Текст книги "Переломный момент (ЛП)"
Автор книги: Мэдс Рафферти
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)
Глава 35
Белла
Белла: Как она?
Белла: Ты же ее не убил?
Грейсон: Твоя мама права
Грейсон: Она заставила пересмотреть слишком много криминальных документалок
Белла:..
Белла: О чем вы вообще болтаете?
Грейсон: Обо всем на свете
Грейсон: Ты правда писалась в кровать до шести лет?
Белла: ЭТО НАГЛАЯ ЛОЖЬ
Грейсон: 😉
Грейсон: Не переживай, Огонек
Грейсон: Этот секрет я унесу с собой в могилу
На следующий день после выписки, когда я перебираю мамины лекарства, раздается звонок в дверь. Мама, сидящая на диване, лишь улыбается, и по пути в прихожую до меня наконец доходит: улыбка-то чертовски многозначительная.
– Что ты задумала? – бросаю я через плечо.
– Я? Ничего. Просто смотрю передачу.
Однако, когда мама отворачивается к телевизору с документалкой, я замечаю, что кнопку воспроизведения она так и не нажимает.
В замешательстве покачав головой, я распахиваю входную дверь и замираю от удивления: на пороге, укутанный в зимнее пальто, стоит Грейсон.
– Грейсон? Что ты здесь делаешь?
На его лице расплывается улыбка, настолько радостная, что уголки губ сами собой ползут вверх. Его веселье всегда заразительно.
Я поражена визиту не только потому, что он силком заставил взять выходной, но и потому, что вчера приходил, упрямо настояв на том, чтобы лично отвезти меня из больницы.
– Ты что-то забыл? – спрашиваю я.
Грейсон качает головой, перекатываясь с пятки на носок, пока по шее ползет румянец. Как этому мужчине удается быть до одури сексуальным и при этом дьявольски милым?
– Вообще-то, у меня кое-что для тебя есть.
– Для меня? – с сомнением переспрашиваю я.
– Да, Огонек. Для тебя.
Опять это дурацкое прозвище.
– Меня зовут Белла, – напоминаю я в тысячный, кажется, раз.
– Так хочешь посмотреть, что я принес, или нет? – поддразнивает он.
– В честь чего? – не могу я удержаться от вопроса.
Грейсон в притворном раздражении закатывает глаза, хотя в них пляшут смешинки.
– Просто подыграй.
Я шире распахиваю дверь – универсальный жест приглашения войти, – но к еще большему шоку Грейсон остается на месте, скрывается из виду и секунду спустя возвращается со стопкой коробок. С грудой картона в руках он протискивается мимо опешившей меня и ставит ношу прямо в гостиной.
– Ч-что это все значит? – заикаюсь я.
– Твой подарок, – ухмыляется он.
– У меня не день рождения. И сейчас не Рождество.
– А повод и не нужен.
– Оу, Белла, как это мило со стороны Грейсона, – воркует мама с дивана.
Я обвиняюще тычу в нее пальцем.
– Ты с ним заодно, маленькая предательница.
– Я – Швейцария, – заявляет она.
Грейсон снова заходит в дом, держа под мышкой коробку поменьше и конверт. Закрыв входную дверь, скидывает пальто, вручает конверт мне, а сам направляется к маме с маленькой коробкой в руках.
Любопытство берет верх. Вскрыв бумагу, я обнаруживаю записку, исписанную характерным размашистым почерком Грейсона.
Посмотрим, только ли ты способна возвращать людей к забытым увлечениям
В памяти мгновенно всплывает уговор, и я резко поднимаю голову, глядя на громоздкие коробки, притащенные в гостиную. Игнорируя приглушенный шепот, которым обмениваются мама и Грейсон, я хватаю ближайшую коробку – ту, что поменьше, лежащую поверх большой, – хотя внезапно становится до одури страшно ее открывать. Что, если моя догадка верна?
