чистое бесовство; в нем вскипает дух соперничества, когда наклоняется к самому моему лицу, едва касаясь губами уха. Я судорожно вдыхаю, когда Грейсон хрипло шепчет:

– Никогда не говори спортсмену, что он чего-то не может.

Очень бы хотелось подобрать отвисшую челюсть с пола и выдать в ответ какую-нибудь колкость, но пока Грейсон поворачивается к зазывале и указывает на гигантского желтого медведя, в голове воцаряется звенящая пустота – там эхом отдается прикосновение его губ. Сердце колотится как бешеное, пока Грейсон протягивает мне огромного Винни-Пуха. Медведь настолько необъятный, что мой спутник лишь посмеивается, глядя, как пытаюсь обхватить эту махину руками.

Мы отходим в сторону, освобождая место следующим желающим испытать удачу. Я стараюсь не замечать устремленных взглядов, пока Грейсон неспешно шагает следом, а в его глазах сияет беззаботная радость. Он приставляет ладонь к уху, делая вид, что прислушивается.

– Прости, что ты сказала? Что я лучший в мире стрелок из водяных пистолетов?

Прежде чем успеваю подавить смех, тот вырывается наружу.

– Да, Грейсон, с таким-то временем ты и впрямь кажешься непобедимым.

Он выпрямляется, слегка выпятив грудь.

– То-то же, – приобняв за плечо, Грейсон направляет меня к следующей палатке, стоящей чуть поодаль.

Когда прилавок оказывается перед нами, я расплываюсь в улыбке.

– Я бы на твоем месте не спешила почивать на лаврах. Как насчет раунда у баскетбольных стоек? Один на один.

– О, ты напросилась.

Глава 19
Грейсон

Грейсон: Почему камера показывает, что ты у меня дома?

Киран Эшфорд: Потому что я у тебя дома

Грейсон: С какой это стати?

Киран Эшфорд: Твой диван удобнее

Грейсон: У нас одинаковые диваны

Киран Эшфорд: Твой телик лучше. И звук громче

Грейсон: У нас одинаковые телики и акустика

Грейсон: Ты серьезно вышел с еще одним пакетом продуктов???

Киран Эшфорд: А ты разве не должен быть на свидании?

Грейсон: Должен, а вот ты больше не должен воровать мою еду

Грейсон: Сходи в чертов магазин

Киран Эшфорд: Там не продают черничные маффины Беллы

Грейсон: Ты забрал все маффины?????

Грейсон: Ну держись, ты труп

– Выкуси, Кроуфорд! – вопит и улюлюкает подпрыгивающая на месте Белла, пока челюсть стремительно летит к полу.

Сорок два – восемьдесят один.

Ничуть не зазорно проиграть девушке, тем более такой красивой, вот только я не просто проиграл – меня стерли в порошок.

– Ты меня облапошила, – я обвиняюще тычу пальцем в ее ликующую фигуру.

– Ничего подобного! – легко и беззаботно смеется она. – Просто кое-кто был слишком самоуверенным засранцем и не спросил, играла ли я когда-нибудь в баскетбол.

Белла отворачивается, забирая рулон призовых билетиков, которые предпочла очередной мягкой игрушке.

– Ладно, – упираю я руки в бока. – И ты когда-нибудь играла в баскетбол?

– Вообще-то да, – она снова поворачивается ко мне, лукаво усмехаясь. – Профессионально. Всю старшую школу.

– Ты меня надула.

– Ты сам сказал, что в хоккее главное рефлексы, – она невинно пожимает плечами, хлопая ресницами. – Я думала, ты сможешь за себя постоять.

– Какая коварная, – я в шутку щурюсь.

– А тебе стоит задавать больше вопросов, – Белла поднимает руку, предвосхищая реплику. – Но сначала моя очередь копаться в голове.

– Спрашивай, – подмигиваю я, уводя нас с места сокрушительного поражения.

– Насколько глубоко мы копаем? – она искоса поглядывает на меня; щеки все еще пылают румянцем после победных прыжков.

– Настолько, насколько нужно, чтобы... – я оглядываюсь по сторонам, радуясь, что мы свернули в безлюдный ряд палаток, – убедить окружающих, – нет необходимости уточнять, в чем именно, Белла и так понимает. Нет смысла рисковать – вдруг кто-то подслушает.

На мгновение она задумывается, скользя взглядом по киоскам с детскими играми.

– Зачем ты идешь на такие крайности ради команды, которая хочет тебя обменять?

Должно быть, я вздрагиваю, потому что взгляд Белла смягчается, а на кончике языка начинают вертеться извинения.

