Текст книги "Переломный момент (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Глава 20
Белла

Лайла: О-о-о, зайки всполошились!

Лайла: А-А-А-А!

Лайла: Вы чертовски мило смотритесь вместе!

Лайла: Боже, умоляю, подтверди: это правда, что вас застукали за поцелуями в фотокабинке?!

Я сгораю от стыда. Просто места себе не нахожу от позора.

Следовало бы почувствовать отвращение, застыть в изумлении и соскочить с его колен, но я этого не сделала. Более того – не смогла. Ощущала его возбуждение, чувствовала, насколько член напряжен и тверд, и все равно не двинулась с места. Так и сидела, и, как ни странно, ни капли этого не стыжусь. По крайней мере, не совсем.

На самом деле не по себе от другого: я ведь хотела его поцеловать. Больше всего на свете хотелось впиться в его губы и оседлать. Первое же свидание – а тело уже вовсю пытается нарушить главное правило уговора.

Физическая близость строго по необходимости.

Рядом не было ни души, способной это увидеть. Мы вовсе не обязаны были убеждать его товарищей по команде или прессу в том, что встречаемся. Все это был чистейший эгоизм. Боже, Грейсон, небось, думает, что я ничем не лучше девиц, бегающих за ним по пятам.

Нельзя позволить такому повториться.

Когда мы наедине, нужно держаться друг от друга как можно дальше, чтобы треклятое либидо снова не взяло верх над рассудком.

– Белла, ты готова?

Я так глубоко погрязла в раздумьях, что совершенно не смотрела, куда направляется Грейсон. Задрав голову, я с ужасом осознаю: мы стоим в очереди на колесо обозрения. Нет, даже не в очереди – уже заходим в кабинку.

Вот тебе и «держаться как можно дальше».

Сотрудник нетерпеливо на меня поглядывает.

– Высоты боитесь?

Я сдуру ляпаю правду.

– Нет.

– Отлично, тогда залезайте, – усмехается он.

Грейсон заводит меня в кабинку; он такой здоровый, что занимает почти все сиденье, и наши ноги невольно соприкасаются.

В небе нет никого, перед кем стоило бы разыгрывать спектакль, а мы уже умудрились втиснуться в очередное тесное пространство. Неудивительно, что тело мгновенно откликается: по рукам бегут мурашки от одного лишь тепла, исходящего от его мощных мускулистых бедер.

Я пропала.

Грейсон опускает засов, задевая рукой мое предплечье. От этого мужчины веет жаром, словно от печи: кажется, даже температура тела прекрасно осознает, насколько он чертовски хорош собой.

– Прости за произошедшее, – хрипло произносит он, когда колесо обозрения начинает движение.

– За что именно?

Грейсон потирает затылок, упорно избегая моего взгляда.

Неужели смущен?

– Да за все сразу? – в голосе звучит скорее вопрос, чем утверждение. – За тех девиц, за фотокабинку... Прости, что заставил тебя чувствовать себя не в своей тарелке.

Сердце тает от того, насколько искренне он просит прощения. А ведь Грейсон и понятия не имеет: я сама не своя вовсе не из-за обиды, а из-за того, как сильно понравилось ощущать его эрекцию задницей.

– Все в порядке, Грейсон, – я сжимаю его руку, изо всех сил стараясь игнорировать электрический разряд, прошивающий насквозь от прикосновения. Он резко поднимает голову, будто тоже его почувствовав. – Правда, все хорошо. Мне совсем не хотелось с ними общаться, так что кабинка стала лучшим выходом.

Напряжение в его теле спадает, но не до конца. На губах Грейсона играет едва заметная улыбка.

– Вернемся к вопросам?

Я фыркаю.

– Ладно, вернемся, – соглашаюсь я.

Чем дальше мы уходим от воспоминаний о том, как я практически терлась задом о его стояк, тем лучше. Боже, вела себя как кошка во время течки. У меня даже овуляции сейчас нет, а этот мужчина заставляет выставлять себя полной дурой.

– Каков твой следующий шаг после работы?

– В каком смысле?

Он пожимает плечами.

– Ты ведь не собираешься вечно ходить в ассистентках. Есть какие-то цели? Хочешь вернуться в корпоративный дизайн?