Сделав глубокий вдох, я поспешно срываю крышку, и воздух тут же со свистом вырывается из легких. Внутри, упакованные так бережно, что хочется расплакаться, лежат кисти, точилки, карандаши и скетчбуки. И не просто какие-то дешевые канцтовары, а исключительно премиум-класса.
Я бы ахнула – издала хоть какой-то звук, чтобы выразить ураган шока, бушующий внутри, – но, кажется, начисто лишилась дара речи.
Чувствуя себя роботом, я на автопилоте тянусь к следующей коробке, отчаянно надеясь, что ошибаюсь.
Грейсон не стал бы спускать на меня тысячи долларов.
С какой стати?
Весь уговор – фикция, и, сделка или нет, я же не собираюсь бежать и в ответ заваливать его садовым инвентарем на тысячи баксов. Во-первых, мне это не по карману, а во-вторых, что-то подсказывает: Грейсон бы возвращал все обратно до тех пор, пока я не сдалась бы от усталости.
Я обнаруживаю, что в огромной коробке, которую так боялась вскрыть, лежит полноразмерный мольберт.
Следующая доверху забита красками всех мыслимых и немыслимых оттенков.
В другой лежат десятки холстов самых разных размеров.
А в последней – альбомы для рисования.
Развернувшись, я обнаруживаю Грейсона сидящим на диване: он смотрит на меня с легкой полуулыбкой и тенью... страха?
– Это слишком.
Определенно страха. Он усиливается по мере того, как с моих губ срывается стремительный поток слов. Мама листает ленту в телефоне, полностью поглощенная экраном, и совершенно не замечает, как улыбка Грейсона медленно сползает с лица.
– Я купил не те материалы?
Мои глаза едва не вылезают из орбит.
– Нет, они... Грейсон, они идеальны, даже слишком идеальны. Я не могу это принять.
Грейсон хмурится, медленно поднимается и, обогнув маму, встает прямо передо мной. Лучше бы он этого не делал. Подняв голову, я слишком остро осознаю, насколько он одурманивающий.
– Хочешь вернуть подарок, потому что он слишком идеальный? Впервые о таком слышу.
– Это чересчур, – шепчу я.
– Чересчур...?
– Заставишь объяснять?
– Да, притворись, что я неграмотный, и объясни, как ребенку, потому что я в упор не вижу проблемы.
Я шумно выдыхаю, чувствуя, как решимость тает на глазах, когда Грейсон одаривает меня понимающей ухмылкой, обнажающей одинокую ямочку на щеке. Глубокая синева глаз искрится.
Почему он такой красивый?
И почему улыбка обязательно должна быть настолько безупречной?
– Я не могу принять подарок, потому что это неуместно. Ты мой работодатель.
– Если придерживаемся этой версии, то тебе следует подать официальную жалобу на поцелуй, – мои глаза расширяются, а его понимающая ухмылка становится шире. Грейсон делает крошечный шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство, и голос снижается до хриплого бархатного шепота: – Скажи, Белла, хочешь подать жалобу на то, как я тебя целовал?
– Нет, – пищу я; руки дрожат, заставляя сжать их в кулаки. Вздернув подбородок, я стою на своем. – Поцелуй или не поцелуй, это неуместно.
– Ты моя девушка... – он цокает, когда я открываю рот, чтобы поправить. – Фальшивая или нет, Белла, для всего мира ты – моя, и до тех пор, пока уговор не закончится, я буду относиться соответствующе, – он делает еще один шаг вперед, вынуждая меня отшатнуться и вжаться спиной в коробки. – А стань ты по-настоящему моей, Белла, я бы до неприличия тебя баловал, потому что меньшего не заслуживаешь. Так что мы можем стоять и спорить до посинения, или ты просто скажешь «спасибо», – он подмигивает. – Советую выбрать второй вариант.
Я ошеломлена.
Этот засранец лишил меня дара речи.
Он наклоняется так близко к моему лицу, что горячее дыхание оседает на губах.
– Ну так что скажешь, Огонек?
Дыхание перехватывает.
Со мной явно что-то не так.