– Все в порядке, – торопливо отзываюсь я. Плечи поднимаются и опускаются в такт глубокому вдоху. Когда-нибудь придется рассказать о Дрю – ведь на правах моей девушки Белла должна это знать. Но не хочу, чтобы она смотрела на меня с жалостью. Или с осуждением. Не хочу, чтобы ходила на цыпочках, словно я хрустальный. Не хочу, чтобы относилась ко мне иначе.

Поэтому выбираю обходной путь.

– В прошлом году я кое-что потерял, кое-что, значившее весь мир, и и повторения этому не хочу, – Белла опускает взгляд на наши ступни, шагающие в унисон вопреки разнице в росте.

– «Ледяные Ястребы» – моя семья. Я с ними с самого начала карьеры, буквально вырос. Они не просто сокомандники, они... все для меня.

Она кивает, давая пространство для проявления уязвимости, от которой теперь пылают щеки, а затем резко останавливается и поворачивается ко мне, задирая голову даже несмотря на ботинки на каблуках.

– Я сделаю все возможное, чтобы помочь.

Я чувствую, как на губах расплывается легкая улыбка, а в груди разливается тепло, природу которого даже не решаюсь разгадать.

– Спасибо, – тихо выдыхаю я. Продолжая путь, прячу руки в карманы и интересуюсь: – Что заставило тебя передумать?

– Насчет уговора? – уточняет она.

Я склоняю голову, замечая, как в ее взгляде что-то мелькает. Не знай я Беллу, решил бы, что это грусть. Но эмоция исчезает так же быстро, как и появилась, а на ее место возвращаются глухие стены.

– Могу я наложить вето на этот вопрос?

Ее слова немного задевают. Особенно после былой откровенности. Хотя, полагаю, я тоже не был до конца честен. Как-никак, скрываю от нее Дрю. Если Белла хочет оставить секреты при себе – это справедливо. Я был бы лицемером, ответив отказом... но какая-то часть меня отчаянно хочет это сделать.

– Ладно, – я прикидываю, о чем бы еще спросить, и в итоге выдаю: – Какой у тебя язык любви?

На ее лице мелькает искреннее удивление.

– Ты знаешь, что такое языки любви?

– Конечно. Не удивляйся.

– Извини, просто... – она поднимает руки в примирительном жесте и качает головой. – Язык любви. Хм. Пожалуй, помощь и физические прикосновения, – Белла искоса бросает на меня взгляд. – А у тебя?

– Прикосновения и качественно проведенное время.

Она кивает, а затем переходит на шепот:.

– Полагаю, окружающие будут ждать, что ты не станешь сдерживать руки в моем присутствии?

– Еще как, – сдаюсь я, потирая затылок, пока щеки обдает жаром.

Белла прикусывает нижнюю губу, и это движение притягивает взгляд к пухлым очертаниям. Интересно, насколько она мягкая.

– Значит, над этим и предстоит поработать в первую очередь.

– Над чем? – переспрашиваю я, с трудом отрывая взгляд от ее губ.

– Над тем, чтобы было физически комфортно друг с другом. Если при первом же появлении на публике начнем неловко топтаться на расстоянии, все сразу поймут, что между нами нет никакой тактильности в обычной жизни.

Черт, а я об этом не подумал. И тем не менее, идея совершенно не кажется ужасной.

Облизнув внезапно пересохшие губы, я отбрасываю осторожность и переплетаю широкую ладонь с ее крошечной ручкой, упиваясь нежностью кожи и тем, как резко она втягивает воздух.

– Так... нормально?

– Да, – Белла выразительно кивает.

И все же голос срывается на высокие ноты, а дыхание становится прерывистым. Неужели я ее смущаю?

– Уверена? Я не обижусь, если... – ее пальцы крепко сжимают руку, заставляя умолкнуть. – Остальное отрепетируем, когда на нас не будут пялиться, – я сжимаю ее ладонь в ответ.

Белла поднимает голову, словно только что осознав, что мы окружены толпой, а не прячемся в безлюдном закутке аллеи.

– Моя очередь, – она мгновенно выпрямляется. – Когда у тебя были последние отношения?

– Вообще-то, у меня их никогда не было.

– Никогда? – она резко поворачивается.

– Ни разу, – я не могу удержаться от смеха, глядя на ее ошарашенное лицо. Сжав ладонь, лениво тяну: – Я не святой, Белла, так что сотри это выражение со своего лица. Просто никогда ни с кем серьезно не связывался. Никогда не встречал ту, ради которой бы захотелось.