– Боже упаси, – выпаливаю я слишком поспешно. Даже не успела обдумать ответ, но, полагаю, раз сама мысль о возвращении на прежнее место вызывает такой ужас, то это и есть истинный ответ.

Должно быть, Грейсон что-то замечает по моему лицу, потому что перефразирует вопрос.

– Если бы перед тобой не было никаких преград, совсем никаких, чем бы занялась?

Рисованием. Ответ всплывает в голове так стремительно, что я едва не вздрагиваю.

Прежде чем успеваю взять себя в руки, на губах появляется слабая улыбка.

– Я бы рисовала. Живопись тоже люблю, но в графике есть нечто такое, что мне гораздо ближе.

Он облизывает губы.

– Каковы шансы увидеть твои работы?

Усмехнувшись, я перевожу взгляд на горизонт.

– Ни единого.

Колесо продолжает ползти вверх, вознося нас к самой вершине, пока внезапно не замирает, давая тем, кто внизу, выйти. Появляется возможность всласть насладиться видом.

Денвер мерцает, точно яркая звезда в россыпи огней центра. Редкие искорки теплятся чуть дальше – там, в пригороде, люди предпочли жить поближе к горам, как и Грейсон. А следом за ними начинается тьма. Бескрайняя, непроглядная чернота, в которой, я знаю, скрываются горные хребты.

Грейсон возвращает меня в реальность, задевая плечом, когда колесо снова трогается с места.

– Ты, значит, художница, боящаяся показывать свои работы?

Я качаю головой.

– Нет, я бы показала, если бы могла.

Он озадаченно хмурится.

– Если бы могла?

Я лишь пожимаю плечами. Как бы хотелось оттянуть момент, а лучше – отмотать время вспять и вовсе избежать вопроса, который завел в эти дебри, но возможности такой нет. Приходится признаваться.

– Я больше года не рисовала, – все, что создала раньше, заперто в сундуке на складе и покрывается пылью.

– Почему бросила?

Вопрос задевает за живое, бередя рану, которую предпочла бы замуровать поглубже. Я подмигиваю Грейсону, пытаясь вернуть беседе былую легкость.

– А это уже второй вопрос.

Я с благодарностью замечаю, что сеанс на колесе обозрения подходит к концу. По крайней мере, меня больше не беспокоит взбушевавшееся либидо. Чтобы сменить тему, я выпаливаю:

– Почему именно я?

– Почему ты? – эхом отзывается он.

Я прикусываю щеку.

– Именно. Полагаю, Люси предлагала и других кандидаток для соглашения, но прошла целая неделя, прежде чем я согласилась, а ты так никого и не нашел.

Грейсон напрягается, и по щекам разливается румянец. Я никогда ему не признаюсь, но это самая очаровательная черта. Обычно мужчин трудно прочесть, и Грейсон, конечно, тоже порой ставит в тупик, но есть нечто особенное в том, когда у человека все написано на лице.

Он неловко ведет плечом.

– Не знаю.

Я шутливо толкаю его плечом и улыбаюсь. Слишком уж нравится заставлять Грейсона нервничать.

– Нет, знаешь.

Уголок его губ дергается.

– Твоя правда, – сдавшись, он с тяжелым вздохом потирает переносицу. – Ты действительно хочешь знать?

Я киваю.

На челюсти перекатываются желваки, и он отводит взгляд.

– Потому что от мысли, что придется проводить с кем-то время, не говоря уже о близости, становится... не знаю. Не понимаю, как это описать, но только рядом с тобой эта идея не вызывает отторжения.

В груди что-то надламывается: огромный пласт брони рушится, не выдержав натиска его абсолютной искренности.

– Я понимаю, ситуация довольно неловкая, – произносит он, – но благодарен тому, что заставило тебя передумать. Ни с кем другим я бы на подобное не пошел.

Я шумно сглатываю, когда Грейсон наконец поворачивается. В глубине синих глаз плещется такая неприкрытая, болезненная беззащитность, что перехватывает дыхание.

Потребуется вся выдержка, чтобы не влюбиться в этого мужчину. И остатки благоразумия, чтобы не забывать: все происходящее между нами – фикция.

