Текст книги "Переломный момент (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

Глава 3
Белла

Лайла: А что, если засыпать Джейсону в вентиляцию блесток?

Белла: И получить в придачу срок за взлом с проникновением?

Белла: Ни за что

Лайла: Запихнуть картофелину в выхлопную трубу?

Белла: Гараж под охраной, нам туда незамеченными не пробраться

Лайла: Как насчет гадалки, которая наложит на него проклятие?

Белла: Где ты собралась брать гадалку?

Лайла: Если захочешь, найдешь что угодно

– Я же все делала правильно. Поступила в колледж, получила диплом, устроилась на стабильную работу в корпорации, все мечты об искусстве задвинула в самый дальний угол сознания, и вот она я – пьяная в зюзю в ночь на среду, пытаюсь устроиться... – я щурюсь, глядя в ослепляющий экран ноутбука. – Это еще что такое?

Лайла тянется через меня – сижу-то прямо на полу – и бесцеремонно выхватывает ноут. Она пробегает глазами по строчкам, и лицо искажает ошарашенная гримаса.

– С чего это ты изучаешь вакансию клоуна на детские праздники?

– Я? Изучаю?

– Ага, сама же в поиске вбила.

Лайла, устроившись на диване, ожесточенно барабанит по клавишам, а я лишь ахаю, когда вырывается непроизвольная икота.

– Решила тут порассуждать о том, что никогда не заведу детей, раз я такая неудачница, но потом поняла, какие они классные, и подумала: может, стоит заняться аквагримом?

Сдавленно застонав, я сползаю по стенке, пока не растягиваюсь на полу, мертвой хваткой вцепившись в бутылку вина – просто водку мы бесславно прикончили еще час назад.

– Л-Лайла?

– Да, солнышко?

Я фыркаю.

– И почему ты, когда выпьешь, становишься такой доброй? У большинства людей прорезается характер, – я звонко припечатываю «р», – но только не у тебя.

– Ты вот совсем не злая.

– Это потому, что ты мне нравишься. Помнишь, как в прошлом году мы ходили в пафосный клуб в центре?

Стук клавиш на мгновение затихает, после чего Лайла негромко хмыкает.

– О господи, ну еще бы! Справедливости ради, он заслужил получить по яйцам.

– А потом еще и коленкой в лицо?

– Он увязался за девчонкой в туалет и зажал ее в углу.

– Точно! Я и забыла, за что его так, – меня передергивает. – Фу, ну и мерзкий тип.

Потолок в гостиной пускается в пляс, да так резво, что, когда Лайла перегибается через спинку дивана, пытаясь взглянуть на меня, огненно-рыжие волосы заставляют ляпнуть:

– Потолок горит?

– Та-а-ак, – она вырывает бутылку вина у меня из рук. – На сегодня хватит.

Я обиженно дуюсь.

– Но мы даже в караоке не пели.

– А кто вообще говорил про караоке?

Я пытаюсь продраться сквозь туман в голове, но тщетно.

– Может, я отправила резюме на вакансию в караоке?

– Надеюсь, что нет. Я тебя люблю, Белла, но голос как у кошки, засунутой в блендер.

– Фу! Ну и гадость ты вообразила.

Лайла негромко усмехается, хлопоча по квартире.

– Зато описание максимально точное.

– Не так уж плохо я и пою, – бормочу я себе под нос, но тут же осекаюсь. – Погоди, а откуда ты знаешь, какие звуки издает кошка в блендере? – я прищуриваюсь и кошусь на миниатюрную фигурку Лайлы. – Втайне мучаешь животных? Потому что если так, я с тобой больше не дружу.

Ее голова внезапно оказывается прямо перед моими глазами; мягкие черты лица искажены недоумением.

– Я и правда похожа на живодерку?

Разглядывая рассыпавшиеся по ее переносице веснушки, крошечный вздернутый носик и добрые светло-голубые глаза, я не выдерживаю и заливаюсь смехом.

– Кошка в блендере... – фыркаю я. – Стала бы ты ее туда совать, как же.

– Ладно, давай, подъем.

Передо мной внезапно возникает ладонь. Не раздумывая ни секунды, я хватаюсь за нее, и Лайла затаскивает меня на диван. Впихивает в руки что-то теплое, и лишь спустя мгновение я сквозь пелену в голове осознаю: это кружка дымящегося какао.

