Текст книги "Переломный момент (ЛП)"
Автор книги: Мэдс Рафферти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)
Глава 5
Белла
Лайла: Поверить не могу, что лучшая подруга раньше воплотит мои хоккейные мечты в жизнь
Белла: Хоккейные мечты? Это еще с каких пор?!
Лайла: С тех самых, как подсела на книжки
Белла: И какое отношение твои книги имеют к хоккею?
Лайла: Даже не представляешь, что теряешь
Пока я завозила увесистый крафтовый конверт отцу Лайлы – который, к счастью, служит юристом в городском совете, – умудрилась на добрых полчаса опоздать на ужин к маме.
Тот самый ужин, на который она зазывала с тревогой в голосе.
В суматохе и восторгах сегодняшнего дня – из-за дома (вернее, целого особняка), из-за предложения о работе и вороха бумаг, по пунктам расписывающих обязанности и все то, о чем запрещено болтать на публике, – признаться честно, мамино беспокойство как-то незаметно отошло на задний план. И мне за это стыдно.
Но стоит свернуть на подъездную дорожку и увидеть ее на веранде – сидящую в любимом кресле-качалке, прихлебывая обжигающий чай, – как рой тревожных пчел, поселившийся в груди, снова взмывает вверх, кружась вокруг сердца и сдавливая легкие.
Едва я успеваю припарковаться и подхватить сумку, мама уже стоит в дверном проеме, распахнув объятия, чтобы встретить меня дома.
– Прости, что опоздала, мам. Нужно было на минутку заскочить к Лайле, – виновато бросаю я вместо приветствия.
Обнимая ее, я чувствую ладонями проступающие косточки и невольно содрогаюсь.
– Ничего страшного, любовь моя. Заходи скорее, ты совсем замерзла, вон как дрожишь!
Знала бы она, что кровь в жилах стынет не от холода, а от того, как мама тает на глазах.
Переступив порог, я чувствую тепло камина, полыхающего в гостиной – пожалуй, это единственное утешение, которое еще хранит дом. Я прохожу на кухню, превратившуюся в подобие аптечного склада: столешница заставлена десятками пузырьков с таблетками, термометрами, тонометрами и списками вещей, названия которых, кажется, я не в силах даже выговорить. С трудом проглотив вставший в горле ком, я ставлю на стол пакет с едой, которую захватила по дороге.
– Я взяла пасту с курицей по-каджунски из «Рафаэля».
У мамы заметно дрожат руки, когда она медленно отодвигает стул.
– О, мое любимое. Спасибо, родная.
Похоже, лгу не я одна. Мама лишилась аппетита уже давным-давно.
Она свято верит, будто я не замечаю, как съедает лишь крошечный кусочек, а весь остальной вечер просто уныло гоняет еду по тарелке. Я же не перестаю покупать и готовить ее любимые блюда, втайне надеясь, что когда-нибудь вкус к жизни – и к еде – вернется.
Проходят месяцы, но чуда не случается.
Откашлявшись, я наполняю большую миску, а маме ставлю порцию поменьше.
– Как там Джозеф и Триша? – осведомляется она, стоит мне сесть за стол.
– Хорошо, насколько это вообще возможно. Из клиники в Берлине вестей еще нет. Кажется, ожидание всех извело, и Лайлу в том числе.
Мама качает головой, и взгляд застилает печаль.
– Они не заслужили тех испытаний, что выпали на их долю.
– Ты тоже не заслужила, – тихо признаю я, ковыряя вилкой в тарелке. – Как и любой другой, если уж совсем честно.
Мама слегка склоняет голову набок.
– Ну... – она многозначительно замолкает, и в голосе проскальзывают ироничные нотки.
Я невольно фыркаю.
– И какой документальный триллер про преступников смотрела сегодня?
– Про Джеффри Дамера.
Меня передергивает.
– Снова?
– Вышел новый сериал об этом деле, – оправдывается она, – и я просто не смогла оторваться.
– Может, лучше возьмешься за книгу? У тебя же скоро документалки закончатся, смотреть будет нечего.
Отправив в рот очередную порцию пасты, я едва сдерживаю стон удовольствия. Пожалуй, лучшее блюдо в жизни, а это о многом говорит: я ведь обожаю макароны в любом виде. Но тут взгляд цепляется за мамину исхудавшую руку: та заметно дрожит, пока она вилкой возит еду по тарелке.
