Текст книги "Переломный момент (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

Глава 43
Белла

Лайла: Взлетаем

Лайла: Не могу перестать плакать

Белла: Слава богу, ты первая это сказала

Белла: Я тоже не могу

Белла: Буду безумно скучать

Покрутив шеей из стороны в сторону, я сплетаю пальцы в замок и с силой тянусь вверх, с удивлением отмечая знакомую тянущую боль в пояснице. Такое случается только тогда, когда я с головой ухожу в какой-нибудь арт-проект и застываю в одной позе на несколько часов. Взглянув на экран телефона, я едва не роняю челюсть от того, сколько времени прошло.

Резко вскочив на ноги, я оглядываюсь в поисках Бэмби.

Может, стоит повесить на ошейник колокольчик, чтобы всегда знать, где она? Двор огромный, а если понадобится позвать ее обратно, все равно не услышит.

Но, выглянув за перила террасы, я замираю как вкопанная.

В саду, по колено в грязи, сидит Грейсон. Брови нахмурены, губы сжаты, спина блестит от пота. Он работает без футболки, несмотря на то, что на улице заметно похолодало. Бэмби преданно лежит рядом, глядя на него очаровательными щенячьими глазками.

Он занимается ландшафтным дизайном.

Сердце делает кульбит: Грейсон сдержал свою часть сделки, не нарушил обещание. Не понимаю, почему вообще забрасывал это дело, особенно сейчас, когда вижу, что в его теле нет ни капли напряжения.

Как и я во время рисования, он полностью поглощен процессом.

И внезапно меня словно прорывает.

Впервые за почти год вдохновение накрывает – мощно и стремительно.

Рука тянется к скетчбуку еще до того, как осознаю, что делаю. Пальцы сжимают карандаш, и в следующее мгновение он уже порхает по бумаге.

Я лишь изредка поднимаю глаза на ту самую парочку, что разбудила это желание.

Чувство покоя и безмятежности, окутавшее тело, вдребезги разбивается от пронзительного звона. Вздрогнув, я тянусь к телефону и отключаю таймер, который ставила для лазаньи в духовке.

И ведь казалось, я завела его от силы минут пять назад, а не сорок пять.

Повернувшись на стуле, я замираю: прислонившись к раздвижной стеклянной двери, стоит Грейсон. Волосы еще влажные после душа, а взгляд намертво прикован ко мне.

И давно он тут стоит?

Я не могу удержаться от констатации очевидного.

– Ты пялишься.

Его хриплый, грубоватый ответ разжигает пламя внизу живота.

– Не могу остановиться.

Вопреки моим ожиданиям, признание не сопровождается смущением. Напротив, его глаза впиваются так, словно Грейсон жадно впитывает каждую мельчайшую деталь момента.

Воспоминание о поцелуе на этой самой террасе вспыхивает в сознании, подливая масла в разгорающийся внутри огонь, и, судя по тому, как его зрачки слегка расширяются, не сомневаюсь: Грейсон вспоминает о том же.

Вот бы здесь оказался кто-нибудь еще, чтобы появился предлог поцеловать его.

Он приподнимает бровь, и на губах начинает играть понимающая ухмылка.

– Что-то подгорает, Огонек?

Охнув, я вскакиваю с места и пулей лечу на кухню. К тому моменту, когда натягиваю прихватки и вытаскиваю лазанью, она уже слегка покрылась хрустящей корочкой. Я быстро раскладываю еду по тарелкам.

– Надеюсь, одна из них для тебя, – тянет за спиной Грейсон.

– Приглашали меня или нет, но я слишком голодна, чтобы ждать возвращения домой, – заявляю я, доставая из холодильника салат. – Рисовала с самого утра, как приехала, даже не поднимая головы. К сожалению, когда я в потоке, организм забывает подавать сигналы о потребностях.

Грейсон гладит Бэмби и, не поднимая головы, как бы невзначай бросает:

– Возможно, стоит заставлять тебя рисовать каждый день, если это гарантирует, что будешь со мной ужинать.