Глава 21
Белла

Мама: Время признаний

Мама: Помнишь, как в старшей школе тебя поймали на прогулах?

Белла: Меня посадили под домашний арест на две недели

Белла: И я пропустила первое свидание со своей первой любовью, который из-за этого начал встречаться с Бьянкой

Белла: Такое сложно забыть

Мама: Ну, я продлила арест, потому что подслушала в супермаркете, как Джереми хвастался друзьям, что пытается сходить на как можно большее количество свиданий, чтобы выставлять девушкам оценки в общей тетрадке

Белла: ТЫ ЗНАЛА ПРО КНИГУ ТРОФЕЕВ?

Мама: Отвратительное название

Белла: Это они его так назвали, не я. И согласна, было мерзко, когда фотки оттуда слили в сеть

Мама: Да, я знала. Не хотела, чтобы ты тоже оказалась на страницах, поэтому и продлила наказание

Белла: Мой ангел-хранитель

Мама: Всегда и навечно

У нас совершенно не было времени, чтобы привыкнуть друг к другу. Времени на то, чтобы прощупать границы физического контакта. С изматывающим предсезонным графиком Грейсона времени не оставалось вообще ни на что. Именно поэтому, когда Лайла присылает очередное ободряющее сообщение, руки дрожат, а буквы расплываются на экране.

Как бы хотелось, чтобы она пошла со мной. Когда подруга позвонила сказать, что прикована к постели из-за очередного обострения волчанки, я ничем не выдала разочарования, но сейчас отчаянно желаю, чтобы она была рядом, потому что нервничаю просто до одури.

Меня не просто бросили на глубину уговора – меня словно швырнули прямиком в логово льва.

Грейсон попытался подготовить меня как мог. Позвонил рано утром и в деталях расписал, как все пройдет. Проход через охрану; билеты у самого бортика, которые нужно забрать – я сама предпочла этот вариант, лишь бы меня не бросили на растерзание акулам в ложе для жен и девушек этажом выше. Он также предупреждал, насколько шумной и хаотичной может быть игра. И все же, забирая билет из рук кассирши, я чувствую себя не в своей тарелке.

На вечер поставлено слишком многое – не только для Грейсона, но и для меня. Мы должны заставить всех поверить, что именно я помогла его миру снова встать с головы на ноги. Если не справлюсь, то боюсь потерять деньги, так необходимые для лечения мамы.

За последние пять дней она стала еще более хрупкой. Никогда не видела, чтобы человек угасал настолько стремительно.

Телефон в ладони коротко вибрирует, словно Грейсон способен услышать мои панические мысли.

Грейсон: Все будет хорошо

Белла: А если никто не поверит?

Я смотрю на билет, следуя по указателям к месту, слишком взволнованная, чтобы хоть что-то проглотить, хотя запах попкорна манит. Но я знаю: еда не полезет в горло. Меня еще больше затошнит. Приходит новое сообщение.

Скриншот из чата «Ледяные Ястребы»

Я замираю как вкопанная, не в силах подавить смех. К счастью, арена забита пьющими и орущими людьми, а из динамиков ревет музыка, поэтому никто не обращает внимания на то, как я продолжаю по-идиотски хихикать, глядя в экран.

Грейсон: Они уже тебя обожают

Белла: Тейлор Свифт? Опять шпионил за мной через камеру?

Грейсон: Ты пожалуешься в отдел кадров, если я скажу «да»?

Белла: Смотря кто у нас отдел кадров

Грейсон: Технически ты

Белла: Разве тебе не нужно быть в другом месте? Ну, не знаю, например, на матче перед тысячами зрителей?

Грейсон: Уже от меня устала?

Белла: Тебя и пятнадцати субличностей?

Грейсон: Жестоко. Я бы сказал, их скорее две

Белла: И какие же?

Грейсон: Меня частенько называют золотистым ретривером

Белла: Похоже на то

Белла: А вторая?

Грейсон: Придется меня задобрить, чтобы разблокировать вторую

К моменту, когда захожу на саму ледовую арену, уже сводит скулы от улыбки. Я рада его сообщениям; рой пчел, панически метавшийся под кожей, успокоился и теперь лишь глухо жужжит. Волнение не исчезло, но еще никому не удавалось так быстро привести меня в чувство в моменты нервного напряжения.