Я поднимаю взгляд и вижу, что ее щеки залил румянец под стать цвету волос. Мурлыча что-то себе под нос, Лайла с довольным видом прихлебывает из чашки.

– Когда выпьешь, в тебе просыпается Марта Стюарт.

– Ага, и ты каждый раз не забываешь об этом упомянуть.

На губах играет лукавая улыбка.

– Тебе же нравится, – но не успевает она расцвести, как тут же гаснет: взгляд цепляется за фото в рамке, где мы с мамой вдвоем.

Лайла хмурится, проследив за моим взглядом.

– Ты обязательно что-нибудь найдешь, Белла. Только не начинай паниковать раньше времени.

– Стресс – мое второе имя. Я перфекционистка до мозга костей, – я всплескиваю руками. – Господи, да достаточно взглянуть на шкафчик со специями, чтобы понять: у меня явные проблемы с головой!

Лайла качает головой, слизывая шоколад с губ.

– А по-моему, одинаковые баночки с напечатанными этикетками выглядят мило.

– Я расставила их по алфавиту.

– Ну хорошо, тебе нравится порядок на кухне, – под выразительным взглядом она добавляет: – И в повседневной жизни тоже. Не думаю, что желание держать все под контролем – это плохо, но...

– Но?

Лайла отмахивается.

– Мы отклонились от темы.

– Точно, мы обсуждали, почему не стоит нервничать, хотя от этого я лишь острее осознаю, почему нервничать все-таки стоит, – этот разговор отрезвляет куда быстрее, чем хотелось бы. – Выходного пособия надолго не хватит, особенно если маме потребуется операция или всплывут непредвиденные расходы, – потирая лоб кончиками пальцев, я пытаюсь унять пульсирующую боль в висках. Затем тяжело вздыхаю: – Прости, у тебя и своих забот по горло.

– Не начинай. Знаешь же, как я этого не люблю.

Мои плечи поникают.

– Но ведь так и есть, Лайла. Ты не должна разгребать мои проблемы вместе с...

– Хватит. Не будем об этом. Сколько у тебя осталось сбережений?

С трудом сглотнув ком в горле, я признаюсь:

– Меньше, чем следовало бы. Каждая лишняя копейка уходила на лечение.

Лайла прикусывает нижнюю губу, неосознанно давая понять, что крепко задумалась.

Я предостерегающе поднимаю руку.

– Даже не вздумай снова предлагать деньги. Все до последнего цента должно идти на твое здоровье. Кстати об этом: из университетской клиники есть новости?

Лайла страдает от волчанки с нежного возраста четырнадцати лет – именно тогда проявились первые симптомы. В подростковом возрасте диагноз ей поставили далеко не сразу. Школьные годы Лайлы прошли не за партами и не на футбольных матчах, а в бесконечных очередях под кабинетами и в больничных палатах, пока в восемнадцать лет ей наконец не вынесли окончательный вердикт.

Лайла с родителями приложили все усилия, чтобы обеспечить ей нормальную, здоровую жизнь. В берлинской клинике «Шарите» существуют экспериментальные программы; лечащий врач Лайлы направил запрос, ответа на который она ждет с замиранием сердца.

Она качает головой, и в глазах мелькает тень разочарования.

– Нет, пока ничего.

– Ну, не теряй надежды. Время еще есть. Программа ведь начнется через два месяца, верно?

– Да, но требуют, чтобы ты приехала за месяц до начала для предварительного обследования.

Я кладу руку ей на плечо, мягко поглаживая и пытаясь успокоить.

– Что бы ни случилось, я всегда буду рядом.

Лайла сглатывает.

– Взаимно, Белла. Пожалуйста, позволь помочь тебе и маме.

Я откидываюсь на спинку дивана; теперь алкоголь выветривается окончательно.

– Пока все не так уж катастрофично.

«Пока» – в этом-то все и дело.

– И то верно. К тому же мы разослали десятки резюме. Не сомневаюсь: работодатели еще в очередь выстроятся, чтобы тебя нанять.

Улыбка выходит вымученной и натянутой. Как бы ни хотелось пропитаться ее оптимизмом, я прекрасно знаю, в какой заднице сейчас рынок труда.

– Как прошел последний визит к врачу?

Теперь мой черед подавлять подступившие чувства.

– Плохо, – я зарываюсь поглубже в диван, кутаясь в пледы и одеяла: всякий раз, стоит заговорить о мамином раке, меня прошибает холодный пот. – Говорят, улучшений нет. Химия не помогает, несмотря на изнурительные дозы. Болезнь... распространяется.