Огибая кухонный островок, я едва не спотыкаюсь. От Грейсона ничего не утаишь.

Выпрямившись, он вторгается в мое личное пространство и забирает тарелки; пальцы слегка задевают мои, и от этого прикосновения по телу проносится электрический разряд.

– Позволь мне.

Я замираю, глядя, как он выходит на террасу, а Бэмби семенит следом – естественно, она же золотистый ретривер. Как только на горизонте появляется еда, преданность принадлежит только ей.

Но в Грейсоне что-то неуловимо изменилось. Он стал более...

Знать бы еще, как это назвать. «Резкий» – не то слово. Может, напористый?

– Казалось, ты говорила, что умираешь с голоду? – доносится голос с улицы.

Фыркнув, я появляюсь на террасе секунду спустя.

– Кто-то сегодня нетерпелив?

– Напротив, я очень терпеливый мужчина.

Усевшись напротив, я беру в руки вилку.

– Говоришь загадками, Кроуфорд, – я звонко смеюсь. – Если бы не знала наверняка, решила бы, что ты надышался испарениями от мульчи.

Грейсон закатывает глаза, отправляя в рот гигантские порции лазаньи. Пока я делаю первый скромный укус, он уже успевает умять половину тарелки. Никто не ест так, как этот парень. Грейсону как спортсмену требуется топливо, но знать об этом в теории и наблюдать воочию – две совершенно разные вещи.

Вытерев рот салфеткой, он откидывается на спинку стула.

– На следующей неделе домашняя игра. Сможешь прийти?

Этот вопрос заставляет меня притормозить.

– Конечно. Это же часть договора.

На скуле Грейсона дергается желвак.

Бэмби кладет морду мне на колени, оставляя тонкий след слюны, но даже это не может отвлечь от ее жалостливого, умоляющего взгляда.

– Только один, – шепчу я, подкидывая на пол листик салата. Но по тому, как она обнюхивает зелень, нехотя съедает ее, а затем переводит бровки-точки на мою тарелку, становится ясно: Бэмби-то рассчитывала на лазанью.

– Стоит сходить на еще одно свидание, – внезапно заявляет Грейсон, и я давлюсь куском, который как раз жевала.

Когда я наконец-то могу дышать, а злополучная лазанья находит правильный путь, я делаю большой глоток воды, не отрывая глаз от Грейсона. В его взгляде пляшут смешинки.

– Вижу, не я один склонен давиться, – поддразнивает он.

– Я хотя бы попыталась спасти! А ты просто сидел как истукан и ухмылялся!

Грейсон запрокидывает голову и хохочет так, что на шее проступают вены.

Нахмурившись, я огрызаюсь:

– И что смешного? Хочешь, чтобы я подавилась и умерла?

Он сотрясается от смеха, пока наконец не поднимает взгляд.

– Господи, нет, Белла, – он цокает. – Если хочешь знать правду: встань я и прикоснись к тебе, уже не смог бы остановиться. Решил, что при таком раскладе тебе больше понравится, если я останусь на месте.

Мои губы приоткрываются.

Он что...?

Грейсон даже не краснеет. Откуда вообще взялась эта черта?

Он продолжает как ни в чем не бывало, словно собственное признание ничуть его не смутило.

– Позволь сводить тебя на свидание на следующей неделе, когда будут два выходных, – он подмигивает. – Исключительно ради уговора, конечно же. Это ведь часть сделки, верно? Мне полагается одно свидание в неделю, а с предыдущего прошла уже почти целая.

– П-полагается, – заикаюсь я, задаваясь вопросом, какая муха укусила Грейсона Кроуфорда, и в то же время осознавая, что мне это чертовски нравится.

Словно тот поцелуй выбил из него стеснительного парня, и теперь передо мной сидит дерзкий, самоуверенный хоккеист, который четко знает, чего хочет. По-хорошему, меня это должно было бы насторожить, но вместо этого чувствую, как внизу живота сворачивается тугой узел желания.