Дыхание вырывается изо рта облачками пара; холод арены пробирает до костей, заставляя плотнее кутаться в объемное худи. Пальцы инстинктивно отстукивают по бедру ритм на три счета, пока я спускаюсь по рядам все ниже, ниже... и ниже. Я в шоке от того, насколько близко расположены места. Помню, Грейсон говорил про первый ряд у бортика, но я и подумать не могла...

Резко затормозив в проходе, я бормочу извинения человеку, который налетает на меня со спины.

Стоит плюхнуться в кресло, как секундное облегчение сменяется настоящим ураганом паники: в голове проносятся сотни вариантов того, как все может пойти наперекосяк.

Будут ли его товарищи по команде задавать вопросы прямо через бортик?

Станут ли люди на меня пялиться?

Они вообще знают, что я здесь сижу?

А Грейсон?

Вдруг начнут обсуждать меня, не подозревая, что все слышу?

– Белла? – тоненький женский голосок отвлекает от мыслей.

Соседнее кресло занимает блондинка с приветливой улыбкой на губах. На ней джерси «Ледяных Ястребов» и фирменная шапка, причем огромная хоккейная кофта практически проглатывает миниатюрную фигурку.

– Я Синди, девушка Ашера О'Коннора, – она одаривает меня легкой, понимающей улыбкой. – Грейсон посадил тебя рядом и попросил приглядывать.

Пчелы под кожей спотыкаются и сбиваются с курса.

– Правда? – шокированно выдыхаю я.

– Ну конечно, – фыркает Синди. – Он заботится обо всех без исключения. И ни за что не бросил бы тебя на съедение волкам.

Она вытягивает шею, рассматривая что-то позади.

– И если хочешь знать мое мнение, это гораздо лучше той драмы, что вечно разворачивается в ложе наверху.

Должно быть, имеет в виду ту самую ложу для жен и девушек. Интересно, почему ей не нравится.

Удобнее устроившись в кресле, Синди поворачивается и скользит по мне внимательным взглядом.

– Теперь понимаю.

Голова идет кругом от того, с какой скоростью она меняет темы.

– Понимаешь что?

– Почему ты ему нравишься, – ее розовые губы растягиваются в улыбке, а голубые глаза буквально лучатся светом. – Ты его типаж на все сто.

– Правда? – хмурюсь я. Поймав выразительный взгляд, тут же беру себя в руки. – Звучит обнадеживающе, не хотелось бы встречаться с парнем, не будучи в его вкусе, – чтобы отвлечь внимание от промашки, поспешно меняю тему. – Как давно вы с Ашером вместе?

Это единственное, что удалось сделать идеально – вызубрить имена и лица сокомандников. Раз уж я якобы встречаюсь с хоккеистом, то обязана знать его друзей и коллег.

На ее лице появляется мечтательное выражение.

– Вообще-то мы выросли вместе. Наши мамы – лучшие подруги, поэтому кажется, что вместе дольше, чем на самом деле, но официальный стаж – около пяти лет.

– Звучит очаровательно. И бьюсь об заклад, у тебя на него горы компромата.

– О, даже не представляешь, – подмигивает она, а затем тяжело вздыхает. – Но и у него на меня столько же, палка о двух концах, – покопавшись в сумочке, Синди достает конфеты и протягивает мне. Я отказываюсь – желудок все еще скручен в тугой узел. – Так как вы с Грейсоном познакомились?

Взгляд цепляется за маскотов, выкатывающихся на лед, чтобы разогреть толпу.

– Вообще-то, начала работать его ассистенткой.

– О, класс! Видит бог, ему позарез нужен толковый помощник. Клянусь, за последний год раскидывал их, как кегли в боулинге.

– Ну, надеюсь, меня задержит подольше, – я не могу сдержать смешка.

– Ашер все уши прожужжал о том, каким счастливым вдруг стал Кроуфорд. Ни секунды не сомневаюсь, что это из-за тебя.

Слова настораживают настолько, что я в растерянности резко поворачиваюсь к ней, но все внимание Синди приковано к танцующим на льду маскотам.

Все это фальшь, мысленно одергиваю себя. Ты с ним не встречаешься, а значит, не можешь быть причиной счастья.