Мать сидит в полуметре от нас, а мне до одури хочется вскарабкаться на этого мужчину, как на дерево, впиться в его губы и умолять говорить в таком же тоне, но уже без одежды.
Сглотнув, чтобы скрыть разгорающийся во всем теле жар, я не отрываю взгляда от его глаз и шепчу:
– Спасибо.
Грейсон склоняет голову, мазнув губами по раковине моего уха и заставляя забыть, как дышать.
– Отличный выбор, – хрипло выдыхает он.
Счастливый визг заставляет меня резко отпрыгнуть. Мама болтает ногами, глаза широко распахнуты от такой неподдельной радости, что я пулей лечу к ней.
– Что случилось? Это доктор Стюарт? Хорошие новости?
Она отмахивается, поворачивается к Грейсону и в следующую секунду бросается своим хрупким прямо на него, стискивая огромного хоккеиста в объятиях. Тот без каких-либо усилий ловит ее, бережно обнимая в ответ, пока мамины плечи начинают подрагивать.
Она что, плачет?
Прежде чем успеваю спросить, что происходит, она высвобождается из объятий и поворачивается ко мне. По щекам текут слезы, на голове – наушники. Но, несмотря на плач, ее лицо светится и наполнено такой легкостью, какой я не видела с того самого дня, как ушел отец.
– Грейсон скачал аудиокниги триллеров, которые я мечтала послушать!
Я перевожу на него взгляд: от уверенности, которую источал пару мгновений назад, не осталось и следа. Его щеки залиты румянцем; робкий парень, в которого я, кажется, безвозвратно влюбляюсь, стоит за маминой спиной с такой трогательной искренностью, что сердце, похоже, вот-вот превратится в лужицу.
– Правда? – спрашиваю я.
Грейсон коротко кивает, и в этот момент я понимаю, какой же дурой была, полагая, что он не справится.
Снова поворачиваясь к маме, я сперва недоумеваю, как сама не додумалась, но при этом испытываю бесконечную благодарность: Грейсон нашел способ вернуть в ее сердце любовь и счастье. Именно он стер тусклый, безжизненный взгляд, который в последнее время начал брать над ней верх.
– Тебе больше не придется смотреть документалки про маньяков! – визжит мама, а у меня от ее слов челюсть летит к полу.
– Так вот почему мы их смотрели? Тебе просто не хватало триллеров?
Она кивает, широко распахивая глаза и указывая на наушники.
– Они только что нашли труп! – это звучит до того радостно, что мы с Грейсоном взрываемся хохотом. Мама садится обратно на диван, и весь остальной мир исчезает – она полностью погружается в аудиокнигу.
Повернувшись к Грейсону, я указываю пальцем и иду прямо к нему, пока не упираюсь подушечками в твердые мышцы груди.
– Вы, мистер Кроуфорд, только что осчастливили сразу двух женщин из семейства Стратфорд.
Улыбка, которой он меня одаривает, поистине дьявольская.
– Будем надеяться, что и дальше будет это получаться.
Белла: Я по уши влипла
Лайла: Я ждала этого сообщения
Лайла: Покидаешь пузырь отрицания?
Белла: И не думала
Лайла: Долго собираешься там сидеть?
Белла: Пока не перестанет помогать
Лайла: А он вообще помогал?
Глава 36
Белла
Грейсон: Ты уверена, что потянешь?
Белла: Да брось, я не хрустальная
Грейсон: Похоже, пора напомнить, где именно ты спала всего две ночи назад
Белла: В постели?
Грейсон: Язва
Белла: Куда менее дерзкая, чем те песики, которых надеюсь сегодня увидеть
Белла: Ты ведь не пытаешься от меня отделаться, Кроуфорд?
Грейсон: Даже в мыслях бы такого не допустил
– Мне крышка, Лайла. Полная и окончательная крышка, – я прикусываю изнутри щеку. – Ладно еще подарки покупать, но видела бы ты, как Грейсон вел себя с мамой. Скачал абсолютно все ее триллеры, которые мертвым грузом пылились в комнате.