Если Грейсон продолжит в том же духе, к концу вечера мои губы точно окажутся на его.

Грейсон встает, подхватывает пустую тарелку – и когда только успел все съесть, параллельно заставляя мой желудок совершать кульбиты? – и нависает надо мной. Наклонившись, проводит губами по моему уху, вызывая по телу волну мурашек.

– Нам нужно многое наверстать, Огонек.

Прежде чем успеваю вымолвить хоть слово, он разворачивается и уходит на кухню, оставляя сидеть задыхающуюся, возбужденную и готовую на него наброситься.

Не дав себе шанса передумать, вскакиваю и несусь следом.

– Грейсон, я...

Слова застревают в горле: Грейсон стоит перед доской-календарем, до побеления костяшек сжимая тарелку в руках. Все тело натянуто от напряжения. Кажется, дотронься я до него – почувствую под пальцами камень.

– Грейсон, ты в порядке? – шепчу я; новообретенная решимость тает без следа при виде этой картины.

Он не слышит.

Даже не вздрагивает.

Кажется, вообще перестал дышать.

Я медленно делаю шаг навстречу; его взгляд, холодный и жесткий, как сталь, намертво прикован к календарю. Я осторожно забираю тарелку, и, на удивление, Грейсон не сопротивляется. Быстро сунув ее в раковину, оборачиваюсь, чтобы спросить, что случилось, но натыкаюсь на ледяную маску, скрывающую его лицо.

Это зрелище выбивает почву из-под ног.

Мужчина, который краснеет при малейшем флирте, холоден как лед, а выражение его лица абсолютно непроницаемо.

Грейсон прочищает горло, и то, насколько тихо звучит голос по контрасту с каменным напряжением тела, пугает до дрожи.

– Мне что-то нездоровится. Пойду лягу спать.

Удивленно моргая, я делаю шаг назад.

– Х-хорошо, я могу...

– Можешь потусоваться с Бэмби, если хочешь. Увидимся на следующей неделе.

Голова идет кругом, когда он проходит мимо, не удостоив ни меня, ни собаку даже мимолетным взглядом. Тяжелые шаги гулким эхом разносятся по дому, пока Грейсон поднимается на второй этаж.

На следующей неделе?

Я же завтра работаю.

Я оборачиваюсь к доске, испытывая дикое желание заорать. Что, мать твою, там написано, от чего этот мужчина в одночасье превратился в собственную тень? Что могло безжалостно уничтожить того дурашливого, флиртующего парня, который, вне всяких сомнений, готовился меня поцеловать?

Бэмби смотрит ему вслед и тихо поскуливает.

Значит, я не единственная, кто это чувствует.

Что-то не так.

Грейсон на два дня уходит в глухую оборону.

Никаких сообщений.

Никаких звонков.

Никаких писем.

Ничего.

А когда приезжаю к нему домой, чтобы проверить, как дела с Бэмби, обнаруживаю, что Грейсон сменил код на воротах, тем самым закрыв доступ не только в дом, но и в свою жизнь.

Глава 44
Белла

Белла: Ты сменил код?

Белла: Грейсон, пожалуйста, поговори со мной. Скажи, что случилось?

Белла: Сообщи хотя бы, все ли в порядке с Бэмби?

Белла: Грейсон, умоляю

Сердце колотится как сумасшедшее, во рту пересохло, а пальцы, вцепившиеся в руль, крупно дрожат.

От Грейсона нет вестей уже больше двух суток.

Последний разговор на кухне я прокручивала в голове добрую тысячу раз. Дошло даже до того, что написала его агенту – спросить, не уволили ли меня. Та ответила лаконично: «Надеюсь, что нет».

Когда попыталась ввести код на воротах дома и система выдала ошибку, меня словно под дых ударили. Последний раз такое удушье и ком в горле я чувствовала, когда маме диагностировали рак яичников.

Я молила Бога, чтобы гнетущее чувство больше никогда не возвращалось, но новый узел в желудке завязался еще два мучительных дня назад.