Это все обман.

– Он много рассказывал тебе о ребятах из команды? – интересуется она, уже перескочив на новую тему.

Благодарная за смену темы, я скольжу взглядом по арене.

– Кроме имен почти ничего, но с Кираном мы пересекались.

Синди фыркает и закидывает в рот горсть кислых мармеладных червяков.

– Он к тебе подкатывал?

Склонив голову, я пытаюсь вспомнить, а затем приподнимаю брови.

– Вообще-то да. В первую встречу, но теперь вроде бы успокоился, – я хмурюсь, добавляя: – Теперь только и делает, что жрет хлопья Грейсона.

– Как и хлопья Ашера. У парня просто сверхзвуковой радар на сухие завтраки. Я прячу коробки каждый раз перед его приходом, но он все равно находит, как гребаная ищейка.

С губ срывается тихий смешок. С каждой секундой в компании этой девушки напряжение в теле понемногу отпускает. Синди во многом напоминает Лайлу – с ней так же легко и комфортно общаться.

– Кого-то еще стоит опасаться?

– Многих, – морщится она. – В основном новичков. У них та самая фаза, когда впитывают обрушившуюся славу. Звездная болезнь накрывает довольно быстро, но ко второму году, как по мне, спесь уже сбивается, – она легонько толкает меня плечом. – Но не переживай. Как для спортсменов, в этой команде собрались отличные парни.

Свет на арене меркнет, и начинают вспыхивать стробоскопы. Синди широко улыбается.

– Раньше бывала на хоккее?

– Ни разу.

– Скажем так: тебя ждет незабываемое развлечение, – она тихо присвистывает.

Голос диктора разносится над трибунами. Из-за треска и гула динамиков пулеметную речь едва можно разобрать, но смысл ясен и без слов, когда прожектор выхватывает из темноты выезд из тоннеля на противоположном конце катка.

На лед выкатывается целое море парней в форме. Толпа взрывается овациями – преданные фанаты, проехавшие полстраны ради игры любимой команды, сходят с ума.

В венах стынет кровь.

Наверняка отец сейчас смотрит матч.

От одной этой мысли тело пробирает крупная дрожь.

– Замерзла? – спохватывается Синди, уже потянувшись к сумочке у ног.

Схватив ее за руку, я отрицательно мотаю головой.

– Все нормально! Просто повеяло сквозняком. Уже все хорошо.

– Уверена? Я могу достать...

Воздух разрывают оглушительные крики. Мы с Синди одновременно вздрагиваем от визга, угрожающего лишить слуха. Подняв голову, я понимаю причину. На льду появляются черно-белые джерси – «Ледяные Ястребы» рассекают по площадке, приветствуя трибуны, отчего фанаты орут еще громче.

– Вот к этому невозможно привыкнуть, – Синди растирает уши, хмуро глядя на сумку. – Вечно забываю захватить беруши.

Я разглядываю группу разминающихся игроков, пытаясь выцепить взглядом Грейсона. Надо было загуглить номер. Я уже несколько недель стираю его вещи, как, черт возьми, до сих пор не знаю, под каким номером играет?

И тут я вижу его.

Взгляд сталкивается с синими глазами, смотрящими на меня сквозь визор шлема. Кажется, в них пляшут смешинки, и уголки губ невольно дрогают. А потом этот негодник подмигивает.

Прямо за спиной раздается пронзительный визг.

– О боже мой! Только не говорите, что Грейсон Кроуфорд мне подмигнул! – пищит одна из девиц.

– Размечталась! – фыркает другая. – Он подмигнул мне!

– Вы обе идиотки, он смотрел на меня.

Сидящая рядом Синди высовывает язык, и мы обе прыскаем со смеху. Но смех обрывается, когда Грейсон разворачивается, демонстрируя номер 33 на спине.

Тройка.

Мое счастливое число, и в то же время то самое, что ежедневно сводит с ума. Сердце делает кульбит, разгоняясь до тысячи ударов в минуту, пока команда катится к скамейке.

Крупный, коренастый блондин с серыми глазами первым заходит на скамейку, подмигнув Синди. Когда он поворачивается и садится, я замечаю фамилию и номер.

О'Коннор. 42.

Синди мечтательно вздыхает.