В квартире на мгновение воцаряется тишина. Слышно лишь монотонное тиканье настенных часов.

Ничто не заставляет комнату умолкнуть так, как слово «рак».

В глазах Лайлы дрожат слезы.

– Бел, мне так жаль...

В небесно-голубых глазах стоят слезы – отражение моих собственных; жжение в веках выдает готовую вот-вот прорваться бурю.

– Жизнь – паршивая штука, – признаю я с горьким смешком, и первая слеза наконец скатывается по щеке.

Похоже, за ней последуют и другие. Я не в силах остановить ни вторую, ни третью слезу, льющиеся потоком и переходящие в надрывные рыдания.

Лайла тут же оказывается рядом и сжимает меня в объятиях, позволяя выплакаться у нее на груди. Весь груз жизни тяжким бременем обрушивается на плечи. Шансы на то, что денег хватит хотя бы на три месяца, призрачны – так же, как и надежда на то, что мама проживет дольше этого срока.

Как подготовиться к потере человека, разделяющим с тобой и горе, и радость всю жизнь? Как проститься с женщиной, вырастившей тебя и сделавшей той, кто ты есть?

Не знаю, что хуже: лишиться возможности попрощаться из-за чьей-то внезапной смерти или наблюдать, как близкий человек медленно угасает, день за мучительным днем теряя себя и превращаясь в тень.

Нет ничего страшнее для того, кто привык все держать под контролем, чем почувствовать полное бессилие, когда привычная жизнь идет под откос из-за событий, на которые ты не можешь повлиять.

Худший кошмар становится явью, и я до смерти боюсь, что окажется не под силу с этим совладать.

Не найдется списка дел, который помог бы продлить жизнь маме. Нет в мире настолько безупречного резюме, чтобы меня тут же, без лишних слов, взяли на работу. Сколько бы ни драила квартиру, мне не разогнать ту мрачную тучу, что нависла над головой. Сейчас в моей жизни не осталось ничего, кроме горечи, а значит, только и остается, что захлебываться, пока она по капле вытягивает из меня душу.

Слезы высыхают лишь тогда, когда внутри больше ничего не остается. Я высвобождаюсь из объятий Лайлы, беру ноутбук и принимаюсь за единственное, что все еще в моей власти.

– Продолжим рассылать резюме.

Глава 4
Белла

Мама: Помнишь, я твердила, что нельзя заводить кролика из-за моей аллергии?

Белла: Очередное чистосердечное признание?

Мама: Не исключено...

Мама: Так помнишь?

Белла: Помню ли я, как из-за этого рыдала месяцами? Еще бы

Мама: Я соврала

Мама: Но совсем не по тем причинам, которые ты вообразила

Мама: Я их боюсь. Искренне, до глубины души

Белла: Кого... кроликов? Этих милых пушистых зверьков?

Мама: В них нет ничего милого, когда вцепляются тебе в лицо

Белла: Мам, сомневаюсь, что кролики в принципе нападают на людей

Мама: На четырехлетнюю меня и впрямь напали – и не один, а сразу двое

Белла: Ты что, морковку у них стащила?

Белла: Мам?

Белла: Ау-у, есть кто живой?

Белла: Тебя что, морковка загипнотизировала?

Прошла неделя, а мне все так же хочется биться головой об стену. Или орать на того, кто в ответе за кошмарный рынок труда.

Но бариста ставит передо мной вторую порцию ванильного латте с корицей, и, сделав глоток, понимаю: пусть я и в ярости на весь мир и на отсутствие перспектив, в жизни все еще есть место корице и чудесным бариста.

Правда, умиротворение длится недолго. Стоит допить кофе, как в ту же секунду вспыхивает желание разнести экран ноутбука в щепки – хотя именно ради его сохранности я и таскаюсь в кофейню изо дня в день.

Когда сидела дома и некому было помешать, скажем, приложиться к ноутбуку молотком или отправить злобное письмо Стивену – тому самому протеже из старого офиса, которому любые домогательства сходили с рук только благодаря фамилии, – я приняла волевое решение искать работу на людях. Там, где навязчивые мысли хотя бы подвергаются сомнению.

Остается надеяться, что жизненный этап не закончится для меня смирительной рубашкой и уголовным делом.