У Лайлы округляются глаза.
– Прямо все?
– До единого, – я взмахиваю рукой между нами в салоне машины. – Нет, ты вообще представляешь, сколько стоят аудиокниги? Они же безумно дорогие, а Грейсон даже бровью не повел! С учетом количества скачанных томов пришлось выложить не одну сотню долларов.
Лайла хватается за сердце.
– Перестань, ничего милее я в жизни не слышала! Внутренний книголюб просто пищит от восторга.
Я поднимаю палец, пока мы останавливаемся на красный свет.
– Но на этом сюрпризы не закончились, – я маме-то не сразу поверила, когда она впервые рассказала об этом, но, когда все улеглось в голове, представление о Грейсоне изменилось кардинально. – После того как привез маму домой из больницы, он остался и читал... часами.
Лайла ахает, резко разворачиваясь ко мне на пассажирском сиденье.
– Да ладно! Не может быть!
– Представь себе, может.
– Он идеален, – шепчет она.
– Как по мне, даже слишком.
– У тебя просто стадия «ненавижу всех мужиков»...
– И вовсе не стадия, уж поверь.
Лайла фыркает.
– Ну, Грейсона точно не стоит грести под одну гребенку со «всеми мужиками». На деле доказал, какой он.
С этим не поспоришь.
– Черт, Лай, и что теперь делать?
Она косится на меня краем глаза.
– Делать с чем? – осторожно уточняет она.
– Прекрасно ты все понимаешь, – цежу я сквозь зубы.
– Вовсе нет, – приторно-сладким голоском отзывается она, переплетая пальцы на коленях. – Понятия не имею, о чем ты. Придется произнести все вслух.
– Лайла!
– Белла-а, – пропевает она в ответ.
Когда мы останавливаемся на очередной красный свет, я со стоном откидываю голову.
– Ладно! Я без понятия, что делать, потому что... – в горле встает ком. Скривившись, я выхватываю бутылку воды из подстаканника и жадно делаю несколько глотков.
– Потому что..? – подталкивает Лайла.
Едва загорается зеленый, жму на газ и выпаливаю:
– Он мне нравится! Понятно? И у меня просто крыша поедет, если Грейсон продолжит окружать заботой, ведь придется без конца напоминать себе: все происходящее – лишь фикция. Я уже молчу о том, что он босс! Этот человек в буквальном смысле оплачивает жизнь моей мамы. Ну и давай наконец назовем вещи своими именами: Я. Не. Доверяю. Мужчинам.
К концу тирады бешено вздымается грудь.
Лайла шумно выпускает воздух сквозь губы и бормочет себе под нос:
– Наконец-то дождалась.
– Ну да, твоя взяла. Довольна?
– Тем, что ты наконец-то призналась самой себе в чувствах? Да, довольна, – она качает головой. – Ладно, во-первых, Грейсон не из тех, кто укажет на дверь, если все пойдет наперекосяк. Ну не могу представить его таким, особенно зная ситуацию с твоей мамой.
– Чужая душа – потемки. До конца человека никогда не узнаешь.
Лайла на мгновение умолкает, а затем решительно расправляет плечи.
– Давай тогда назовем вещи своими именами.
Я кошусь на нее и вижу, что Лайла внимательно меня изучает.
– То, что он натворил, чудовищно, Белла. Тут двух мнений быть не может. Предавать человека, когда он наиболее уязвим, – самый гнусный поступок на свете, но... не все такие, как твой отец, – тихо произносит она.
Включив поворотник, я притормаживаю, собираясь повернуть к площадке, где проходит благотворительная выставка собак из приюта.
– В том-то и дело, Лайла. Я знаю, что не все кругом похожи на него, но он – ярчайший пример того, что нельзя безоговорочно доверять человеку, даже прожив с ним бок о бок двадцать лет.
Моя лучшая подруга умолкает.
Потому что знает: я права.