– Нет ничего сексуальнее мужчины, играющего в хоккей.

В качестве контраргумента я мгновенно придумываю миллион вещей, делающих парней сексуальными. Форма пожарного, проступающие вены на руках, то, как задирают футболки, чтобы утереть пот со лба, серые спортивки... Список продолжает пополняться в голове ровно до тех пор, пока на скамейку не ступает улыбающийся Грейсон.

Пожалуй, в словах Синди что-то есть.

Грейсон и так высокий, но на коньках и в полной экипировке похож на гиганта. Гиганта, на которого я явно не прочь залезть.

Я не осознаю, что мы пялимся друг на друга уже неприлично долго, пока Синди шумно не втягивает воздух, обмахивая лицо ладонью.

– Он сражен наповал.

Должно быть, Грейсон читает по ее губам – расслышать что-либо сквозь рев толпы просто нереально, – потому что щеки заливает пунцовый румянец.

– Это самые охрененные места в моей жизни, – с благоговением произносит одна из девиц сзади.

– Мы так близко, что при желании могли бы слизывать с них пот.

Мы с Синди переглядываемся, и на лицах отражается одинаковое отвращение. Наклонившись к ней, я понижаю голос.

– И вот такие комментарии мы будем слушать весь вечер?

– Они только разогреваются, – она качает головой. – Поверь, я слышала вещи и похуже.

Тело заметно передергивает, когда я отстраняюсь. Судя по всему, Грейсон наблюдал за всей немой сценой.

Ты в порядке? читаю по его губам.

Легко кивнув в ответ, подчеркнуто игнорирую изумленные ахи за спиной – девушки пытаются расшифровать, что именно сказал им Грейсон.

Грейсон – настоящий зверь, с которым нельзя не считаться.

Если раньше я еще могла понять, почему Синди считает Ашера в форме таким привлекательным, то теперь, видя грациозные, но в то же время полные свирепой силы движения Грейсона на льду, перехватывает дыхание.

Несмотря на то что хоккей был любимым спортом отца, а они – его любимой командой, в детстве я никогда не смотрела матчи. Ему так и не удалось привить любовь к зрелищу, но сейчас я глаз не могу отвести от Грейсона.

Хотя, по-хорошему, следовало бы следить за шайбой, учитывая, с какой бешеной скоростью она летает.

Не понимаю, почему Грейсон так изводил себя всю неделю, зачем мучил дополнительными тренировками, ведь он идеален. Более чем идеален.

По ходу матча Синди объясняет правила игры, попутно делясь очаровательной историей о том, что Киран и Грейсон не просто лучшие друзья детства, но и были задрафтованы в одну команду. В лиге их называют дьявольской парочкой – несокрушимой силой в стартовой линии нападения.

Киран, играющий на позиции левого нападающего, отдает пас Грейсону и тот пробивает по воротам, заставляя меня визжать от восторга не хуже девиц за спиной. Никогда прежде я не слышала такого оглушительного рева трибун.

Это заразительно.

Еще совсем недавно я понятия не имела, что такое розыгрыши и как вообще устроена игра, а теперь воплю во всю глотку, когда Грейсон ассистирует Кирану в одном из быстрых голевых моментов.

Мы с Синди прыгаем, пока Киран делает круг почета после забитой шайбы. Грейсон проносится мимо, ослепительно улыбаясь, и снова подмигивает в мою сторону. Он делает это весь вечер, но кровь по-прежнему стучит в ушах, ладони потеют, а скулы ноют от того, как широко я улыбаюсь в ответ на жест.

Очередной визг сзади режет слух.

– Он снова это сделал! Тэш, клянусь, после игры точно попросит твой номер.

Синди закатывает глаза. Мы начали делать глоток алкоголя каждый раз, когда дурехи принимают внимание Грейсона на свой счет. Это случалось так часто, что в голове уже начинает приятно шуметь, а вместе с этим растет жгучее желание развернуться и велеть заткнуться. Хотя, возможно, это во мне говорит вино. Тот самый момент, как в баре или клубе, когда внезапно хочется начать отчитывать каждого, кто тебя заденет, требуя извинений.

Голоса девиц вновь перетягивают внимание.

