Текст книги "Переломный момент (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Глава 41
Белла

Заметка на доске

Твои брауни, конечно, восхитительны, но они ничуть не смягчают тот факт, что ты меня избегаешь.

Давай, Огонек, не заставляй умолять, покажи свое прекрасное личико.

Я поцеловала Грейсона по собственной воле – снова.

Хотя «по собственной воле» – не совсем верное выражение: я буквально умоляла его о поцелуе. Вела себя как кошка в период течки. Именно поэтому готова провалиться сквозь землю от стыда за то, что уселась на бедра собственному боссу и протолкнула язык ему в глотку.

По этой же причине не виделась с ним уже три дня. Заслуживает ли Грейсон такого отношения после всего, что сделал для мамы? Ни в коем случае. Но я знаю: стоит только его увидеть, как захочу это повторить.

А я не могу позволить себе сблизиться с ним еще больше.

Поэтому избегаю.

Не то чтобы это удавалось на все сто. С появлением Бэмби – да благословит ее господь – стало сложнее, но стоит Грейсону переступить порог дома, как я тут же нахожу какое-нибудь занятие или внезапно вспоминаю о срочном поручении, которое нужно выполнить.

Судя по запискам, которые Грейсон оставляет на доске, он прекрасно понимает, что я делаю. Даже повысил ставки, забрасывая меня очаровательными фотографиями Бэмби, пытаясь выманить в ту же комнату, где они находятся.

Не знаю, что еще он приготовил на доске, потому что взяла выходной на полдня, чтобы вместе с ее семьей отвезти Лайлу в аэропорт. Последние тридцать минут я сижу в машине в ожидании их приезда, изо всех сил заставляя себя не расплакаться.

На этот раз в главной роли не я и мои чувства.

Сегодня все крутится вокруг Лайлы.

Вибрация телефона от нового сообщения лишь подтверждает правоту.

Лайла: Осторожно, Мама Медведица Карсон все еще рыдает

Лайла: Мы обе, Мама Медведица Карсон. Мы обе

Я уже собираюсь ответить, как приходит еще одно сообщение.

Лайла: Припарковались, идем к третьему терминалу

Едва дочитав эти слова, я выскакиваю из машины, хватаю заранее приготовленный рюкзачок и мчусь к терминалу, до боли прикусывая щеку изнутри, чтобы сдержать слезы.

Не удивлюсь, если прокушу до крови.

Заметить троицу не составляет труда: они слились в единый комок, сжимая Лайлу в удушающих объятиях. Не раздумывая, я присоединяюсь.

Миссис Карсон всхлипывает, поднимает руку и притягивает меня так, что мы с Лайлой оказываемся лицом к лицу.

Теперь обе задыхаемся.

– Шарлотта, дорогая, мы должны ее отпустить, – мягко произносит Тим, мистер Карсон.

Шарлотта мотает головой, слезы катятся по ее щекам.

– Я не увижу свою девочку целый год. Не торопи.

– Все нормально, пап, у меня есть еще пара минут.

Высвободившись из объятий, мистер Карсон встает рядом со мной, давая Лайле и ее маме немного времени наедине. Миссис Карсон что-то шепчет ей на ухо, и от слов в ледяных голубых глазах Лайлы закипают слезы.

– Все будет хорошо, – шепчу я, успокаивая не только мистера Карсона, но и саму себя.

На его губах появляется грустная улыбка.

– Дальше только путь наверх.

Я киваю, узнавая коронную фразу Тима. Именно она помогла пережить лечение Лайлы.

У меня никогда не хватало духу признаться, что с этим не согласна.

Нижняя губа Лайлы предательски дрожит к тому моменту, когда мама наконец выпускает ее из объятий. Наши взгляды встречаются поверх рыжей, под цвет волос Лайлы, макушки миссис Карсон, и обе разражаемся слезами.

Вот вам и «не расплакаться».

Бросившись друг к другу, мы крепко обнимаемся.

– Обязательно звони и пиши каждый день!

– Как будто я смогу прожить и день, не поговорив с тобой.

Прижав ее чуть сильнее, я шепчу:

– Я серьезно, Лай. Хочу знать все, безо всяких прикрас, – я делаю паузу. – Не смей недоговаривать.

Знаю, она сделает все, чтобы родители поверили: пенсионные накопления потрачены не зря. Что бы там ни происходило, Лайла будет расписывать поездку только в радужных красках. Но мне не нужна отфильтрованная версия, я хочу знать все. И хорошее, и плохое, и самое дерьмовое.