Я точно знаю: стряслась какая-то беда, и уверена на все сто, что дело вовсе не во мне.

Считайте сумасшедшей, неисправимой оптимисткой, психопаткой – плевать. Меня волнует лишь одно: он ни с кем не выходит на связь. Киран, когда я позвонила, лыка не вязал – был слишком пьян, чтобы чем-то помочь, – а на часах уже без малого два часа ночи.

Меня не покидает предчувствие чего-то ужасного. Интуиция кричит, и если ради этого придется перелезть через забор – что ж, я перелезу. Грейсон однажды сделал ради меня то же самое, так что пришла пора вернуть должок.

Машина с визгом тормозит перед массивными железными воротами. Заперев ее, я обреченно бормочу под нос:

– Ну, была не была.

Просунув левую ногу между железными прутьями, упираюсь носком в перекладину: теперь ступня находится гораздо выше бедра. Обхватив руками кованые элементы высоко над головой, я стискиваю зубы и подтягиваюсь.

И в ту же секунду мысленно проклинаю себя за то, что когда-то забросила пилатес. Переваливаясь через верхний край ворот, я уже тяжело, со свистом дышу. Когда сажусь верхом на верхнюю балку, ноги начинают дрожать не на шутку, и я резко поднимаю голову к небу.

– Не смотри вниз. Только не смотри вниз. Не. Смотри. Вниз, – твержу я как заклинание.

Но, словно заправская мазохистка, все равно опускаю глаза.

С губ срывается писк, и я зажмуриваюсь из последних сил.

– Сказала же: не смотри! – ругаю я саму себя.

Стиснув зубы, я полагаюсь на интуицию – мозг, очевидно, считает, что спускаться лучше с закрытыми глазами. Я намертво вцепляюсь в верхнюю перекладину, но стоит перекинуть ногу на другую сторону в поисках опоры, как ладони мгновенно покрываются испариной. Ступня беспомощно болтается в холодном ночном воздухе, не находя под собой ничего, кроме пустоты.

Внезапный собачий лай заставляет меня распахнуть глаза.

Мир словно замирает. Ветер стихает, деревья перестают шелестеть, и даже сверчки умолкают.

Впрочем, тишина длится недолго.

Тишину разрывает яростный, заливистый лай, от которого сердце уходит в пятки.

– Бэмби, я иду! – кричу я, хотя толку от этого мало: сквозь толстые стены она ни за что не услышит.

Пересилив себя, я бросаю взгляд вниз и осторожно перебираю руками по железным прутьям, пока наконец не нащупываю носками заветную перекладину, и от этого ощущения меня затапливает волна облегчения. Спрыгнув с оставшейся высоты, я чувствую, как острая боль прошивает голени, но быстро восстанавливаю равновесие и бросаюсь вперед под непрекращающийся, истеричный лай Бэмби.

Если мерзавец бросил ее одну на несколько дней, я ему так врежу, что...

Деревья расступаются, и в блеклом свете уличного фонаря я замечаю силуэт – человека сильно шатает из стороны в сторону. Я замираю как вкопанная ровно в тот миг, когда незнакомец окончательно теряет равновесие: грузная, массивная фигура рушится на каменную дорожку с таким грохотом, будто с горы скатился огромный валун.

Бэмби беснуется за стеклянной боковой панелью входной двери; ее полные ужаса глаза смотрят на меня с такой тоской, что все внутри сжимается, а сама она без умолку лает на лежащего.

– Слы-ы-шь, дверь, вообще-то это мо-о-й дом, – заплетающимся языком выговаривает силуэт.

Требуется пара секунд, чтобы голос дошел до сознания. Чтобы картинка наконец сложилась.

Это Грейсон, беспомощно барахтающийся на земле.

В стельку пьяный.

– Да что тут, черт возьми, происходит? – вырывается у меня.

Услышав резкий голос, он тяжело приподнимает голову. Мутные голубые глаза, уставившиеся на меня, кажутся воспаленными, мешки под ними глубокие и опухшие, а нос горит ярко-красным цветом, прямо как у олененка Рудольфа.