– Думаешь? – спрашивает она, совершенно не скрывая наигранности в голосе.

Какая-то часть меня испытывает вину за то, что девушка тешит себя ложными иллюзиями, но другая половина кипит от безмерного раздражения, и я не хочу слишком глубоко копаться в причинах. Вместо этого чокаюсь с Синди, вторя ее смешку, и мы делаем очередной глоток.

– Ты могла бы стать той, кто его исцелит, – заявляет подруга.

Вино изо рта выстреливает прямо на плексигласовое заграждение, привлекая внимание не только притихших девиц сзади, но и парней на скамейке запасных. Синди взрывается хохотом, О'Коннор ржет вместе с ней, а я готова провалиться сквозь землю от стыда. Не зная, куда деваться, неловко машу рукой игрокам, уставившимся на меня с отвисшими челюстями.

О боже, это первая игра из множества, а я уже успела опозорить Грейсона. И все же, когда я, наконец, осмеливаюсь снова взглянуть на скамейку, парни вернулись к своим делам, как и девушки позади.

– В следующий раз попробуй глотать, – поддразнивает Синди, и в глазах пляшут смешинки.

– Обхохочешься, – закатив глаза, я позволяю стыду схлынуть, цепляясь за приятное тепло вина, расходящееся по венам. – Слава богу, Грейсон не видел этого фонтана.

– О, он об этом еще услышит, – фыркает Синди.

Ворча себе под нос, я сползаю пониже в кресле под непрекращающееся хихиканье соседки. Лайла была бы от нее в восторге: из Синди получилась отличная собутыльница, и что-то подсказывает, подруга тоже выйдет замечательная.

Иногда при встрече с человеком ты просто сразу все понимаешь. К примеру, если бы Синди, усевшись рядом, отпускала такие же мерзкие комментарии, как курицы сзади, мы бы точно не поладили.

Или, возможно, просто ревность завладевает моим рассудком. С чего вообще ее испытываю? Грейсон на них даже не смотрит. И все же, ни секунды не сомневаюсь: как только истечет срок трехмесячного уговора, я тут же вернусь к роли ассистентки, спотыкающейся о полуголых хоккейных зайек в гостиной.

В голове вспыхивает тревожная мысль, от которой вино в желудке сворачивается кислым комом.

А что, если он до сих пор спит с фанатками? Мог ли на такое пойти? Мы ведь не обсуждали эксклюзивность уговора. Да, сошлись на том, что никто не должен знать, и я подписала длиннющее соглашение о неразглашении, но там не было ни слова о его поведении.

Спортсмены изменяют сплошь и рядом. Одно дело – сидеть и выслушивать фантазии девиц на его счет, и совсем другое – играть роль фальшивой девушки, пока все будут думать, что он наставляет мне рога.

Не успеваю остановить себя, как с губ срывается тихий писк.

– Белла?

Судорожно выпрямившись в кресле, я пытаюсь игнорировать бешеный стук в груди. Это все лишь в моей голове – глупая навязчивая мысль, которая раздулась до вселенских масштабов. Сделав вдох через нос и выдох через рот, я выдавливаю из себя несомненно натянутую улыбку и делаю глоток вина.

Поговорю с ним об этом после матча.

Я уже собираюсь заверить Синди, что все в порядке, когда одна из девиц подает голос в жалкой попытке перейти на шепот. Мы с Синди – не единственные, кто налегал на спиртное. Девчонки вообще не умеют говорить тихо. Чудо, что они до сих пор не орут в голос.

– Как думаешь, его уже отпустило?

– Отпустило? Тэш, это бесчувственно.

– А что такого? Из-за этого Грейсон стал ворчливым и угрюмым. Когда веселый, с ним куда круче.

– Тэш! – одергивает ее подруга. – У него, мать твою, брат умер. Прояви хоть каплю сочувствия.

Звуки на арене мгновенно смолкают. Грейсон катится через площадку прямиком к скамейке запасных. В глазах мелькает тень, когда он хмурится, глядя на мое ошарашенное лицо. Жалкая попытка нацепить маску не дает результатов – я слишком поздно спохватилась, чтобы скрыть шок.

Синди что-то говорит, но из-за грохота крови в ушах я не могу разобрать ни слова.

У него умер брат?