– Обещаю.

Нехотя отстранившись, я впихиваю рюкзачок между нами.

– Вот, возьми с собой частичку дома.

Ее глаза округляются.

– Что ты придумала?

– Просто возьми, – отмахиваюсь я, кивая на сумку.

Лайла осторожно берет рюкзак и медленно расстегивает молнию. Судорожно вздохнув, она с недоверием качает головой, разглядывая содержимое.

– Бел...

– Там просто твои любимые штучки, – я пожимаю плечами, чувствуя, как щеки горят от тепла, наполнившего ее взгляд. Сцепив руки за спиной, бормочу: – И электронная читалка.

Я набила сумку всем тем, что она обожает. Тканевыми масками, патчами, конфетами, шоколадом, а заодно положила самую любимую свечу – ту, что Лайла зажигает чаще других. Все, чем она обычно себя баловала, теперь лежит там.

Вместе с электронной читалкой. Наблюдать за тем, как Лайла мучительно выбирает, какие бумажные книги взять с собой, видеть грусть в ее глазах – все это разрывало сердце; и я знала, что она ни за что не попросит у родителей денег.

Очередная слезинка скатывается по щеке Лайлы.

– Я... я даже не знаю, что сказать.

Миссис Карсон шагает вперед и обнимает меня за плечи, без сомнения, используя как замену той, кого на самом деле хочется обнять и никогда не отпускать.

– Надо сказать «спасибо», – ласково бормочет она.

– Но простого «спасибо» тут мало.

Я подмигиваю.

– Можешь отплатить ежедневными звонками.

– Обязательно, – Лайла поднимает голову; она тонет в объемном сиреневом свитере. – Я буду по вам скучать.

Из груди миссис Карсон вырывается сдавленный писк, и, пока она окончательно не разрыдалась, я беру инициативу в свои руки.

– Глазом моргнуть не успеешь, как уже вернешься.

Миссис Карсон до боли прикусывает дрожащую губу и кивает, не в силах произнести ни слова без того, чтобы не расплакаться. Кажется, ей стоит неимоверных усилий сдерживать ураган эмоций.

Поскольку говорить Шарлотта не может, вступаю я.

– Так, ты пересмотрела кучу криминальных документалок с моей мамой. Помнишь, чего делать нельзя?

Она закатывает глаза.

– Вот уж в чьих наставлениях я точно не нуждаюсь, так это в твоих. И без того тревожность зашкаливает.

Мистер Карсон обнимает ее за плечи.

– Просто будь осторожна. Ты моя маленькая девочка, и хочу, чтобы вернулась домой целой и невредимой.

– Обещаю, пап.

Внезапно из динамиков раздается объявление: из-за задержек на досмотре пассажиров просят пройти к выходу на посадку раньше запланированного времени.

Шарлотта напрягается, и я понимаю: вот оно. Тот самый момент, когда Лайле пора уходить.

Она получает ту помощь, которую заслуживает, напоминаю я себе.

Лайла переводит взгляд с меня на маму.

– Ну что, последнее групповое объятие?

Я не выдерживаю, и, судя по всхлипу Шарлотты, она тоже. Мы бросаемся к Лайле, заливаясь слезами и сжимая ее чуть сильнее, чем следовало бы.

Спустя пару мгновений Лайла, кажется, понимает, что отстраниться придется ей, потому что ни одна из нас на это не способна.

– Мне пора, – шепчет она.

– Ты точно ничего не забыла? – спрашивает Шарлотта.

Лайла кивает.

– Ты отлично меня подготовила, мам, – она окидывает нас взглядом и нервно смеется. – Понятия не имею, как правильно уходить, так что просто помашу, отвернусь и не стану оглядываться.

– Вот и правильно – хором отзываемся мы.

Взмахнув рукой в жалком, грустном прощании, Лайла произносит сорвавшимся голосом:

– Пока. Увидимся в следующем году, – с этими словами лучшая подруга разворачивается и шагает к зоне досмотра.

Но я не двигаюсь с места. Как и ее родители. Мы затаили дыхание, потому что отлично знаем Лайлу. И как раз в тот момент, когда я начинаю верить, что она действительно не оглянется, Лайла поворачивает залитое слезами лицо.

Рука взлетает вверх, я машу ей, как сумасшедшая, пока не замечаю срывающийся с губ смех, а затем сотрудники службы безопасности просят ее пройти дальше, и лучшая подруга скрывается из виду.