Я знаю, что на улице мороз. Сама чувствую, как ледяной ветер пробирает до костей сквозь несколько слоев одежды, но краснота вокруг его глаз совсем не от алкоголя.

Грейсон плакал.

От горького открытия остатки злости, еще секунду назад бурлившей в венах, мгновенно испаряются.

Я приближаюсь к нему медленно и осторожно, будто к перепуганному зверьку, застрявшему посреди оживленного шоссе, пока он пытается сфокусировать на мне отяжелевший взгляд.

Сердце разрывается от боли. Ведь у него все так хорошо шло. Вот-вот должен был отпраздновать два месяца завязки.

Опустившись на колени, я ловлю его грустную, кривую, затуманенную слезами улыбку.

– Я знаю тебя. Ты... мо-о-оя.

Я лишь качаю головой, поражаясь его упрямству.

– За что? – тихо спрашиваю я. – За что ты так с собой, Грейсон?

Учитывая его состояние, на внятный ответ не рассчитываю, а потому вздрагиваю, когда Грейсон заплетающимся языком бормочет:

– Дата. Очень, ну о-о-очень важная дата.

Я хмурюсь так сильно, что, клянусь, вижу собственные брови.

– Какая дата?

Он икает.

– Я забыл... – снова икает, – о дне рождения брата.

Сердце на миг перестает биться.

Грейсон поднимает указательный палец перед моим лицом.

– Покойного брата, между прочим, – раздается очередная икота. – Я никогда не хотел, – он тычет мне пальцем в нос, – видеть такое выражение на твоем лице. Хотел единолично владеть прекрасным взглядом, без примеси жалости.

Грейсон и не подозревает, что я узнала о его брате еще пару недель назад на хоккейном матче.

– Грейсон, я тебя не жалею, – шепчу я, перебирая пальцами растрепанные волосы. – У меня сердце разрывается, но с жалостью тут и не пахнет.

Услышав это, он хмурится.

– А почему разрывается?

Понимая, что Грейсон слишком пьян и наутро ничего не вспомнит, я шепчу:

– Потому что мне больно видеть, как ты страдаешь.

Он горько усмехается, и от следующих слов сердце трещит по швам.

– Но я всегда страдаю.

Бэмби жалобно скулит, возвращая меня к реальности. Задвинув эмоции поглубже, я принимаю на себя роль человека, который Грейсону необходим, – и вовсе не влюбленной ассистентки, готовой рассыпаться на куски от щемящей боли в его глазах.

– Тебя кто-нибудь видел? – тихо спрашиваю я.

Грейсон поджимает губы, прищурившись.

– С хоккейными зайками я не пил, если ты об этом, – он тяжело вздыхает. – Мне никто не нравится, кроме тебя, Огонек.

Я отчетливо осознаю, как непросто будет совладать с ним в таком состоянии, и параллельно изо всех сил стараюсь унять порхающих в животе бабочек. Он произнес это с такой обреченностью, будто смирился: до конца своих дней никого больше не сможет полюбить.

Позже я смогу прошерстить интернет и разузнать, попался ли Грейсон кому-то на глаза с алкоголем или зализывал раны в полном одиночестве, искренне надеясь на второе, ведь на кону стоит место в команде. Я завожу руки ему под мышки и сдавленно кряхчу, пытаясь поднять махину на ноги.

– Ну же, здоровяк, подъем. Бэмби дома места себе не находит, нужно показать, что ты в порядке.

Он пьяно ухмыляется.

– Считаешь меня большим?

– Сейчас важнее совсем другое, Грейсон.

Он громко фыркает губами.

– А мне ка-а-ажется, что очень даже важно.

– Хочешь сказать, размер твоего члена важнее Бэмби?

Кое-как нащупав ногами опору, Грейсон поднимается и наваливается на меня всем весом.

– Ну, если посмотреть под таким углом, тогда нет.

Пока мы медленно ковыляем к двери – Грейсон глуповато улыбается, глядя на меня сверху вниз, а я надсадно кряхчу под его тяжестью, – удается тяжело выдохнуть.