Телефон на столике вибрирует. Никогда в жизни я не хватала его так стремительно. Сердце замирает, а в глазах расцветает надежда... Но стоит увидеть на экране мамино имя, как в душе оседает разочарование, тут же сменяющееся чувством вины.

Разочарована я не ею как таковой, а тем, что это не звонок из компании с предложением оклада и пенсионного плана. Плюс ко всему, я весь день избегаю маминых звонков, предпочитая отделываться сообщениями. Трушу. Не хочу видеть, как она разволнуется в ответ на новости о сокращении.

Вот я и... молчу.

Отвернувшись от шумного зала, я напускаю на себя максимально жизнерадостный тон и принимаю вызов.

– Привет, мам! Все хорошо? Я тут как раз на собрание собираюсь, – я делаю паузу. – Это ведь не очередное признание, а?

Проходящая мимо бариста косится на меня; дружелюбие как ветром сдувает – так легко с языка сорвалась наглая ложь. Я бросаю на нее красноречивый взгляд в духе «не суди», но добиваюсь лишь того, что девушка ускоряет шаг.

Чудесно. Теперь придется искать новую кофейню.

– Привет, любовь моя. Прости, я ненадолго, – она тихонько смеется. – И нет, я ввела лимит: не больше одного признания в день.

Звук ее голоса усмиряет бешеный ритм сердца. Пока мы говорим по телефону, я могу притворяться, что мама здорова. Могу верить, что она не потеряла десять килограммов из-за химиотерапии. Что ее кожа все еще сияет, а не отдает землистой серостью.

Могу притворяться, что она не умирает.

Ведь при всех переменах ласковый голос ничуть не изменился.

Наверное, стоит записать его, пока она еще...

От этой мысли к горлу подкатывает горький комок.

– Все хорошо, я не тороплюсь.

Давешнее чувство вины вспыхивает с удвоенной силой: терпеть не могу лгать.

– Просто хотела узнать, ты придешь на ужин?

В маминой интонации проскальзывает нечто такое, от чего я невольно замираю. Тело напрягается, а минутное спокойствие улетучивается без следа.

– Разумеется, – я понижаю голос, не желая, чтобы строгая бариста прознала, что я вру онкобольной. – А что случилось? Что-то не так? Это из-за химии? Тебе до сих пор нехорошо?

Вопрос глупый: маме всегда плохо. Впрочем, тяжелее всего приходится на следующий день после терапии, а если доза была ударной, она приходит в себя лишь на четвертые сутки. Но сегодня четверг, и ей пора бы уже почувствовать хоть какое-то облегчение.

– Нет-нет, капельку лучше. Тошнота наконец-то отступила.

Мне бы выдохнуть, но в мамином голосе все равно слышится какая-то натянутость; я кожей чувствую ее тревогу даже через трубку.

– Мам, в чем дело? Хочешь, я приеду?

– Нет, солнышко! Работай. Не хочу, чтобы ты лишний раз отпрашивалась.

Видела бы она сейчас мою гримасу...

– Да все в порядке, честное слово, – настаиваю я, – скоро буду.

– Нет, Белла, тебе нужна эта работа. Не давай повода для увольнения.

Вот теперь и впрямь хочется расшибить лоб об стену.

Прочистив горло, я перевожу взгляд на ноутбук, замечая пришедшее уведомление.

– Как скажешь, – бормочу я, вполуха слушая ответ: все внимание приковано к почте.

Сердце пускается вскачь, стоит прочесть тему письма.

Ответ на резюме

Я сильно прикусываю губу, чтобы не завизжать от восторга, и тут же судорожно втягиваю воздух. На языке мгновенно оседает металлический привкус крови.

– Что такое? Ты в порядке?

– А? – рассеянно отзываюсь я, глядя, как на экране ноутбука вращается «колесо смерти».

Проклятый вайфай.

– Ты вскрикнула... Белла, точно все хорошо? Джейсон опять к тебе цепляется?

Я кликаю по письму и снова пускаюсь во лживые дебри.

– Не больше обычного, все нормально. Просто... пальцем ударилась.

За спиной кто-то демонстративно кашляет. Обернувшись, я натыкаюсь на взгляд все той же баристы, протирающей соседний столик и глядящей на меня со смесью высокомерия и презрения.

Стоит колоссальных усилий не закричать: «Я вру по уважительной причине!», но вряд ли такое признание хоть как-то оправдает меня в ее глазах.

– Ну ладно, любовь моя. Просто звонила проверить, будешь ли ты к ужину. Пойду прилягу.