Сокрушительная тяжесть потери обрушивается на меня так резко, что становится тяжело дышать.

– Это будет нелегко, – констатирую я, потирая ноющую грудь.

– Она вернется в два счета, – шепчет Шарлотта; по щекам безостановочно катятся слезы.

Стоило оказаться в уединении собственной машины, как я разрыдалась.

Слезы не высыхали все сорок две минуты пути до дома Грейсона. Надо было взять отгул на целый день, поехать к себе и вдоволь пострадать от того, что лучшая подруга, единственный человек, который по-настоящему видит, когда мне больно, уехала на целый год.

Она находилась рядом каждый божий день с тех пор, как маме поставили диагноз. Мы и до этого были не разлей вода, но Лайла с самого начала оказалась права: как только начинаются проблемы со здоровьем, сразу видишь, кто твои настоящие друзья, а кто – нет.

Лайла усвоила этот урок на собственном горьком опыте.

Но она всегда была рядом, и теперь моя очередь поддерживать на тяжелом пути.

Я безмерно благодарна судьбе за то, что не обнаружила машину Грейсона на подъездной дорожке. Последние три дня мы старались сделать все, чтобы Бэмби не оставалась одна в период адаптации, но, полагаю, Грейсон начал долгий процесс приучения собаки к мысли, что в одиночестве тоже можно чувствовать себя в безопасности.

И все же, выходя из машины, утирая слезы и слыша ее жалобный вой из дома, я понимаю: процесс идет так себе.

Открыв дверь, я обнаруживаю собаку тяжело дышащей: лапы мокрые от пота, тело бьет крупная дрожь.

– Ох, милая, – бормочу я, опускаясь на колени, чтобы ее утешить.

Грейсон предупреждал, как это будет выглядеть. Он даже накидал статей о том, как помочь тревожным собакам привыкнуть оставаться дома в одиночестве. Это будет долгий и болезненный процесс привыкания, но все ради ее же блага.

Бэмби нужно обрести уверенность и самостоятельность.

Или, возможно, сестренку или братика для компании, но эту идею я пока не озвучивала.

Мы идем в гостиную, к мискам с едой и водой, и я сижу рядом, пока Бэмби жадно лакает. Могу поспорить, она слишком нервничала, чтобы попить, пока нас обоих не было. В то время как собака занята делом, я достаю телефон из кармана и замечаю сообщение от Грейсона, пришедшее, пока ехала из аэропорта.

Грейсон: Меня вызвал тренер. Пришлось оставить Бэмби, но я принял все меры предосторожности

Грейсон: Просто хотел предупредить. Она будет нервничать, когда ты вернешься, но вскоре должна успокоиться

Грейсон: И можешь выключить камеру в гостиной, если некомфортно

Грейсон: Не хочу, чтобы ты решила, будто я шпионю

– Все предусмотрел, – шепчу я, заметив на тумбе под телевизором камеру, объектив которой охватывает кухню и гостиную.

Рука кажется налитой свинцом, когда я поднимаю ее, чтобы погладить подошедшую и плюхнувшуюся рядом Бэмби.

Оказывается, у нас куда больше общего, чем я думала. Тело сковала невероятная тяжесть, и внезапно мне расхотелось вообще что-либо делать.

Не хочу сдвигаться с места на полу.

Не хочу вставать и выключать камеру.

Не хочу работать.

Я хочу залезть в кровать и рыдать.

Но не могу себе этого позволить.

Бэмби кладет морду мне на колени; язык свешивается набок, дыхание тяжелое. Вместо того чтобы жалеть себя, я переключаю внимание на нее. Бэмби нужно выплеснуть тревожную энергию, выгнать из организма.

С тяжелым стоном я поднимаюсь на ноги, заставляя себя делать шаг за шагом. Иду к стеклянным дверям на террасу, но вдруг резко останавливаюсь.

На кухонном столе лежат стопки альбомов для рисования. А рядом – карандаши, краски и холст.

Я забываю, как дышать. В груди внезапно становится тесно, глаза начинает щипать от новых слез, пробивающихся наружу.

Я с удивлением замечаю, как дрожат руки, пока делаю шаг к кухне; грудная клетка судорожно вздымается, когда легкие наконец-то требуют кислорода.

К материалам прислонена записка, написанная размашистым почерком Грейсона.