Отцу завидовали все мамины подруги. О таком папе мечтали все друзья. В моих глазах, в глазах мамы, да и для всего остального мира он оставался любящим, заботливым человеком – пока в один прекрасный день все не изменилось.
В нем будто щелкнул какой-то тумблер, мгновенно обнажив истинное лицо.
Лицо труса.
– Я знаю, ты хочешь как лучше, и, видит бог, ценю заботу, но ничто в мире не залатает дыру, которую он оставил в душе.
– Я уважаю твое мнение и прекрасно понимаю, Бел, честное слово, – она мягко кладет ладонь мне на руку, пока сворачиваю на парковку. – Я и сама испытала не меньший шок, но оказалась бы паршивой подругой, если бы спокойно смотрела, как ты упускаешь подобный шанс.
– И какой же шанс, по-твоему, я упускаю? – я паркуюсь и поворачиваюсь к ней.
– Испытать любовь, которая дается лишь раз в жизни, – без малейшего колебания заявляет Лайла.
Ее слова бьют наотмашь: где-то в глубине души я сознаю, что никогда прежде ничего подобного к мужчинам не испытывала, и до смерти боюсь, что Лайла права. Но если она права, придется не просто довериться Грейсону, а переступить через себя и открыться ему, обнажив чувства, – а к такому я совершенно не готова.
Должно быть, по моему взгляду Лайла понимает, что сначала зацепила, но в последний момент я снова замкнулась. Ее плечи никнут.
– Всему свое время, Бел. Всему свое время.
– А пока что, пожалуйста, пойдем и поглазеем на горячих хоккеистов, играющих с собаками? – пытаясь перевести разговор в шутку, криво усмехаюсь я.
– Однозначно! – она со смехом откидывает голову, уже потянувшись к ручке двери. – Эта фраза – влажная фантазия любой фанатки любовных романов.
– Кстати о фанатках романов, – окликаю я, обходя капот машины, чтобы поравняться с ней. – Что планируешь делать со своими книгами?
В четверг она улетает в Берлин, а мы к сборам толком еще и не приступали. Я старательно избегаю темы отъезда: до ужаса пугает мысль о том, что лучшей подруги не окажется рядом в момент, когда моя жизнь, кажется, окончательно рушится.
Никаких больше ночных набегов за мороженым. Никаких совместных киномарафонов. Никаких посиделок за коктейлем в «Тотти» по вторникам. Целый долгий год.
Но по-настоящему пугает другое: какой станет моя жизнь к ее возвращению?
Будет ли еще жива мама?
Тихий голос Лайлы вырывает из раздумий; судя по едва уловимым ноткам удивления, она и сама поражена тем, что я выбрала именно этот момент, чтобы заговорить об отъезде.
– Ох, я еще не решила, какие именно взять с собой. Времени на чтение будет вагон, так что я подумываю купить «Киндл», да только не уверена, что смогу выкроить на него деньги. У родителей просить точно не стану, они и так уже дали более чем достаточно.
– В понедельник я приду и помогу определиться, что из книг взять, – подхватив подругу под руку, я легонько сжимаю ее локоть.
Глаза Лайлы затуманиваются слезами, и она лихорадочно кивает.
– Давай сменим тему и сделаем вид, будто в четверг я никуда не уезжаю?
– Ты разве не рада? – я резко останавливаюсь. – Можешь наконец-то получить ответы на все вопросы.
– А могу и впустую растранжирить все пенсионные накопления родителей, – она прикусывает нижнюю губу и качает головой. – Мне нужен всего один день, Бел. Всего один день, когда не буду ощущать себя вечно больной девчонкой. Физически я чувствую себя отлично, поэтому хочется притвориться, будто так проходит каждый день.
Слыша сквозящую в ее голосе боль, я дарю Лайле самую теплую, ободряющую улыбку и увлекаю за собой.
– Значит, сегодня обычный, здоровый день.
В ответ она расплывается в такой широкой улыбке, что я прямо диву даюсь, как скулы не сводит.
– Вот и отлично, а теперь веди знакомиться с тем самым пресловутым Грейсоном.