Вмиг вкусная еда становится не в радость.
Мама отмахивается, и на губах, вопреки напускной бодрости в голосе, проступает грустная улыбка.
– Мне и с передачами вполне весело, – она мельком смотрит на меня и тут же отводит глаза, постукивая пальцами по вилке. – И все же, зачем тебе понадобилось заезжать к Лайле?
Она тянет время.
Моя мать – святая, во всяком случае, ближе к этому образу людей не бывает. И когда пытается оттянуть момент признания, тело выдает ее с головой: накопленное напряжение и нерешительность рвутся наружу. При всей вечной слабости, она никак не может унять нервную дрожь. Пальцы беспрестанно барабанят по столешнице, нога под столом отстукивает ритм, а колено дрожит.
– Ты хочешь мне что-то сказать? – выпаливаю я настолько неожиданно, что та вздрагивает.
Мама резко поднимает голову.
– Что? – выдавливает она, и голос подскакивает на целую октаву. – С чего ты это взяла?
Я бесстрастно смотрю ей прямо в глаза. Удивительно, как продержалась так долго, но сдаваться я не намерена. К тому же мною движет чистой воды эгоизм: хочу потянуть время и не признаваться маме, что целую неделю напропалую врала. В нашем доме меня растили в убеждении: правда, какой бы горькой ни была, всегда весомее той боли, что причиняет ложь.
И разве я не наплевала на все то, что мама так старательно прививала?
Плечи поникают, и она бессильно откидывается на спинку стула.
– Ладно, твоя взяла.
Я бы рассмеялась, если бы груз, давящий на нее в этот момент, не был столь очевиден.
– Я справлюсь, мам, – я протягиваю руку и легонько сжимаю ее ладонь, холодную, несмотря на уютное тепло, что разливается от камина по дому. – Я с тобой с самого начала. Со всем справлюсь.
Очередная ложь.
Ей вовсе не обязательно знать, что каждую ночь я засыпаю в слезах.
У мамы начинает дрожать нижняя губа, и я понимаю: то, что она скажет дальше, все изменит.
– Ничего не помогает, – произносит она так тихо, что я невольно сомневаюсь, не послышалось ли.
– Что не помогает? Уговор? Мам, плевать, на что придется пойти. Да я почку продам, лишь бы оплатить счета за лечение. Выбрось ты это чувство вины из головы.
Она качает головой.
– Дело не в этом.
– А в чем тогда?
Мама замирает и, кажется, так долго не дышит, что шея становится пунцовой, а затем судорожно выдыхает.
– Химиотерапия.
Нависшая тишина оглушает.
– Ты... ты была у онколога?
Она кивает, и взгляд застилает влажный блеск непролитых слез.
Горло обжигает; там, под весом ее слов, ворочается неподъемный камень. Приходится трижды сглотнуть, чтобы силой протолкнуть ком внутрь, но теперь жжение подступает к глазам. Я так сильно стискиваю челюсти, что зубы готовы раскрошиться – только бы не разрыдаться.
Я обещала, что справлюсь; сейчас, когда я ей так нужна, проявить стойкость – это меньшее, что я могу сделать. Выдержу, не сломаюсь, пока не окажусь дома, наедине с собой, в безопасности спальни.
– Почему не позволила тебя отвезти? – спрашиваю я.
– Потому что чувствовала: ничего хорошего там не скажут.
– Об этом поговорим позже, – отрезаю я и расправляю плечи. – Что сказал онколог?
Мама умолкает. Спустя мгновение я перевожу взгляд на ее грудь – проверяю, вздымается ли она при дыхании.
– Мам? – тихо зову я.
Она поднимает глаза, полные отчаяния, скорби и беспросветного бессилия.
– Организм перестал откликаться на лечение.
Слова бьют наотмашь, но я все равно согласно киваю, будто она просто предупредила, что на выходных будет дождь. Никто и не догадается, что сердце то и дело замирает, словно пытаясь отдать ей остатки собственных жизненных сил.
Контроль, контроль, только контроль.
Мозг истошно вопит, требуя все исправить, но это не проваленный маркетинговый план и не досадная помарка на холсте. На кону жизнь моей матери.
– Мы знали, что такое возможно. Доктор Стюарт говорил: если этот момент настанет, он увеличит дозировку. Ты разве не хочешь попробовать? – спрашиваю я медленно, осторожно подбирая слова.