– Ты что, оставил Бэмби одну на целых два дня?

Он резко выпрямляется, заставляя меня внезапно остановиться.

– Нет! Я видел ее всего несколько часов назад. Никогда бы так не поступил, слышишь, никогда.

Вопреки заплетающемуся языку и неспособности устоять на месте, в голосе Грейсона звучит такой искренний ужас, что тревога бесследно улетучивается.

– Ладно, я тебе верю.

Его плечи безвольно опускаются.

– Она издергалась, но все равно лизала мне лицо, пыталась помешать пить, – он хмурится в ее сторону, но выходит из рук вон плохо. – Слишком уж умная.

Доставая из кармана ключ, я коротко усмехаюсь.

– Умница, Бэмби.

– Пф-ф. Если бы угробила кого-то из родных, тебе бы тоже не хотелось, чтобы кто-то вставал между вами с выпивкой.

От путаной тирады я цепенею, так и не донеся руку с ключом до замочной скважины.

Грейсон только что сказал, что убил брата?

Глубоко вздохнув, чтобы вернуть самообладание, я вставляю ключ в замок. Он продолжает что-то лепетать, но голос звучит словно из-под воды: слова окончательно сливаются в неразличимый гул, и я перестаю хоть что-то понимать.

Стоит входной двери открыться, как Бэмби тут же бросается к нему.

– Девочка моя! – радостно восклицает Грейсон, чей голос мгновенно теплеет вопреки недавнему пьяному признанию.

Я не тороплю его подниматься по лестнице: пусть побудет с собакой, да и мне необходима передышка, чтобы взять себя в руки. Похоже, именно в этом кроется истинная причина того, почему Грейсон больше года назад сорвался и пустился во все тяжкие.

Бэмби, слишком уж сообразительная для обычной собаки, начинает тыкаться носом Грейсону в ноги, направляя к лестнице и подгоняя, словно послушную овечку. Хриплый, низкий смех Грейсона эхом разносится по дому, и, вопреки гнетущей атмосфере, которую сам он даже не замечает, смех заставляет сердце радостно встрепенуться.

Мягко положив ладонь на спину, я подталкиваю его вперед.

– Ну же, пойдем, пора уложить тебя в постель.

– Ладно, я официально даю добро, – объявляет он. – Пользуйся мной, Огонек. Я отчаянно жаждал твоих прикосновений!

Я изо всех сил сдерживаю смех, сосредоточившись исключительно на том, чтобы Грейсон не полетел с лестницы и не сломал себе шею.

– Ты отправишься спать, а я спущусь вниз.

Я умалчиваю о том, что, скорее всего, устроюсь в угловом кресле прямо в спальне: слишком страшно оставлять его одного. Что, если перевернется на спину и захлебнется собственной рвотой?

Он тяжело вздыхает.

– Я так и думал, – Грейсон икает, пытаясь развернуться, и глаза испуганно округляются, когда теряет равновесие и заваливается назад. Ничуть не смутившись тем, что приземлился прямиком на пятую точку, он смотрит на меня снизу вверх сквозь густые черные ресницы самыми тоскливыми голубыми глазами, какие только доводилось видеть. – Можешь остаться со мной? – едва слышно шепчет он. – Перед глазами по-прежнему стоит его тело.

Осколок, засевший в сердце, раскалывает его до основания, отзываясь во всем теле волнами пронзительной боли за мужчину, рушащегося прямо у меня на глазах.

Пригнувшись, чтобы заглянуть ему в глаза, я шепчу:

– Останусь так надолго, насколько нужно, но давай уложим тебя в постель, хорошо?

Грейсон лихорадочно кивает.

– Я сделаю все, что угодно, только не уходи.

Я снова помогаю ему подняться, мысленно благодаря судьбу за то, что до спальни мы добираемся без происшествий.

Грейсон не медлит ни секунды. Он прямо в одежде валится ничком на покрывало. Я даже не пытаюсь его переодеть или затащить под одеяло: просто стягиваю кроссовки, нахожу в шкафу плед и бережно накрываю.