На ее лице проступает озарение.

– Ну конечно. Зачем, если вокруг целая армия хоккейных заек?

– Зайки очень быстро приедаются.

– В первый рабочий день так не казалось, – она приподнимает бровь.

– Это был... не самый блестящий момент, – щеки обжигает от смущения и стыда.

– О, а какой же тогда блестящий?

Усмехнувшись, я высвобождаю руку из ее хватки лишь для того, чтобы приобнять за плечи, наслаждаясь ароматом шампуня, который тут же ударяет в нос.

– Вот этот.

– Гладко стелешь, Кроуфорд. Очень гладко.

Цокнув, я направляюсь к центру карнавала, туда, где пестрят фуд-корты.

– Проголодалась?

– Умираю с голоду.

Устроившись на стоге сена за палатками с едой, вдали от глаз остальных посетителей ярмарки, Белла сидит с порцией картошки фри в одной руке и хот-догом на коленях. У меня же на салфетках разложен целый пир – две большие порции фри, бургер и два хот-дога.

Глаза Беллы едва не вылезли из орбит, когда я озвучил заказ. Пришлось в очередной раз напомнить, что я спортсмен и при графике тренировок желудок превращается в бездонную яму. Возможно, должен бы оскорбиться, но в основном я без ума от того, что, глядя на меня, Белла видит не только хоккей. Не помню, когда в последний раз встречал человека, который смотрел бы на меня просто как на обычного парня.

– А что насчет питомцев? – проглотив горсть картошки, спрашивает она. – Были животные в детстве?

– Куча. И в основном подобранные на улице, – губы растягиваются в улыбке. – Я вечно умолял маму разрешить оставить кого-нибудь, и говорю абсолютно про любую живность, – произношу я с невозмутимым видом. – Ящерицы, змеи, птицы, кошки – я обожаю их невинность. Особенно собак. Мы, люди, их просто не заслуживаем.

– Это уж точно, – она закидывает в рот кусочек фри. – Есть какие-то конкретные питомцы из прошлого, о которых стоит знать?

Я задумываюсь, прикидывая, что, наверное, стоит собрать целую презентацию с фотографиями, чтобы каждая, с кем встречаюсь, понимала масштабы моей любви к животным.

– Пожалуй, немецкая овчарка, Бэйн. Он был моим лучшим другом целых десять лет. Точнее, единственным.

Во взгляде Беллы появляется тепло:.

– Тогда почему сейчас у тебя никого нет?

– С таким-то графиком это невозможно. Я слишком много времени провожу в разъездах, поэтому брать животное, зная, что не будет дома половину времени, жестоко. Вместо этого, когда я не в поездках и не на матчах, просто волонтерю.

– Волонтеришь? – переспрашивает она.

Выразительно кивнув, я запихиваю в рот здоровенный кусок бургера и, наскоро проглотив, пускаюсь в объяснения.

– Я сотрудничаю с одной зоозащитной организацией, и все выходные обычно провожу у них. Кого только не приносят. Это не просто приют для кошек и собак, но и полноценный реабилитационный центр: они собирают средства для спасения черепах, лошадей, коров... Серьезно, назови любое животное – они ему помогли.

– Это просто невероятно!

Пусть все в моей жизни рушилось, но этой части себя я не позволил дать трещину.

– А ты? У тебя есть питомцы?

Белла качает головой.

– Пес умер еще до того, как я уехала в колледж, а потом, с рабочим графиком, заводить кого-то не хотелось.

– И как тебе на прошлой работе?

– Пытка, – стонет она. – Чистая, самая настоящая пытка.

Откусив еще кусок бургера, я жестом прошу продолжать.

– Ну, я знала, что грядет сокращение. Сфера технологий была переполнена кадрами, отдел дизайна в том числе, а когда на сцену вышел ИИ, рабочих мест оказалось куда меньше, чем создавалось изначально. Я предвидела это где-то за год, и пока коллег увольняли одного за другим, мне приходилось брать на себя их нагрузку без какой-либо прибавки к зарплате, – она давится смешком, в котором нет ни капли веселья. – К тому же босс был мудаком. Я искренне верю, что он садист. Обожал оставлять жалюзи открытыми, чтобы весь офис мог наблюдать, как уволенные сотрудники умоляют не лишать их работы. Закрывал глаза на домогательства...

– Погоди, что? – перебиваю я, чувствуя, как в груди все сжимается. – Что-то случилось?

То, как поспешно Белла отводит взгляд, говорит красноречивее любых слов.

