Текст книги "Переломный момент (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

– И у тебя тоже, если пройдешь лечение, – перебиваю я.

Она тяжело вздыхает.

– Ты ведь не отступишься, да?

– Нет, – отвечаю я, а Лайла фыркает.

– Без обид, Триша, но она точно твоя дочь. Только посмотрите на себя: обе готовы вступить в бой, чтобы спасти друг друга.

Я иронично приподнимаю бровь, и мама делает то же самое. Зеркальное движение лишь подтверждает слова Лайлы, и мы втроем взрываемся смехом.

Это первый по-настоящему искренний смех, который я слышу от мамы за последние недели, и плевать, что началось все с криков. Раз в итоге мама смеется, значит, я все делаю правильно.

Опустившись на диван, мама обнимает меня, и я изо всех сил стараюсь не замечать выпирающие кости, когда она целует меня в макушку.

– Я сделаю это, солнышко. Я согласна.

Тяжелый вздох сопровождается слезой облегчения, скатившейся по щеке.

В конце концов, у мамы есть шанс выжить.

Глава 24
Грейсон

Грейсон: Ты завтра вернешься?

Белла: Да, а что?

Грейсон: Да так, просто по твоей стряпне соскучился

Пикап притормаживает бок о бок с машиной Беллы в ту самую секунду, когда та выбирается наружу и распахивает багажник, набитый пакетами с продуктами. В груди что-то наконец разжимается; стоит ее увидеть, как по венам разливается приятное тепло.

Я не видел Беллу с пятницы, и пусть на календаре только понедельник, уже неимоверно по ней растосковался. Не хватало шлейфа ее духов, тянущегося из комнаты в комнату; не хватало вечного пЛайлиста, под который она работает; а главное – не хватало чувства, когда щемящая тоска в груди утихает в ее присутствии.

Выходные выдались... паршивыми.

На собраниях анонимных алкоголиков старую рану, связанную с Дрю, разбередили насколько глубоко, что пришлось собрать всю волю в кулак, лишь бы не рвануть в ближайший алкомаркет.

Понедельника я ждал как спасения.

Я выскакиваю из машины и жадно ловлю взглядом образ Беллы: обтягивающие черные леггинсы, белый свитшот и широкая улыбка при виде меня. Я стараюсь дышать ровно, медленно сокращая дистанцию. Губы сами собой растягиваются в улыбке – рядом с ней иначе просто не получается.

– Давай помогу, – предлагаю я и, не дожидаясь ответа, подхватываю сразу пять пакетов.

Белла коротко смеется.

– То, с чем справляешься за раз, мне пришлось бы таскать в два захода.

– Спортивная подготовка дает свои плоды.

Она проходится взглядом по моему телу и едва слышно шепчет:

– Это уж точно.

Я отворачиваюсь прежде, чем Белла заметит, как к лицу приливает жар, и несу продукты на кухню. В сотый раз мысленно благодарю судьбу за то, что сходил в душ сразу после тренировки. Белла заходит следом, и меня с головой накрывает внезапное, почти пугающее желание к ней прикоснуться.

Всего один выход в свет, где мог обнимать ее сколько влезет, – и теперь, находясь наедине, я до одури мечтаю ощутить под пальцами мягкую кожу.

Я занимаю руки делом, чтобы не сотворить какую-нибудь глупость – вроде того, чтобы притянуть ее к себе за талию. Мечусь по кухне, собирая ингредиенты для протеинового коктейля, но каждой клеточкой тела чувствую ее присутствие.

– На сегодня в планах есть что-то еще? – интересуется она.

Покачав головой, я жадно прикладываюсь к протеиновому коктейлю и замечаю, как взгляд Беллы замирает у меня на шее.

Пятно, что ли, какое-то?

– На сегодня пока все. В приюте аншлаг из волонтеров, веришь, нет? – я расплываюсь в улыбке. – Так что тебе, боюсь, придется терпеть мое присутствие, – оглядывая гору продуктов, я невольно хмурюсь. – Киран опять совершил набег на холодильник?

– А когда бывает иначе? – чеканит она с серьезным видом.

– Пора уже выставлять ему счета за продукты.

Белла едва слышно, с придыханием смеется, и я замираю как вкопанный.

Никогда еще так остро не ощущал присутствие другого человека. Никогда взгляд не следовал за каждым чужим жестом, никогда не думал о ком-то настолько часто. А теперь Белла тихонько мурлычет себе под нос, совершенно не осознавая, какую власть надо мной имеет. Сердце несется вскачь, а она безмятежно порхает по кухне, будто ни в чем не бывало.

– Можешь поставить пЛайлист, если хочешь.

Она замирает, и глаза цвета корицы встречаются с моими.

– Уверен? Не хотелось бы мешать.

– Скорее уж это я мешаю.

Уголок ее рта едва заметно вздрагивает.

– В собственном доме?

Я потираю затылок, чувствуя, как лицо обдает жаром.

– И то верно, – я спешно перевожу тему. – Помочь чем-нибудь?

Белла хмурится.

– Да нет, не стоит.

Я пожимаю плечами.

– У меня на вторую половину дня никаких планов.

Она поджимает губы, оглядывая целые горы провизии.