Мама отводит взгляд и судорожно выдыхает.
– Мы меняли протокол лечения из-за этой проблемы... дважды.
По телу разливаются оцепенение и ужас.
Пчелиный рой, до этого неистово бившийся в груди, камнем падает в желудок. Я едва чувствую боль в спине, насколько тяжело оседаю на стул, что тот едва не опрокидывается.
Долгое время храню молчание, а затем, прерывисто вздохнув, спрашиваю:
– Почему ты не говорила?
Она заламывает пальцы, сложив руки на коленях.
– Надеялась, что до этого никогда не дойдет.
– До чего «до этого»?
По ее щеке катится одинокая слеза; мама жадно ловит ртом воздух.
– Белла, любовь моя... Доктор Стюарт предупредил: если не пересадить мою душу в другое тело, шансов на то, что организм вдруг чудесным образом снова откликнется на терапию, практически нет.
– Ч-что ты такое говоришь? – заикаюсь я.
Мама тяжело сглатывает.
– Нам пора начать... готовиться, – последнее слово она произносит медленно, будто пробуя его на вкус.
Я вскакиваю, и грохот упавшего за спиной стула заставляет маму вздрогнуть.
– Нет.
– Белла, – умоляет она.
Но о чем мама молит? О смерти?
– Я не сдамся. Отказываюсь сдаваться.
Она поднимается и обходит обеденный стол, чтобы взять меня за руку, а я не понимаю, почему лишь сейчас осознала всю глубину ее хрупкости. Я знала, что мама больна, видела перемены. Было невыносимо наблюдать, как она угасает, но неужели в последнее время до такой степени ушла в отрицание, что напрочь отказывалась замечать, как сильно она изменилась за эти недели?
Слезы, которые я так старалась сдержать, мгновенно застилают глаза.
– Я знаю, что обещала справиться, и справлюсь, но не проси опустить руки. Ни при каких обстоятельствах я не сдамся и добровольно от тебя не отступлюсь.
Мы с мамой одного роста. Именно поэтому, когда встречаемся взглядами, удар ее следующих слов ощущается настолько остро.
– Я не сдаюсь, родная моя. Ни за что бы тебя не оставила. Просто тело больше не в ладу ни с сердцем, ни с душой.
Я и не замечаю, что задерживала дыхание, пока оно не вырывается вместе со всхлипом.
– Должен же быть какой-то выход. Пожалуйста, мам, мы наверняка можем что-то сделать.
Кажется, ее слова проникли в самую глубь, обвились вокруг сердца и с силой дернули. Отчаяние и бессилие душат настолько сильно, что я хватаюсь за грудь в тщетной надежде унять боль.
– Умоляю, – шепчу я сквозь слезы. – Пожалуйста, мам, не проси тебя отпускать. Я не смогу. Я еще не готова.
В маминых глазах тоже стоят слезы, продолжая бежать по щекам так же быстро, как и мои. Она крепко прижимает меня к себе.
– Белла, я сделаю все, что в моих силах, лишь бы не покидать тебя. Как бы хотелось пообещать, что я выкарабкаюсь, но прогнозы неутешительны, любовь моя.
Я трачу последние крохи воли и сил, чтобы не сломаться у нее на глазах. Маме ни к чему это видеть; на плечи и так давит страх смерти – не хватало еще веса моего разбитого сердца.
Но тут мама шепчет на ухо:
– Позволь позаботиться о тебе, Белла. Позволь побыть твоей мамой. Это лучшее, что я когда-либо совершала в жизни.
Сердце разлетается вдребезги.
Впервые с тех пор, как семь месяцев назад маме диагностировали рак яичников, я позволяю меня утешить. Все это время считала, что должна быть сильной, обязана стать нерушимой опорой и защитой – особенно после случившегося с отцом. Но пока мама не прошептала те слова, я и не осознавала, что лишаю ее одной из самых важных ролей в жизни.
Нужно позволить ей по-прежнему быть мамой.
Вот почему два часа спустя, когда сидим на диване перед камином с кружками дымящегося какао, я поворачиваюсь к ней и выпаливаю:
– На прошлой неделе меня уволили.
Мама роняет пульт от телевизора и ахает.
– Что? Куда ты тогда уходила каждое утро? Просто слонялась где-то? Почему мне не сказала?