Внезапно проступившая в ее голосе усталость настолько очевидна, что сердце пронзает острая боль.

– Хорошо, мам. Я тебя люблю. До вечера.

– И я тебя, милая.

Когда связь прерывается, я не позволяю себе изнурять мозг тревогами из-за того, что силы маму внезапно оставили. Только не сейчас, когда решение множества бед ждет меня прямо во входящих.

Хоть бы там было что-то путное, хоть бы что-то путное, пожалуйста...

Стоит открыть письмо, как надежды с треском рушатся: оказывается, в пьяном угаре я умудрилась откликнуться на вакансию ассистента. Простонав, я роняю голову на руки и снова прикусываю губу, пытаясь не сорваться на крик.

Одно дело – вкалывать в крупной компании на начальника-придурка, и совсем другое – чувствовать, что тебе платят за роль девочки на побекушках. После студенческой подработки, когда босс-подонок заставлял меня чувствовать себя грязью под его ногами, я зареклась скорее воткнуть себе в глаза деревянные шпажки, чем пройти через это снова.

При обычном окладе пришлось бы искать вторую работу и пахать сутками напролет – но как тогда совмещать два графика с мамиными визитами к врачам? Сопровождать ее больше некому, а просить родителей Лайлы я не вправе: они и так из последних сил сражаются за здоровье собственной дочери. Какая-никакая зарплата конечно, лишней не будет, но этого явно не хватит...

Мысли резко обрываются. Настолько внезапно, что в голове, клянусь, даже слышится визг тормозов.

Теперь понятно, почему я – или Лайла – вообще на это подалась.

Указанная сумма кажется астрономической. Настолько, что приходится трижды перепроверить не только письмо, но и само объявление.

Этого просто быть не может. Платить такие деньжищи помощнику – чистой воды абсурд. Существует щедрость, а существует безумие. Это же фактически деньги на ветер. Никто не справляется с обязанностями ассистента настолько гениально, чтобы это столько стоило.

Может, там какая-то знаменитость?

В моем репертуаре: найти роскошную вакансию с баснословным окладом лишь для того, чтобы оказаться в рабстве у законченного эгоманьяка.

Прокрутив переписку в самый низ, я нахожу приписку от некой Люси. Она хочет назначить встречу после обеда. Сверяюсь с часами: всего лишь половина первого. Быстро строчу ответ, мол, я в ее распоряжении в любое удобное время.

Я спешу к стойке и заказываю еще один ванильный латте с корицей, радуясь, что от баристы, чьи глаза и уши зафиксировали все мои прегрешения, и след простыл.

Телефон в руке вибрирует, когда я подношу карту к терминалу.

Ответ на резюме

У вас получится подъехать через полчаса?

Люси

– С собой, пожалуйста.

Первое, что я вижу, когда раскрываются автоматические ворота, – длинная подъездная аллея, окаймленная с обеих сторон плотными рядами великолепных деревьев. Повсюду расстилаются пологие лужайки, а само поместье надежно спрятано за высоким каменным забором. Судя по усиленной охране на въезде и тому, что дома – скрытого за густой листвой – до сих пор не видать, хозяин помешан на приватности. Может, потому ассистенту и платят такие деньжищи? Чтобы гарантировать: я не стану бегать по всему Колорадо, выбалтывая чужие секреты. Или же здесь обосновался безумный серийный убийца, нанимающий людей за баснословные суммы, покупая их молчание и невозмутимость, когда из подвала доносятся крики.

Я резко бью по тормозам.

Пересмотрела я документалок про маньяков, ох пересмотрела.

Стряхнув оцепенение, в которое вогнало собственное воображение, я трогаюсь с места и едва сдерживаю изумленный вздох, когда на повороте наконец открывается вид на особняк.

Он великолепен.

Масштабное двухэтажное здание, выкрашенное в белый цвет с серой отделкой и черепицей, уютно устроилось среди холмов на фоне величественных гор.

Боже, я бы все отдала, чтобы здесь работать.

Серийный убийца или нет, но от одного пейзажа, от разлитой в воздухе тишины и безмятежности по венам разливается такой покой, что где-то в глубине души хочется остаться здесь навсегда.

Я паркуюсь в тот самый миг, когда из дома выходит высокая худощавая блондинка. Я распахиваю дверцу, ловя ее приветственный жест: женщина широко улыбается и машет рукой. Стоит подняться на крыльцо, как она тут же протягивает ладонь для рукопожатия.