Подумал, тебе это понадобится

Слезы, которые я так старательно сдерживала, прорывают плотину, скатываясь по щекам от искреннего жеста и заботы. Я переворачиваю листок, и слезы превращаются в настоящий водопад, когда замечаю еще одну нацарапанную фразу.

Ты не одна, Огонек

Глава 42
Грейсон

Грейсон: Сегодня тебя не хватает сильнее обычного, Дрю

Грейсон: Вот бы торчал здесь и действовал мне на нервы...

Грейсон: И лучше бы не писал тому, кто уже никогда не ответит

Грейсон: Похоже, ты все-таки исполнил главный трюк с исчезновением, а?

Грейсон: Рановато для таких шуток?

Пусть я и отправил Белле сообщение, заверив, что вовсе не шпионю, но, судя по маниакальному желанию то и дело проверять домашнюю камеру, соврал я безбожно.

Сперва просто присматривал за Бэмби, и сердце разрывалось от ее тоскливого воя. Даже понимание того, что тяжелый этап необходимо перетерпеть ради ее же будущего благополучия, ничуть не заглушало чувство вины. Но тут вернулась Белла, и ее поникшие плечи, шаркающая походка и донельзя мрачное выражение лица заставили прильнуть к экрану.

Она выглядела совершенно сломленной. Изможденной.

И в то мгновение, когда броня дала трещину и я увидел, каких усилий ей стоит напускная бодрость, пришла уверенность: я все сделал правильно, купив те художественные принадлежности.

Пусть даже с тех пор мысли и пустились вскачь, ведь ни ее, ни Бэмби не видно в объективе уже добрых два часа.

Может, она украла собаку, оставив на маркерной доске лаконичное «Пошел ты» за то, что я перегнул палку?

Собственно, винить ее трудно. В последнее время мы и без того раз за разом переступали черту, но попытка вернуть Беллу к рисованию, пожалуй, оказалась явным перебором.

Пальцы до белизны в костяшках сжимают руль, пока я наконец сворачиваю на подъездную дорожку, а позади бесшумно смыкаются ворота. Весь путь до дома еду затаив дыхание.

И выдыхаю лишь тогда, когда замечаю: машина на месте.

Значит, собаку Белла не крала и пускаться в бега не собиралась.

Хотя могла уйти и пешком.

Так, я просто даю волю дурным предчувствиям. Собрав волю в кулак, я глубоко вздыхаю, отпираю входную дверь и переступаю порог.

Притворив за собой дверь, я замечаю, что Бэмби не бежит встречать. К вибрации открывающейся двери она уже привыкла, и раз не мчится навстречу, сияя счастливой мордахой, то наверняка караулит на улице.

Я сворачиваю за угол и, как только в поле зрения попадает терраса на заднем дворе, замираю. Там, разложив перед собой альбом для набросков, сидит Белла, чьи пальцы перемазаны графитом.

Сидя ко мне спиной, появления она не замечает. Как и Бэмби, устроившаяся рядом на деревянном настиле.

Обе смотрят на горы; заходящее солнце заливает окрестности теплым оранжевым светом. Не припомню, чтобы когда-либо так щемило в груди. Сердце тает от одной лишь картины: я возвращаюсь домой, а там Белла увлеченно рисует, и Бэмби преданно сидит возле нее.

От подобного зрелища внутри все сладостно переворачивается.

Больше никогда я не хочу возвращаться в пустой дом.

И приходить хочется только к ним, ни к кому другому.

Потому что нынешнее ощущение дороже всего на свете.

Тихий внутренний голос твердит, что я недостоин подобного счастья, что после произошедшего с Дрю не должно так отчаянно везти, и все же она сидит прямо передо мной.

Ослепительная девочка, ворвавшаяся в мою жизнь бушующим лесным пожаром.

Ступая как можно тише, дабы не спугнуть ни ее, ни собаку, я выбираю угол обзора, позволяющий разглядеть альбом. Белла явно себя недооценивала. Какого, спрашивается, черта она просиживала штаны на должности штатного дизайнера в какой-то корпорации, если способна творить подобное?

Прикусив нижнюю губу и нахмурившись, она сосредоточенно щурится, пока рука так и летает по бумаге. Она изобразила горы и развалившуюся в траве Бэмби, завороженно глядящую вдаль.

Сходство поражает воображение.

Слово «реализм» тут блекнет. Ни за что не скажешь, будто рисунок создан лишь благодаря мастерству рук и обычному карандашу: перед глазами оживает самый настоящий фотоснимок.