– Во-первых, – я поднимаю палец, – вопросов слишком много.
Мама недоверчиво качает головой, во все глаза глядя на меня; во взгляде читается целая тысяча невысказанных подозрений.
– И не паникуй, я уже нашла новую работу. Поэтому и задержалась: заносила Джозефу трудовой договор на изучение.
Напряжение постепенно покидает ее тело, словно из сдувающегося шарика выходит воздух, но часть все же остается. Сама нервно сцепляет пальцы и, хоть и отводит взгляд, я прекрасно понимаю, о чем она хочет спросить, но никак не решается.
– Платят отлично, мам. Даже более чем. Тебе не о чем беспокоиться.
Судя по виноватому выражению, не желающему сходить с ее лица, финансовый вопрос по-прежнему не дает покоя. Но я ни за что не позволю маме погрязнуть в долгах, потому что, в отличие от нее, еще не сдалась. Когда все закончится, мама не для того победит рак, чтобы потом обнаружить себя погребенной под лавиной неоплаченных счетов.
– И что за работа?
– Личный ассистент, – отвечаю я, неловко отвернувшись.
– Дорогая, когда в прошлый раз пошла в ассистентки, мне приходилось каждый день отговаривать тебя от безумств – то и дело порывалась подсыпать боссу слабительное в кофе или спалить его дом.
– Будем честны, – фыркаю я, – тот тип был редкостным козлом. В жизни не встречала никого настолько самовлюбленного и заносчивого, – я выдерживаю паузу. – А это серьезное заявление, если учесть, что начальником три года был Джейсон.
– Ну, с твоим-то везением на работодателей точно не о чем беспокоиться, – отзывается она с явным сарказмом.
Из меня вырывается короткий хохот.
– Этот человек платит столько, что я готова закрывать глаза на что угодно. Какой бы характер у него ни был, я справлюсь.
Мама склоняет голову, и на губах мелькает слабая улыбка. Затем вновь поворачивается к телевизору в поисках криминального детектива, который еще не успела посмотреть.
Я подумывала рассказать, на кого он работает, за что именно столько платят и почему пришлось подписать соглашение о неразглашении толщиной с мою руку. Но заговорить об отце в ее присутствии... нет, на сегодня на мамину долю и так выпало достаточно боли.
Хоть мы никогда и не обсуждали это вслух, возникла негласная договоренность: больше ни слова о нем. Полагаю, просто не хотелось сотрясать воздух ради такого труса. Вот почему ей незачем знать, что я буду работать на одного из игроков хоккейной команды, за которую так фанатично болел мамин малодушный бывший муж.
Пока она останавливается на местной передаче о нераскрытом преступлении в Колорадо родом из двухтысячных, я поворачиваюсь. Слова срываются с губ быстрее, чем я успеваю их обдумать. Впрочем, медлить и не нужно – само нутро буквально кричит о том, что обязана это произнести.
– Я не стану продлевать аренду в конце месяца.
– Почему? – спрашивает она. – Присмотрела другую квартиру, получше?
– Собираюсь переехать к тебе.
Ее глаза расширяются, чутко улавливая каждую эмоцию, промелькнувшую на моем лице. Не знаю, что именно выдаю: панику ли, заставляющую ни на шаг от нее не отходить; тоску ли по тем событиям будущего, которые отказываюсь проживать без нее; или же надежду на мамино согласие – ведь тогда смогу проводить с ней каждую ночь, жадно ловя подаренную секунду.
Как бы то ни было, лицо мамы светлеет, и она расслабленно откидывается на спинку дивана.
– Это лучшая новость за весь день, любовь моя.
Глава 6
Грейсон
Тео Ирвинг: Какая муха укусила тренера? С чего он так взбеленился?
Хадсон Митчелл: А что, завидно?
Тео Ирвинг: Еще чего, придурок
Логан Джонсон: Ну, что там стряслось?
Джек Льюис: Бык сорвался с цепи. У старика аж вены на шее вздулись, того и гляди лопнут
Логан Джонсон: Ирвинг, мать твою, чем ты опять так достал Тренера?
Тео Ирвинг: Почему вы вечно на меня все сваливаете? Чуть что, сразу я
Киран Эшфорд: Дыма без огня не бывает
Логан Джонсон: Подписываюсь под каждым словом
Тео Ирвинг: Да не всегда же я виноват!