– Вы, должно быть, Изабелла. Я Люси.

У нее крепкая хватка.

– Очень приятно, Люси. Можно просто Белла, – отзываюсь я, преодолевая последние ступеньки.

– Белла, – она улыбается.

Приходится слегка задирать голову, чтобы заглянуть ей в лицо. В Люси добрых метр восемьдесят, и при моих скромных ста шестидесяти пяти она прямо-таки огромна. Одна из близких школьных подруг профессионально занималась плаванием: у нее была точно такая же стать и манера держаться. Возможно, и Люси в прошлом пловчиха или увлекалась каким-то другим спортом.

Хочется верить, что я неплохо разбираюсь в людях – интуиция обычно вовремя подсказывает, кого стоит обходить стороной, – и от Люси не исходит флюидов самовлюбленного типа или серийного убийцы.

Впрочем, не стоит ее недооценивать.

Развернувшись на каблуках, Люси приглашает меня в дом.

Стоит огромных усилий не споткнуться от изумления.

Кажется, хозяин стащил идеи прямиком с моей доски в «Пинтересте». Кто-то назовет такой стиль банальным или избитым, но я обожаю теплые тона и эстетику современного фермерского дома. А здесь высокие потолки, просторные комнаты и потрясающие панорамные окна во всю стену создают по-настоящему сказочный уют.

– У вас чудесный дом, – восторженно роняю я, пока Люси достает из холодильника две бутылки воды.

– Он не мой, – он протягивает воду, и я, вцепившись в бутылку, видимо, не слишком успешно скрываю замешательство. – Я провожу собеседование для своего клиента, – поясняет она, указывая на один из высоких барных стульев.

Мраморная столешница сияет так ослепительно, что страшно ее коснуться – вдруг испорчу.

Даже кухня выглядит так, будто ее срисовали с мудборда.

– А кто ваш клиент? – спрашиваю я, разглядывая фасады глубокого темно-синего цвета и золоченую фурнитуру. Может, здесь все-таки живет какой-нибудь эгоцентрик.

– Я не вправе разглашать эту информацию.

Я резко поднимаю голову. Люси мгновенно сменила тон на сугубо деловой и строгий. Не давая опомниться, она приступает к допросу. Вопросы сыплются один за другим, я не успеваю даже глотка воды сделать, как Люси обрушивает следующий. От дружелюбной улыбки, с которой она меня встречала, не осталось и следа: передо мной сидит волевая женщина, которая не намерена терпеть чьи-либо глупости.

И мои в том числе.

Когда она заканчивает, я пребываю в полной растерянности. Не имею ни малейшего представления, удалось ли произвести впечатление, устроили ли ее ответы и стоит ли вообще надеяться на вторую встречу.

Маска, которую она нацепила, кажется непроницаемой. Вот уже сорок пять минут я смотрю в ее серые глаза, но в них не промелькнуло ни тени эмоций.

– И последнее, – поворачивается она. – Почему вы претендуете именно на эту вакансию?

Это первый вопрос, который ставит меня в тупик.

Будь это вакансия в сфере дизайна или технологий, я бы затянула привычную песню о карьерном росте, целях и мечтах, но Люси видела резюме. Она прекрасно знает, в какой области я работала раньше, и именно поэтому, без сомнения, спрашивает.

– Рынок технологий перенасыщен, – начинаю я, решив все же придержаться правды, несмотря на всю ту ложь, которой сегодня кормила маму. Я не совсем уверена, стоит ли выкладывать начистоту, поэтому ограничиваюсь малым: – У меня серьезно болен близкий человек, и я готова взяться за любую работу, которая поможет оплачивать больничные счета.

Ее бровь едва заметно поднимается – в непроницаемой броне наконец появляется крохотная брешь.

– Мне очень жаль.

Я лишь молча склоняю голову: не знаю, что отвечать в таких случаях. Слово «спасибо» всегда кажется каким-то неуместным и странным, когда речь заходит о мамином раке яичников.

Немного помолчав, Люси спрашивает:

– А если бы подвернулась возможность вернуться в прежнюю сферу, вы бы согласились?

Теперь настает мой черед медлить с ответом.

Она женщина умная, и вопрос не удивляет. Поразительно другое: я снова отвечаю честно, напрочь забыв о правилах успешного собеседования.

– Нет.