Глава 37
Грейсон
Мама: Привет, милый, только что звонила тебе, но попала на голосовую почту. Полагаю, ты немного занят, так что, пожалуйста, перезвони, когда освободишься
Мама: Прошу
Мама: Я скучаю, Грейсон
Мама: Хочу услышать твой голос
Мама: Люблю тебя
Руки по самые костяшки пальцев зарыты в шерсть Хантера – двухлетнего хаски, лающего прямо в ухо.
– Господи, приятель, судя по воплям, можно подумать, я тебя кастрирую.
Он внезапно замолкает и склоняет голову, сверля меня кристально-голубыми глазами.
– Ты слишком умен, и да, излишне драматизируешь, – фыркаю я.
В ответ он запрокидывает голову, издавая жалобный вой, и я не могу сдержать смешка.
Обожаю хаски. Ничто не заставляет меня так смеяться, как забавные видео с ними, но чтобы завести собаку, нужен особый человек с ангельским терпением. У них очень своенравный характер. Сбегают из дома, как профессиональные взломщики, орут так, будто их пытают, и ведут себя, как подростки в разгар гормонального всплеска.
И с учетом всего этого сердце кровью обливается от того, что семья отказалась от него спустя два года. Безумно злит, что люди не изучают особенности породы перед тем, как завести питомца. Хантер предан, яростно защищает своих, чертовски умен и сделает невероятно счастливым того, кто заслужит его любовь.
Будь моя воля, купил бы огромный участок земли и спас всех животных до единого. Иногда кажется, что помощи «Тихой гавани» недостаточно. Хотя, скажи я это кому-нибудь из здешних волонтеров, меня бы наверняка подняли на смех.
Топот ног и тяжелое дыхание заставляют поднять голову: Наташа, одна из штатных волонтеров, упирается руками в колени, отчаянно пытаясь отдышаться.
– Мне определенно нужно больше бегать, – хрипит она.
Отложив щетку, я выхожу из загона, где вычесывал Хантера. Хлопаю себя по одежде, пытаясь стряхнуть шерсть, но быстро сдаюсь, когда понимаю, что это бесполезно.
– Все в порядке? Никто не сбежал?
Наташа отмахивается, позволяя ярко-рыжим волосам упасть на лицо.
– Нет, все хорошо. Дело в одной из собак-инвалидов.
Это ничуть не унимает тревогу. Я окликаю Стэна, одного из волонтеров, работающего слева от нас.
– Эй, Стэн! Можешь подойти и забрать Хантера?
– Конечно, без проблем.
Когда он берет поводок, хаски в предвкушении переступает лапами и издает короткий вой. Наверняка думает, что идет на прогулку. Я качаю головой и поворачиваюсь к Наташе.
– Что стряслось?
Она выпрямляется и с шумом втягивает воздух.
– Бэмби. У нее паника, и никто не может успокоить.
Сердце болезненно сжимается.
– Все из-за суматохи. Если бы меня, будучи глухим, внезапно привезли на автобусе в огромное поле, где бродят сотни собак и людей, я бы тоже до смерти перепугался.
Бэмби – голубой и очаровательный трехлетний золотистый ретривер. Ее привезли полгода назад, после того как заметили, что кто-то вышвырнул ее из фургона прямо посреди гор. Ярость, охватившая меня, когда услышал эту историю и впервые увидел Бэмби, была ни с чем не сравнима.
– Пойду успокою ее. Можешь проверить, все ли собаки готовы и хорошо ли выглядит их шерсть? Хочу, чтобы сегодня пристроили как можно больше хвостиков.
Она улыбается, уже шагая к собакам, ожидающим вычесывания.
– Сделаю!
Поиски Бэмби не занимают много времени. Ее перевели в укромный уголок в амбаре, подальше от шумного хаоса подготовки к благотворительному мероприятию. Шейла пытается выманить собаку из угла, в который та забилась, свернувшись калачиком. Заметив меня, девушка поднимается на ноги.