Ничуть не удивляет, что его глаза закрыты, а дыхание выровнялось и замедлилось. Я просто рада, что Грейсон лежит на животе, повернув голову набок.

Избавившись от пристального взгляда, я позволяю себе на миг замереть, впитывая каждую его черту. Позволяю разуму наконец осознать: Грейсон здесь, в безопасности. Тревога и стресс, сжигавшие меня дотла, постепенно отступают, оставляя после себя лишь изнуряющую, до ломоты в костях, усталость.

Вот только я знаю, что уснуть не удастся.

Я до смерти боялась, что с ним что-то случилось. Страх никогда больше не увидеть Грейсона оказался настолько жутким, что именно он открыл глаза на то, как дорог мне этот человек. На то, что, вопреки всем стараниям держать сердце под замком, оно все же выскользнуло из клетки и бросилось прямиком к нему.

Когда я зарываю пальцы в растрепанные каштановые волосы, в глазах начинает щипать. Сделав резкий вдох, чтобы совладать с нахлынувшими чувствами, я уже собираюсь отойти, как вдруг Грейсон резко протягивает руку. Не открывая глаз, он едва слышно произносит:

– Это пройдет?

– Что именно?

Теперь Грейсон распахивает глаза, и от бездонной пучины отчаяния во взгляде у меня перехватывает дыхание.

– Боль. Она когда-нибудь пройдет?

Я опускаюсь на колени возле кровати и поджимаю губы, пытаясь выиграть время. Признаться честно, сама не знаю ответа. Больше всего на свете я боюсь одного: если мамы не станет, во мне останется настолько огромная зияющая рана, что ее уже никогда не залечить.

Но Грейсону об этом знать ни к чему.

– Твоя любовь к брату настолько огромная и прекрасная, Грейсон, что, кажется, всегда будешь нести ее в себе, – палец очерчивает его резкую линию челюсти, и вечерняя щетина слегка щекочет кожу. – Ты будешь чувствовать тоску, но боль утихнет, и со временем, хочется верить, сможешь возвращаться к счастливым воспоминаниям о нем и бережно хранить их, – я подаюсь вперед, ведомая сердцем, которое умоляет унять его страдания. Набравшись смелости от мысли, что утром Грейсон ничего не вспомнит, я оставляю на его лбу невесомый поцелуй и шепчу: – В один прекрасный день проснешься и поймешь, что она больше не парализует тебя, что превратилась в фантомную боль, с которой вполне можно жить.

В его глазах закипают слезы.

– Но как жить дальше, если сам лишил его жизни? Как двигаться вперед, когда руки в его крови? – на последнем слове голос срывается, и по щеке скатывается слеза. Не успеваю я ответить, как у Грейсона предательски вздрагивает губа, и он сквозь силу признается: – Лучше бы на его месте оказался я. Лучше бы в тот день погиб я, а не он. Самому кажется, будто меня больше нет, но мир продолжает мчаться, а я просто не знаю, как его остановить.

Из-за нахлынувших слез я почти ничего не вижу.

– Не говори так, Грейсон. Пожалуйста, не говори, – умоляю я.

– Но ведь так оно и есть, – тихо произносит он. – Следовало погибнуть в тот день. «Ходячее чудо» – так меня называли... но остаться в живых без него – моя истинная кара.

– Никто не заслуживает смерти, и твое спасение – вовсе не кара, – горячо возражаю я. – Будь твой брат здесь, он бы согласился.

– В том-то и дело, Огонек. Его нет.

С этими словами Грейсон прикрывает глаза и, пока по щекам катятся слезы, погружается в тяжелый сон.

Мне нужно узнать, что произошло. Обязательно понять, почему Грейсон несет в себе такое неподъемное чувство вины.

Прежде чем успею отговорить себя, я присаживаюсь на стул в углу и достаю телефон.

Поиск

Вопрос: Гибель брата Грейсона Кроуфорда