Я терпеть не могла работу и саму индустрию. Пошла туда лишь потому, что надеялась на стабильность. Если бы могла выбирать, на что тратить жизнь, я бы только рисовала и писала картины.

– Предлагаемое жалование позволит без лишней тревоги заботиться о себе и лечении близкого. Мне большего и не нужно – лишь бы не оказаться за бортом, когда нейросети всех заменят.

Уголок ее губ дергается в подобии улыбки.

– Мне нравится ваша честность. Это подкупает, – поднявшись со стула, Люси принимается что-то искать в кухонных шкафчиках и бросает через плечо: – Если согласны, работа ваша.

Из меня вырывается изумленный писк, который не успеваю подавить. От этого звука Люси замирает и слегка склоняет голову, словно проверяя, все ли у меня в порядке с головой, прежде чем выложить на стол папки с бумагами.

– Очевидно, что график плавающий и напрямую зависит от планов клиента, – она протягивает плотный конверт с документами и делает глоток воды. – Но до тех пор, пока добросовестно выполняете обязанности, мы всегда сможем подстроиться под нужды вашего больного родственника.

Впервые за долгие месяцы сердце затапливает надежда. Я и забыла, каково это – получать добрые вести. Когда в жизни наступила затяжная черная полоса, любой успех воспринимается как первый луч солнца на коже после недель беспросветного ливня.

– Требования к должности стандартные для личного ассистента: уборка, поручения, запись на приемы, когда потребуется...

– А готовить нужно? – уточняю я.

– У него есть личный повар.

У него.

Прокашлявшись, я поднимаю взгляд.

– Теперь-то я могу узнать имя клиента? Вы ведь не потому скрываете, что оно способно меня припугнуть?

Она коротко хохочет, и маска официальности слетает с плеч, точно сброшенное пальто.

– Снова прямота. Нет, просто он профессиональный спортсмен и свято оберегает частную жизнь. Я открою его имя, как только соглашение о неразглашении, что у вас в руках, будет подписано и возвращено.

Я удивленно поднимаю бровь.

– Надо полагать, вы его менеджер?

– Спортивный агент. Но, к сожалению, этот парень платит достаточно, чтобы я волей-неволей примерила на себя еще и роль менеджера, – Люси скрещивает руки на груди, наблюдая, как я изучаю папку.

Догадка о ее спортивном прошлом наверняка верна: в этот мир не приходят без искренней любви к делу.

– Вы ведь не питаете неприязни к профессиональным спортсменам? – интересуется она, пристально меня разглядывая.

– Нет, – лишь наполовину лгу я.

К спорту или атлетам нет никаких претензий. По крайней мере, не было до маминой болезни. Но отец – фанат хоккея, и, сдается мне, лимит везения на исчерпан.

– Можете хотя бы сказать, во что он играет? – спрашиваю я.

Люси поджимает губы, опускает подбородок и в конце концов вздыхает:

– Хоккей. Больше пока ни слова.

Везение и впрямь испарилось.

Не сомневаюсь: ее подопечный выступает за тех самых «Ледяных Ястребов Колорадо». Любимая папина команда. Приходится собрать всю волю в кулак, чтобы подавить вспышку гнева, неизменно вспыхивающую при мысли об отце.

Прочистив горло, я перевожу тему.

– Вы не против, если я заберу документы и изучу их дома?

– Конечно! Пожалуйста. Там целые мили юридической казуистики. Могу дать контакты юриста, если захотите отдать бумаги на проверку.

– Спасибо, не стоит: у меня есть к кому обратиться, – я тепло улыбаюсь и подхватываю сумочку. – Но все равно благодарю.

Люси сгружает телефон, ключи и бутылку в объемную черную сумку.

– Что ж, договорились. Надеюсь, это означает согласие.

Вслед за ней я иду по коридору к выходу. Накидываю пальто, готовясь встретиться с морозным дневным воздухом.

– Да. Если контракт не потребует продать душу дьяволу, я в деле.

В ее глазах вспыхивает огонек.

– Превосходно. У меня хорошее предчувствие. Если возникнут вопросы – не стесняйтесь, звоните. Мой номер указан на первой странице.

– Обязательно. Спасибо, Люси.

Я сдаю назад и медленно выезжаю по извилистой аллее; в зеркале заднего вида тают горы и особняк мечты, а в мыслях крутится лишь одно.

Та самая внушительная сумма, прописанная в контракте, – моя будущая зарплата.