– Я перепробовала все. Вкусняшки, игрушки, воду. Даже оставила в покое на какое-то время, но она не перестает дрожать.
– Ничего страшного, в ее случае уровень тревожности куда выше обычного, – я даже думать не хочу о причинах; это лишь разбудит ненависть к прошлым хозяевам. Надеюсь, любого, кто с такой злобой относится к животным, переедет грузовик. – Будет здорово, если ты пойдешь к главным воротам и проследишь, чтобы ни одна собака не выбежала.
Сегодня разразится сумасшедший дом. Каждый волонтер отвечает за одну собаку, и все они будут на территории. Не хочу, чтобы хоть один пес упустил шанс найти любящую семью, но ради этого пришлось разыскать почти сотню желающих помочь, причем тех, на кого можно положиться.
У каждого волонтера будет собака на поводке, и я молю бога, чтобы все сработало как надо. У нас и раньше были удачные дни, но я никогда не устраивал настолько масштабных мероприятий. Надеюсь, парни сделают репосты, чтобы мы смогли собрать приличную толпу.
Как только Шейла выходит из амбара, Бэмби переводит взгляд на меня, и глаза слегка расширяются от узнавания. Я прикипел к этой собаке, и с каждым днем, пока люди отказываются брать глухого питомца, привязанность только крепнет.
Все ее тело дрожит, будто переживает землетрясение. Я медленно тянусь к ограде, и Бэмби следит за каждым движением, пока я бережно стягиваю оттуда плед.
Медленно, не вставая с пола амбара, подбираюсь к ней поближе, чтобы не напугать. Оказавшись рядом, аккуратно оборачиваю плед, укутывая ее словно в кокон. Иногда собакам – как и людям – нужно почувствовать что-то плотное вокруг тела, чтобы возникла иллюзия нежных объятий. Давление должно ее успокоить и дать чувство защищенности.
Я усаживаюсь прямо перед Бэмби, загораживая вид на снующих туда-сюда людей, и наши взгляды встречаются. Поднимаю руки, и она внимательно следит за жестами, когда я показываю: Умница.
В этом вся прелесть золотистых ретриверов – они умные. Настолько невероятно сообразительные, что, когда Бэмби попала в «Гавань», и я начал обучать ее базовым командам на языке жестов, та все схватила буквально за пару недель.
Когда дрожь немного утихает, медленно протягиваю руку и глажу ее. Из пасти вырывается тихое поскуливание, от которого сердце тает еще сильнее.
– Все хорошо, Бэмби. Все иногда нервничают, – шепчу я, прекрасно понимая, что она не слышит.
Мне больно от осознания того, что до нее не доходит похвала. Это лишь подчеркивает, как важно демонстрировать любовь через поступки и понимание.
Я устраиваюсь поудобнее, ложась на бок: прекрасно знаю, что придется довести ее до состояния полного расслабления, прежде чем вообще попытаюсь вывести к сотне других собак. Но я пришел подготовленным.
Я роюсь в ее вещах, которые попросил привезти из приюта, и когда пальцы нащупывают белую овечку «Лэмб Чоп», раздается глухой стук. Я расплываюсь в широкой улыбке: при виде любимой мягкой игрушки Бэмби начинает бить хвостом по полу. Она никуда без нее не ходит.
Не теряя ни секунды, Бэмби берет игрушку в зубы, снова ложится и не отрывает от меня глаз.
– Так лучше?
Она лишь моргает в ответ, но следит за мной зорко, как ястреб, и хочется верить, что Бэмби изучает мои губы, пытаясь понять слова. Я самостоятельно изучаю язык жестов, но не питаю особых иллюзий, что смогу научить ее чему-то большему, чем простейшие команды.
В заднем кармане вибрирует телефон. Достав его, я обнаруживаю, что в загоне уже двое встревоженных существ.
На экране высвечивается контакт мамы вместе с фотографией. Наверняка звонит, потому что увидела мои посты о сегодняшнем дне и убита горем из-за того, что ничего не сказал ни ей, ни отцу. С тяжелым вздохом я сбрасываю звонок, отправляя его на голосовую почту, и прячу мобильник обратно в джинсы.