Я стискиваю челюсти с такой силой, что удивляюсь, как не крошатся зубы. Внезапный прилив ярости, обжигающий вены, пугает меня самого. Никогда не выходил из себя так быстро – вообще никогда. Я из тех, кто остужает пыл остальных; именно поэтому и оставался хорошим капитаном. До смерти Дрю я был самым рассудительным. Но сейчас во мне нет ни капли благоразумия.

– Что произошло? – требую я ответа.

Услышав гнев в моем голосе, Белла поднимает голову и окидывает взглядом напряженную фигуру. Она качает головой.

– Не имеет значения.

– Еще как имеет.

Прикусив нижнюю губу, Белла на мгновение замолкает, а затем едва слышно признается:

– Одного из парней взяли только потому, что его отцу принадлежит компания. На прошлой рождественской вечеринке он зажал меня в углу и попытался силой склонить к... Одна из коллег уже имела с ним дело, и, заметив, как тот увязался по коридору, пошла следом, – ее передергивает. – Повезло, что ничего не произошло.

– Скажи, что его уволили, – легкое покачивание ее головы заставляет сквозь зубы выплюнуть ругательство: – Ублюдки.

В глазах Беллы появляется отстраненное выражение.

– Не переживай, я отомстила перед уходом.

Белла пускается в объяснения того, как именно шантажировала босса, и, хотя звучит чертовски круто, не могу не подметить:

– Это не месть, ты просто потребовала то, что причиталось по праву, – повернувшись к ней, я выразительно поигрываю бровями. – Хочешь, заменим им шампунь на крем для депиляции?

– Из всех возможных предложений этого я точно не ожидала, – она заливается звонким смехом.

Пожав плечами, я впитываю звуки ее радости, наслаждаясь разливающимся внутри теплом. Собираюсь предложить еще одну бредовую идею, но тут воздух прорезает хихиканье и слова, от которых в животе сворачивается тугой узел тревоги.

– Говорю тебе, Стейси! Я видела, как он сюда пошел.

– С чего бы ему здесь ошиваться?

Раздается недовольный стон.

– Понятия не имею и знать не хочу. Я и так прождала целую вечность, пока ты накрасишься.

Белла округляет глаза, уставившись на меня. Не бойся я привлечь внимание, ругался бы как сапожник.

Забыв про еду, я хватаю Беллу за руку и тащу за собой, лавируя между бесконечными полотнами палаток и стараясь не споткнуться о колышки. Одно дело – засветиться на публике, совсем другое – позволить стайке заек загнать Беллу в угол.

Раздается испуганный вздох. Я оборачиваюсь, думая, что это Белла, но взгляд натыкается не на двух, а на четырех девиц, тычущих в меня пальцами.

И тут уже не сдерживаю ругательств.

Резко метнувшись влево, я продолжаю тянуть Беллу за собой, пока в углу не показывается громоздкая фотобудка.

– Быстрее, сюда.

Белла прыскает со смеху, слыша, как вдалеке кто-то визжит.

– Они всегда такие ненормальные?

– К сожалению.

Раздвинув занавеску фотобудки, я пригибаю голову и втискиваюсь внутрь, одновременно с Беллой осознавая, что широкая фигура занимает все свободное пространство. Поверх ее плеча замечаю белокурую макушку, мелькающую между палатками.

Не раздумывая, обхватываю Беллу за талию, рывком притягиваю к себе и задергиваю шторку. Я тяжело дышу, вслушиваясь в происходящее снаружи.

– Черт, Стейси, ты своим ором его спугнула!

– С кем он был?

– Я ее не узнала.

Раздается пренебрежительное фырканье.

– Ты что, поименно знаешь всех из его списка?

– Вообще-то да, и у Грейсона его нет.

Кто-то раздраженно выдыхает.

– Кажется, я видела, что он свернул сюда. Вон какая-то парочка идет по рядам.

– Только попробуй все испортить, Стейси.

Голова со стуком откидывается на стенку кабинки, когда шаги стихают. Слава богу, никто не заметил. Я поднимаю голову, внезапно осознав, как именно мы умудрились тут поместиться.

Белла сидит на моих бедрах, уютно устроившись задницей на коленях.

Разум осознает положение в ту же секунду, что и член, и стоит неимоверных усилий не издать стон. Белла вписывается идеально, и не знаю почему, но меня это совершенно не удивляет.

Руки по-прежнему покоятся на ее животе; пальцы инстинктивно сжимаются, вырывая из Беллы судорожный вдох. Сглотнув вязкую слюну, я скольжу взглядом по ее телу, думая о том, как легко было бы задрать надетое платье.