Я перевожу взгляд на Бэмби. Высунув язык и запрокинув голову, собака зажмурилась, блаженствуя в золотых лучах заходящего солнца. Еще ни разу не доводилось видеть, как выглядит истинное собачье умиротворение, но если бы пришлось подбирать иллюстрацию, лучшей точно не найти.

От прежней испуганной и задерганной собаки, беснующейся всего несколько часов назад, не осталось и следа.

Да я теперь ни за что на свете не смогу отдать ее в чужие руки, даже если очень постараюсь.

Пока не передумал и не обозвал себя сталкером, я выхватываю телефон и фотографирую заветный миг, который намерен бережно хранить в памяти до конца своих дней.

Глядя на двух девчонок, заставивших сердце забиться от чего-то, помимо глухого отчаяния, я принимаю решение: пришло время выполнить свою часть уговора.

С момента мысленного обещания проходит добрых полчаса, а я так и топчусь на месте, не в силах переступить порог сарая.

В прошлый раз я заходил сюда вместе с Дрю. Стоял воскресный день, и брат, по своему обыкновению, приехал приготовить еды на неделю вперед. Он хозяйничал на кухне, а я возился в саду.

Время от времени, выгадав свободную минуту в процессе готовки, он выбирался во двор, и мы весело переругивались. Моим лучшим другом считается Киран, однако Дрю, разделявший совсем крошечную разницу в возрасте, стал моим самым первым лучшим другом в жизни.

Я без конца твержу себе: передо мной обыкновенная хозпостройка. Дрю вообще терпеть не мог копаться в земле, но в сознании сарай и брат намертво спаялись воедино. Стоит лишь занести руку над дверной ручкой, как пальцы начинает бить крупная дрожь, и я пасую, так и не решившись дотронуться до дерева.

Внезапно по икре сзади проходится влажный, слюнявый язык.

Резко обернувшись, я обнаруживаю Бэмби: она преданно смотрит на меня снизу вверх, виляя хвостом. Я уже наклоняюсь, собираясь ласково потрепать ее, но та внезапно проносится мимо. Не успеваю я и глазом моргнуть, как собака утыкается носом в неприметную щель в дверях сарая и вовсю протискивает внутрь голову.

Пока я выпрямляюсь, по глупости выкрикивая ее имя – словно оклик способен привлечь внимание глухой собаки, – Бэмби уже окончательно протискивается внутрь.

Теперь деваться некуда.

Внутри полно всевозможного садового инвентаря, представляющего для собаки смертельную опасность.

Вполголоса ругаясь, я задерживаю дыхание и заставляю себя переступить порог. Однако вопреки худшим ожиданиям – увидеть Бэмби посреди груды поваленного инвентаря, – она преспокойно сидит у самого входа. Ждет, как и подобает послушной девочке, а на морде сияет широченная улыбка.

Хочется показать ей на языке жестов «умница», но я сдерживаюсь: не стоит поощрять забираться сюда в одиночку.

Тяжело вздохнув, я оглядываю помещение.

– Ну что, своего добилась, заманила меня, – бормочу я под нос.

Взгляд скользит по углам, и я с содроганием замечаю, до чего все запущено: каждая вещь покрыта тонким слоем пыли. Повсюду нависла паутина, и становится немного не по себе при мысли о том, кого я могу обнаружить внутри садовых сапог и перчаток.

Запустив пальцы в шевелюру, я борюсь с желанием с досады начать рвать волосы, однако так заработаю разве что жуткую головную боль.

Бэмби подается вперед, пододвигаясь поближе. Я удивленно приподнимаю бровь.

– Ты ведь прекрасно понимала, что творишь, а?

Собака склоняет голову набок, внимательно ловя каждое движение моего лица.

Снимок рисунка Беллы в телефоне прямо-таки жжет карман. Если уж она нашла в себе силы творить именно сегодня, когда лишилась главной опоры, то и я справлюсь с малым – выдерну сорняки и подготовлю почву, чтобы привести участок в порядок перед зимой... ведь так?

– Я справлюсь, – говорю я Бэмби, хотя на самом деле подбадриваю скорее себя.

Бэмби следует за мной, не сводя глаз с лица, словно ловит малейшие знаки и движения тела.

Справившись с волнением, я глубоко вздыхаю и смотрю на нее.

– Сначала ты помогла Белле, а теперь решила взяться за меня, так получается?