Джек Льюис: Это ты-то? Сначала выклянчил живой талисман, а через шесть часов умудрился его профукать
Логан Джонсон: А когда тебя застукали в раздевалке сразу с двумя фанатками?
Тео Ирвинг: Зато из-за тебя мы теперь в контрах с «Чикагскими Сатанами»
Хадсон Митчелл: Ты довел девицу до такого исступления, что она всю базу разнесла, лишь бы отомстить
Грейсон: А как ты его племянницу в туалете оприходовал, пока старик шестидесятилетие праздновал?
Тео Ирвинг: Ладно, убедили
– Полный бред, – цедит Тео. В голубых глазах полыхает ярость, а светлые волосы до плеч приходят в движение, когда он с отвращением мотает головой.
Ашер вторит Тео, с силой натягивая бейсболку на подрагивающую от негодования голову.
– Сам не верю, что говорю это, но я согласен с Ирвингом. Это просто бред какой-то, Кроуфорд.
– Я бы обиделся, но слишком, мать твою, зол, чтобы отвлекаться, – огрызается Тео, поднимаясь со скамьи.
Лучший друг подходит ко мне и хлопает по плечу.
– Я же говорил, что они этого так не оставят, – злорадствует Киран, и самодовольная ухмылка лишь сильнее действует на нервы.
– А как иначе-то? – выпаливает Хадсон; смуглая кожа блестит от пота, а указательный палец нацелен прямо в мою сторону. – Я уважаю тренера, но это глупость. Отказываюсь признавать капитаном кого-то другого.
К щекам подступает жар: раздевалка взрывается одобрительным гулом.
Входит Логан; массивная, грузная фигура занимает столько места, что все невольно отступают, освобождая ему путь.
– Что за кипиш в благородном семействе? – лениво тянет он, бросая сумку рядом со своим ближайшим напарником, Ашером.
– Тренер лишил Кроуфорда капитанского звания.
Логан резко оборачивается, опешив.
– Да ты шутишь. Какого хрена? – сплевывает он.
– А чего вы ожидали? – выпаливаю я, заставляя замолчать команду, к которой прикипел всей душой с самого первого дня. – Парни, я вас люблю и ценю поддержку, но мы все прекрасно знаем, почему я не заслуживаю звания капитана.
Логан качает головой.
– Чушь собачья. Если на то пошло, мы все знаем, почему все так феерично профукано.
– Капит...
– Кроуфорд или Грейсон, – поправляю я, ловя на себе тяжелый взгляд Ашера, от которого почему-то хочется сжаться.
Внутри все натягивается. Логан Джонсон и Ашер О'Коннор – единственные в команде, кто способен по-настоящему меня припугнуть, хотя мы с Ашером оба под два метра роста.
– Капитан, – с нажимом повторяет О'Коннор; темно-зеленые глаза, кажется, заглядывают мне в самую душу. – Неважно, кого он назначит. Тот не примет должность, а мы не примем его.
Команда обступает меня, согласно кивая.
– Не злите тренера еще сильнее, ему и так досталось. Я устроил настоящий ад...
– Потому что сам через ад прошел, – вставляет Логан.
Я предостерегающе указываю на него пальцем.
– Мы не будем это обсуждать.
– Вот поэтому и оказались в заднице, – вполголоса бормочет стоящий рядом Киран.
Одарив его испепеляющим взглядом, я резко разворачиваюсь к парням.
– Слышать ничего не желаю. Я накосячил, перестал приходить, он лишил меня звания – и имел на это полное право.
– По-моему, ты нас не слышишь, Капитан, – Хадсон делает шаг вперед.
– Слышу. Это вы меня не слышите. Либо Грейсон, либо Кроуфорд. Будете звать как-то иначе – я вас просто в упор не увижу, – повернувшись к команде спиной, я затягиваю шнурки, в кои-то веки явившись на тренировку без похмелья. – Отныне все будет именно так.
Я надеваю наушники: вокруг вовсю судачат обо мне... и Дрю.
Я ценю их поддержку – куда сильнее, чем могут вообразить, – но у тренера Андерсона были все основания лишить меня капитанского звания. Командным игроком я в последнее время не был, а если и заявлялся на лед, то лишь затем, чтобы прочистить желудок после очередных ночных похождений.