Рот наполняется слюной – черт, я захлебываюсь ею – от мысли о том, как зарылся бы пальцами в ее длинные каштановые пряди и впился бы в эти пухлые розовые губы.

Она ерзает, тело едва заметно подрагивает, и от этого движения центр трется о мою твердую длину. Губы Беллы приоткрываются, щеки вспыхивают, а глаза заволакивает поволокой раскаленного желания.

Она прекрасна. Настолько невероятно прекрасна, что я, кажется, умру, если она не станет моей.

Черт.

Это не к добру. Совсем не к добру.

Особенно после недавнего разговора. И тем не менее, она не отводит взгляда; губы приоткрыты, а язык показывается, чтобы слизать влагу с нижней. Пальцы подрагивают в отчаянном желании пройтись по всему ее телу. Неважно где – они просто жаждут двигаться, исследовать.

Взгляд Беллы тяжелеет, веки полуопускаются. Ладонь, лежащая на моем плече, судорожно комкает ткань футболки, а бедра плотно сжимаются.

– Думаешь, они ушли? – шепчет она сорванным голосом.

– Наверное, стоит подождать, чтобы убедиться наверняка, – хрипло тяну я.

Ее грудь вздымается от резкого вдоха.

– Удивлена, как у тебя еще не снесло крышу от такого внимания.

Взгляд мечется между ее глазами, бедра инстинктивно подаются вперед на жалкую долю миллиметра, и боже, ощущается настолько невероятно, что я не могу сдержаться – с губ срывается низкий рык.

– Для меня это ничего не значит.

– А что тогда значит? – она выгибает бровь, склоняясь еще на сантиметр.

Слегка приподняв подбородок и становясь еще ближе к Белле, я крепче сжимаю руки на ее талии и приоткрываю губы, чтобы ответить:

– Ты.

Сердце колотится в ушах с такой бешеной силой, что, пока наши тела тянутся друг к другу словно магниты, я не слышу ни первого стука, ни второго.

Белла взвизгивает, отпрянув в ту секунду, когда кто-то рывком распахивает занавеску.

Нависший над нами охранник хмуро смотрит сверху вниз.

– Очередь уже собралась. Закругляйтесь.

Прочищать горло бесполезно. Голос звучит хрипло, по-гравийному грубо, когда я отзываюсь:

– Да, сэр, простите.

Он переводит взгляд с меня на Беллу и, покачав головой, уходит.

Щеки Беллы горят румянцем. Она отстраняется, выбирается из кабинки и старательно избегает смотреть на ожидающую снаружи очередь. Впрочем, краснеет не только она – мое лицо тоже пылает. Положив ладонь на поясницу, я увожу Беллу подальше от посторонних глаз.

– Подождите!

Белла замирает, и я оборачиваюсь к окликнувшему нас парню, замечая протянутую ленту фотографий.

– Вы забыли снимки.

– Спасибо, пацан.

Я ошеломленно отворачиваюсь, ведь даже не заметил вспышек. Судя по потрясенному лицу Беллы, она тоже.

Белла, в отличие от меня, отказывается смотреть на снимки. Четыре черно-белых кадра в ряд. На каждом из них я смотрю на Беллу словно на солнце, плавая сквозь время, затянутый в ее орбиту.

Выражение моего лица... Никогда его не видел.

А Белла. Боже мой, Белла.

Она сидит вполоборота, поэтому в кадре мелькает лишь частично, но этого достаточно, чтобы заметить прикушенную нижнюю губу. Как бы хотелось целиком ее рассмотреть, чтобы камера запечатлела обжигающий жар в глазах.

Спрятав фотографии в карман, я решаю: они точно отправятся в ящик тумбочки. Я бы положил их на самый верх, чтобы любоваться в любое время суток, но Белла иногда заходит в комнату за бельем, и что-то подсказывает: поставить наше совместное фото у кровати – значит стереть границу между отношениями ассистентки и фальшивой девушки.

Пробираясь сквозь ряды ярмарки, я подмечаю, что изначальный маршрут по часовой стрелке пошел прахом, особенно из-за компании девиц, открывших на меня сезон охоты, словно на испуганного оленя. В голову закрадывается мысль: а не похерил ли я весь уговор еще до того, как он вступил в силу? Задумываюсь, не отвезти ли Беллу домой, но тут же вспоминаю, как она светилась от предвкушения на входе.

Я бреду без цели, пытаясь вспомнить, что мы еще не успели посмотреть.

Пока перед глазами не возникает спасение.