Сам не знаю, зачем затаив дыхание жду ответа. Понятное дело, говорить она не умеет, но стоит пройти в глубь сарая и поднять черное ведро для сорняков, как Бэмби прилипает ко мне намертво.

Вопреки щемящей тесноте в груди, ее тяжелое сопение удивительным образом успокаивает. Обернувшись к собаке, я с улыбкой спрашиваю:

– Ты что, мой новый помощник по ландшафтному дизайну?

Она усаживается и пытается исполнить любимый трюк – дать лапу, настойчиво утыкаясь ею мне в колено.

От изумления едва ли не ползут вверх брови, но я лишь качаю головой.

– Слишком уж ты умная, чертовка, – бормочу я, прежде чем забрать секатор, корнеудалитель и черное ведро из сарая, пока Бэмби семенит следом, ступая след в след.

В сторону террасы я не смотрю, и вовсе не из-за нежелания ее видеть: просто сейчас, впервые с тех пор, как застал Беллу в гостиной, все внимание поглощено накатывающей паникой, которая расползается по венам, подобно чуме.

Подходя к правой части забора, я снова переживаю тот день – он возвращается рваными вспышками воспоминаний. Выходит Дрю, громко жалуясь на скуку и подгоняя скорее собираться на вечеринку, которую мы планировали посетить в тот вечер.

Солнце клонится к закату.

Руки перемазаны в земле.

Дрю уже закончил с готовкой, в руке зажата бутылка пива.

Перед глазами все плывет.

Внезапно возникают черные пятна.

Охваченный паникой, я падаю на четвереньки. Вокруг непроглядная тьма. Пальцы судорожно впиваются в траву, грудь ходит ходуном, и до собственных ушей доносится прерывистое, тяжелое хрипение.

В лицо тычется мокрый язык, и Бэмби жалобно скулит.

Она тормошит меня, настойчиво утыкаясь носом прямо в грудь. Я пытаюсь ее отогнать, но та вдруг упрямо бодает меня головой, опрокидывая навзничь. Лапы прижимают к земле, и собака наваливается сверху всем весом.

Тяжесть ее тела и ощущение мокрого языка, методично лижущего ладонь, мало-помалу заставляют черные пятна рассеяться, а навязчивое видение – поблекнуть.

Перед глазами наконец исчезает искаженное ужасом лицо Дрю, озаренное светом фар сквозь пассажирское стекло. Вместо призрака прошлого я вижу Бэмби: она тяжело дышит прямо надо мной на фоне заходящего солнца.

Руки подрагивают, грудь ходит ходуном, но удушливый хрип наконец утихает.

– Тот, кто от тебя отказался, просто кретин, – шумно выдыхаю я, обнимая Бэмби за шею.

К земле меня Бэмби больше не прижимает: она устраивается рядом и преданно наблюдает за тем, как я принимаю сидячее положение. Я осторожно берусь за корнеудалитель, испытывая колоссальное облегчение оттого, что воспоминания о том страшном дне перестали терзать.

– И что бы я без тебя делал, а? – тихо бормочу я, ласково потрепав ее за ухом.

Пытаясь стряхнуть остатки дрожи и унять зудящее нервное напряжение, я заставляю себя продолжить работу. На удивление, после первоначального шока и болезненной вспышки былая тяжесть отступает: острая боль уходит на задний план, вытесненная светлой памятью обо всех прежних воскресных днях.

В ушах воскресает музыка, что доносилась со стороны дома, пока я работал, и скрип раздвижной стеклянной двери – Дрю вечно выбегал во двор, чтобы подначить меня в перерывах между готовкой.

От неожиданности я теряю дар речи. Продвигаясь вдоль границы участка и выдергивая сорняки, ловлю себя на мысли, что удушье отступило. Тревога – да, она присутствует, но скорбь больше не хоронит под своими обломками.

По правде говоря, с самой его кончины я еще никогда не ощущал Дрю так близко.

Мне никогда не были знакомы те моменты, о которых любят рассуждать окружающие – когда явственно ощущаешь присутствие ушедшего из жизни человека. Я не понимал расхожей фразы, будто близкие остаются с нами незримо, в мыслях и духе, поскольку сам ничего подобного не испытывал. Но сегодня, когда солнце медленно тонет за горными вершинами, Бэмби преданно караулит рядом, а руки покрыты слоем земли, я всем существом чувствую: Дрю стоит рядом, осыпает меня привычными подколами и до чертиков злится из-за того, что я его не слышу.