Чья-то ладонь опускается на плечо. Я оборачиваюсь, замечая Кирана, в чьих глазах столько тревоги, что я тут же сбрасываю руку.
– Все нормально, – бросив это на прощание, я игнорирую взгляды парней и пересуды о той ошибке, из-за которой не просто пустил жизнь под откос, а погубил брата. Ступая на лед, я надеюсь ощутить хоть что-то, кроме гложущей вины, но, как и в ту ночь, прося брата не умирать, молитвы остаются без ответа.
Пот течет по каждой складке тела. Волосы липнут к лицу, стопы ноют, а легкие горят огнем: сказывается отсутствие тренировок «на земле».
Я так сильно сдал как атлет, что сам поражаюсь масштабам катастрофы. Лишь протрезвев настолько, чтобы прислушаться к собственному телу, я осознал, насколько не в форме, насколько вяло и измотанно играл все это время.
Неудивительно, что тренер вызывал меня на ковер едва ли не каждый день. Дрю пришел бы в в такую неописуемую ярость, что, будь он жив, сам бы меня придушил.
Все разошлись еще час назад, но я по совести не мог покинуть каток. Пожалуй, лучшее, что сделал для себя за те шестнадцать месяцев, что прошли со смерти Дрю, – это остался один и начал методично отрабатывать упражнения, чтобы понять, насколько глубоко пал. Новый сезон стартует через две недели, и меньше всего хочется вдобавок к тому аду, что творится в душе, терпеть еще и нападки прессы из-за никудышной игры.
Черт, в таком состоянии тренер не рискнет поставить меня даже в привычное первое звено.
Спустя три месяца после гибели Дрю летом двадцать третьего года я буквально вынудил Андерсона оставить меня в команде, заставил поверить, что смогу играть как ни в чем не бывало. Это была ошибка. Тренеру хватило всего двух матчей, чтобы понять: мне вообще не следовало возвращаться на лед. Он велел взять годовой отпуск, чтобы пережить утрату, но я до сих пор не справился.
Сомневаюсь, что это вообще когда-нибудь произойдет. Скорбь не признает никаких графиков. Мне и вовсе кажется, что боль не утихает – ты просто к ней привыкаешь.
Излишне говорить, что, советуя «переболеть», тренер явно имел в виду не беспробудное пьянство. Я сам поражен тем, как распорядился своей жизнью. Тот, кем был до смерти Дрю, и тот, кто я сейчас, – настолько разные люди, что больше не узнаю собственное отражение в зеркале.
Я ненавижу то, во что превратился.
Ненавижу то, как выглядит моя жизнь.
И ненавижу осознание того, что во всем виноват я один.
– Кроуфорд.
Женский голос разносится над катком, заставляя меня прервать бег.
Ледяная крошка летит в воздух: я с визгом торможу у борта прямо перед Оливией Фостер, помощником тренера нападающих и главной занозой в заднице. Не потому, что она плохой наставник – как раз наоборот. Уверен, со временем Оливия без труда дорастет до главного. А потому, что – к моему несчастью – не позволяет хоронить чувства в себе.
– Здравствуйте, тренер.
Она скептически выгибает бровь.
– Ты сегодня в кои-то веки трезвый?
Я выдаю натянутую улыбку.
– Уже три дня.
Она склоняет голову, и уголок губ едва заметно ползет вверх.
– Хорошо. Ну и как ощущения?
– Паршиво.
Она коротко и резко хохочет.
– И тебя это удивляет?
– Нет.
А вы как думали, почему я не просыхал?
Кажется, она видит меня насквозь – будто воочию наблюдала, как мысль возникла в голове и там же осела. Оливия прислоняется к борту; мешковатый джемпер с эмблемой «Ледяных Ястребов Колорадо» свисает до середины бедер. Парни в команде частенько обсуждают ее привлекательность, но я никогда не видел в Оливии никого, кроме тренера.
Сегодня она гладко зачесала светлые волосы назад, и команда сразу приготовилась к изматывающей тренировке. Непонятно почему, но зализанный хвост всегда сулит тяжелую пахоту. Дурная примета, не иначе.
– Я вышла не для того, чтобы лезть тебе в душу, – произносит она. – Просто хотела убедиться, что ты в порядке.
Я кошусь на нее.
– С чего вдруг?
Она цокает и отстраняется от борта.
– Идем.