Когда снова поднимаю голову, Бэмби смотрит на меня как-то слишком пристально.
– Территория без осуждения, – бормочу я.
Я говорю это, но не могу перестать себя корить. Знаю, мама этого не заслуживает. Знаю, что разбиваю ей сердце. Но я ведь только-только завязал с выпивкой, и последнее, что сейчас нужно – это пытаться смотреть матери в глаза и видеть ту бесконечную скорбь и депрессию, которые давят на нее из-за того, что я отнял Дрю.
Терапия по проживанию горя... вообще. Никуда. Не движется.
По правде говоря, я бросил ее после первого же сеанса.
Стоило мозгоправу слишком сильно и слишком быстро надавить на больное, как я сбежал. Хотя собрания анонимных алкоголиков посещать не перестал, поэтому прекрасно понимаю, что семья – это триггер для тех самых сильных эмоций, которые толкают меня к бутылке. Довелист столкнуться с мамой, к закату я был бы уже в стельку пьян, и не могу так поступить ни с собой, ни с командой, ни с животными. Сегодня я им нужен.
Подперев голову кулаком, я замечаю легкую дрожь, все еще сотрясающую тело Бэмби.
– Знаю, это ужасно, – впервые я признаюсь вслух. – Но чем дальше, тем сложнее смотреть в глаза. А вдруг они глядят на меня и видят лишь то, чего их лишил?
Бэмби моргает в ответ, не сводя глаз с моих губ. Когда я замолкаю, она тянется и лижет меня в нос, вырывая из груди раскатистый смех.
– Черт возьми, ты же все понимаешь, да?
Ее взгляд снова прикован к моим губам.
Выглянув через плечо, я обнаруживаю, что амбар опустел, животных давно увели, а мероприятие в самом разгаре. Воспользовавшись моментом, пододвигаюсь чуть ближе и шепчу:
– С нетерпением жду, когда ты кое с кем познакомишься. Думаю, она тебе безумно понравится.
Губы сами собой растягиваются в улыбке.
– Она другая, Бэмби. Ни капли не сомневаюсь, что ты сразу вычислишь ее в толпе. В Белле есть притяжение, которое невозможно игнорировать, и ты точно влюбишься в ее улыбку, – я чешу Бэмби за ушком, и уголок ее пасти приподнимается, когда я нахожу правильное место. – Она прекрасна как снаружи, так и внутри, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы Белла почувствовала хотя бы толику того, что я чувствую.
Бэмби лижет мою руку, выпрашивая новую порцию ласки.
– Но не удивляйся, если почувствуешь тревогу. Рядом с этой девушкой я нервничаю, как преступник в бегах. Еще никогда сердце не билось так бешено, как рядом с ней, – рассмеявшись, я падаю на спину и закидываю руку за голову. – Я по-королевски влип, Бэмби, – повернув голову набок, я шепчу: – Она словно лесной пожар. Пылающий огонек, который я не собираюсь тушить. Плевать, если сгорю, лишь бы быть рядом с ней.
Когда Бэмби, виляя хвостом и всем телом, наконец выбирается из угла и начинает вылизывать мне лицо, я сажусь, улыбаясь счастливой девочке.
– Вот и ты, красавица. Готова попытаться найти семью, которая заслужит твою любовь?
Она склоняет голову, заставляя меня ухмыльнуться.
Я жестами командую «сидеть» и показываю «умница», когда она выполняет просьбу. Поспешно достаю из приготовленной сумки шлейку-жилет и натягиваю на нее, надеясь, что та придаст Бэмби немного спокойствия, когда я выведу ее в хаос. Я протягиваю Лэмб Чоп; она забирает игрушку, виляя хвостом, пока я пристегиваю Бэмби к ярко-розовому поводку.
В последний раз показав жест «умница», я треплю ее за ушами и бормочу себе под нос:
– Давай найдем мою девочку, Бэмби.