В животе неприятно сжимается, и нехорошее предчувствие не отпускает, пока я следую по туннелю в кабинет. К моему удивлению, там никого нет. Даже не знаю, чего я ожидал, но тревога лишь нарастает.
– Садись, – командует она.
Я действую на автопилоте. Стоит Оливии включить «тренера», и тело послушно подчиняется. И тут я замечаю, к чему она тянется: на аппарате мигает красный огонек.
Я вскакиваю со стула и выпаливаю:
– Нет!
Но уже поздно.
– Элли, он у меня, – Фостер нажимает кнопку, опуская трубку. Уходя, легонько хлопает меня по спине и вполголоса бросает: – Поговори с мамой, Грейсон, пока она окончательно не решила, что потеряла обоих сыновей.
Ее слова набатом бьют в висках, пока из динамика не раздается голос, от которого я бегал все это время.
– Грейсон?
В ушах шумит кровь.
– Привет, мам, – едва слышно шепчу я.
Она судорожно вздыхает. Я кожей чувствую, как мама сглатывает слезы. Горечь, исходящую от трубки, можно едва ли не на вкус ощутить – и именно поэтому игнорировал звонки от них с отцом с самых похорон Дрю.
Как смотреть им в глаза, зная, что лишил их младшего сына?
– Грейсон, милый... – она замолкает; уверен, на языке вертится тысяча вопросов, готовых вырваться наружу. Но в итоге мама лишь спрашивает: – Ты не мог бы приехать домой? На ужин в эти выходные?
Семейный ужин, где на столе будут стоять три тарелки вместо четырех?
Семейный ужин, который закончится мамиными слезами?
Семейный ужин, на котором отец будет сверлить взглядом пустоту там, где обычно сидел Дрю?
Тот самый ужин в гробовой тишине – ведь именно младший брат наполнял дом смехом, светом и жизнью?
Как бы сильно ни любил маму, я не могу на это пойти.
Это меня добьет. Станет тем самым переломным моментом, после которого уже не возвращаются.
Приходится лгать.
– Прости, мам. У нас предсезонные сборы в эти выходные.
– Тренер Фостер сказала, что тренировка будет только в воскресенье утром.
Черт.
Кажется, я выругался вслух, потому что в трубке слышится какой-то шорох.
Проклятая Фостер.
Настаивая на своем, я выдавливаю:
– Я сейчас не в лучшей форме. Нужны дополнительные часы, чтобы нагнать остальных.
– Почему ты плохо играешь, милый?
Ласковый голос почти лишает рассудка. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать: «Потому что я убил брата и не имею права дышать, пока он не может!»
Но ограничиваюсь полуправдой.
– Потому что лучшего друга больше нет рядом, и мне некому помочь.
На последнем слове голос срывается, вызывая цепную реакцию: мама на том конце провода начинает всхлипывать. Слышно, как она судорожно вдыхает, и кабинет наполняет приглушенный, дрожащий от слез голос.
– Пожалуйста, Грейсон, позволь тебя увидеть. Умоляю. Это убивает меня.
Второй раз в жизни я принимаю катастрофическое решение и выбираю эгоизм.
– Прости, – хрипло шепчу я и вешаю трубку.
Ледяные Ястребы
Ашер О'Коннор: Какой мудак мне в машину дохлую рыбу подкинул?
Тео Ирвинг: С чего ты взял, что это мы?
Джек Льюис: Мелко плаваешь, О'Коннор
Ашер О'Коннор: Кто-нибудь видел, какой ушлепок мне в салон рыбу засунул?
Логан Джонсон: Это все Ирвинг
Тео Ирвинг: Предатель! В следующий раз, когда приспичит отвязаться от очередной чокнутой «зайки», я и пальцем не пошевелю
Джек Льюис: Счастлив сообщить: на сей раз я ни при чем
Джек Льюис: Жду официальных извинений за беспочвенные обвинения, О'Коннор
Ашер О'Коннор: У меня на ковриках до сих пор блестки после твоей последней выходки, придурок. Оплати счет за химчистку
Джек Льюис покинул чат
Тео Ирвинг добавил Джека Льюиса в чат
Тео Ирвинг: Кстати о «зайках»: командный ужин в восемь? В баре «У О'Мэлли»?
Хадсон Митчелл: Как у тебя в голове укладываются сразу и фанатки, и командный ужин?
Тео Ирвинг: Элементарно: они же по пятам ходят
Логан Джонсон: И тебе, извращенцу, это в радость?
Тео Ирвинг: Нечего тут кинкшеймингом заниматься, Джонсон. Уверен, у тебя, тихони, тоже странные фетиши найдутся
Маттео Валенти: Мы что, опять обсуждаем извращения в общем чате?
Калеб Эллингтон: Ирвинг, тебя и на двенадцать часов не хватило
Киран Эшфорд: Уже лучше, чем в прошлый раз
Киран Эшфорд: Встречаемся «У О'Мэлли» в девять
Киран Эшфорд
Киран Эшфорд: Ты сегодня соизволишь явиться, или опять волоком тащить?
Киран Эшфорд: Земля вызывает Грейсона
Киран Эшфорд: Не заставляй вышибать дверь
Братаны
Киран Эшфорд: Грейсон опять пропал с радаров
Калеб Эллингтон: Мы с Валенти как раз проезжаем мимо. Заглянем к нему
Киран Эшфорд: Маякните, если понадобится подкрепление
Грейсон: Вы в курсе, что я все это читаю?
Грейсон: И не вздумайте заявляться
Киран Эшфорд: О, живой!
Киран Эшфорд: Я крайне оскорблен тем, что ты игнорируешь мои звонки
Киран Эшфорд: Настолько, что даже перенял фетиш Ирвинга – заделался сталкером
Грейсон: Нет
Киран Эшфорд: О, еще как да
Киран все колотит и колотит во входную дверь. Почему это так бесит? Из-за грохота, наглого вторжения в личное пространство или всего сразу? Нет, по-настоящему выводит из себя то, что у этого типа есть ключи.
Он ведь специально доводит.
Я рывком распахиваю дверь и едва ли не рычу, обнаружив на крыльце всю компанию: Кирана, Калеба Эллингтона и Маттео Валенти.
– Нет. Я никуда не пойду. Жаль, что вы скатались впустую.
Я уже готов захлопнуть дверь перед их носами, но Киран ловко выставляет ногу, преграждая путь. Прошмыгнув внутрь, он по-свойски хлопает меня по спине.
– Вижу, трехдневная «завязка» дала сбой, – произносит он, принюхиваясь. – На этот раз виски?
Маттео и Калеб переглядываются, и от этого взгляда я чувствую себя ничтожнее, чем следовало бы.
– Что стряслось? – спрашивает Маттео, наконец переступая порог.
Киран сворачивает из-за угла, запустив руку в коробку с хлопьями. Когда он только успел?
– Мамуля умудрилась-таки загнать его в угол и вытащить на связь.
Спина каменеет; я медленно перевожу на него взгляд.
– Ты общаешься с моей матерью?
– Ну еще бы, – отзывается он таким тоном, будто само собой разумеется.
Оно и верно: стоит продраться сквозь туман, и я понимаю, что иначе и быть не может. Мы дружим со старшей школы. Мои родители для него почти как родные.
Киран всплескивает руками, рассыпая по дивану хлопья.
– Ладно, раз уж все равно пьешь, давай-ка мы тебя оденем и стащим в бар.
– С какой это стати? – спрашиваю я, демонстративно игнорируя устроенный беспорядок.
– Потому что команда тебя любит и все переживают, – встревает Калеб раньше остальных.
– Ты людей пугаешь, чувак, – признается Маттео.
– И вообще, – добавляет Киран, – заливать горе в одиночку – последнее дело.
Я внутренне морщусь: от стыда сердце сжимается. Снаружи же, должно быть, выгляжу так, будто мне на все плевать. Это настолько не вяжется с тем, какой я на самом деле, что становится немного жутко.
Запихнув в рот пригоршню хлопьев, Киран хлопает в ладоши.
– Все, решено, мы уходим. Надоело спорить, – он принюхивается ко мне и брезгливо морщится. – Тебя в душ силой заталкивать или сам справишься?
Он не отстанет, пока я не соглашусь.
Закатив глаза, я сдаюсь.
– Сам справлюсь. Дайте пятнадцать минут.
Он сует коробку с хлопьями мне в руки.
– Ждем в машине, – Киран разворачивается на каблуках и уже на выходе бросает остальным: – Видали? Я же говорил: он у меня по струнке ходить будет.
Маттео с Калебом закатывают глаза. Я бы и сам посмеялся, но, к несчастью, это чистая правда.