– Помогай, если есть желание. Я просто делаю заготовки на ближайшие три дня.

– Решено. Командуй, что делать.

Спрыгнув с кухонной стойки, я мою руки, замечая, что, несмотря на предложение, между ее бровей залегла складка, а движения стали более лихорадочными.

Белла готовит, чтобы снять стресс?

Дрю делал так же. Всегда было ясно, стоит он у плиты в удовольствие или просто пытается отвлечься: в такие моменты его руки двигались судорожно, а нож опускался на доску тяжелее и резче.

– Все в порядке? – негромко спрашиваю я, пристраиваясь рядом и забирая картофелину вместе с овощечисткой.

Белла напряженно расправляет плечи.

– С чего вдруг такой вопрос?

– Не сочти за любопытство, просто ты как будто куда-то спешишь.

С глубоким вздохом плечи ее опускаются.

– Прости, мне и правда нужно уйти пораньше. Рассчитывала закончить с делами к трем часам.

До чего же нелепо расстраиваться из-за того, что в первый за долгое время свободный вечер ее не окажется рядом, но ничего не могу с собой поделать. И если бы не знал себя лучше, то списал бы внезапную жгучую тяжесть в груди именно на это.

– Ничего страшного. А с чего вдруг такая спешка?

– Да так.

Овощечистка выскальзывает из пальцев. Тонкая лента картофельной кожуры пролетает над столом и с влажным хлюпаньем шлепается на мраморную столешницу.

Что-то Белла недоговаривает.

Неужели собралась на... свидание?

От этой мысли в груди насколько сильно сдавливает, что приходится отложить инструмент и жадно глотнуть воды – лишь бы унять внезапно появившийся в теле жар. Белла увлеченно режет мясо, а из лежащего рядом телефона доносятся приглушенные звуки пЛайлиста.

Хорошо, что она занята делом и не замечает реакции, но меня грызет подозрение: не потому ли Белла погрузилась в раздумья, что все мысли уже там – на сегодняшнем свидании?

Веду ли я себя как идиот?

Однозначно да, и все же чувство в груди, жар, которым наливается тело... Неужели я ревную?

К какому-то призрачному кавалеру?

Я-то было решил, что те расспросы про хоккейных заек после матча – знак, что Белла тоже свободна. Может, бешусь по той же причине, по какой любопытствовала она: не хочу, чтобы окружающие считали, будто мне наставляют рога.

Но тоненький, едва различимый голосок в глубине сознания шепчет, что дело вовсе не в этом.

– Грандиозные планы на вечер? – не удерживаюсь я от вопроса.

Белла перекладывает мясо на шипящую сковороду и оглядывается через плечо.

– Да не особо. А у тебя?

Я принимаюсь за овощи, оставленные Беллой для нарезки, и качаю головой.

Вообще-то я надеялся, что планы на этот понедельник ограничатся лишь ею. Что мы наконец-то поужинаем вдвоем, и смогу расспросить Беллу о жизни под предлогом того, что нужно получше узнать друг друга ради «соглашения».

Нечего и расстраиваться. Я не имею на это ни малейшего права.

Я протягиваю нашинкованные овощи и вслушиваюсь в ее негромкое мурлыканье под музыку, раздающуюся по всей кухне. Делать больше нечего, и я перебираюсь на барный стул. Понимаю: со стороны наверняка выгляжу как какой-то маньяк-преследователь – сижу и пялюсь на нее в упор, – но ничего не могу с собой поделать.

Белла протягивает пачку мармеладных мишек.

– Будешь?

Я зачерпываю целую горсть, бормочу слова благодарности и замечаю, что сама она выбирает из пачки только красных и желтых.

– Ты свободна в следующую субботу?

Белла бросает взгляд на расписание, примагниченное к холодильнику.

– Днем?

Снова вечер занят?

– Да, – подтверждаю я, а самому до смерти хочется выпытать, с каких это пор ее вечера вдруг стали таким дефицитом.

А вправе ли я вообще задавать подобные вопросы? Да, ситуация сложилась странная, но еще страннее то, что вдруг захотелось узнать, чем живет моя ассистентка после окончания рабочего дня. Прежде я никогда не лез в личную жизнь помощников.

Но Белла – случай особый.

Она кажется кем-то большим, чем просто сотрудницей. Честно говоря, само это определение по отношению к ней звучит почти несправедливо.

– Если я нужна, то, конечно, останусь, – вызывается она.

По какой-то причине ладони становятся влажными, когда я произношу:

– Намечается благотворительный вечер в поддержку собак с особенностями развития. Я надеялся, ты составишь компанию.

– С удовольствием! Обожаю собак, – восторженно откликается Белла и тут же тянется к календарю, чтобы сделать пометку.

Я отворачиваюсь, чтобы та не заметила широкой улыбки на моем лице, и принимаюсь усердно разглядывать двор – донельзя унылый двор.

Я тяжело вздыхаю, видя, в каком он запустении.

Белла оставляет курицу томиться на медленном огне, обходит кухонный остров и садится рядом, проследив за моим взглядом.

– Ты и садовника уволил? – поддразнивает она.

Я не сдерживаю хриплого смешка.

– Нет, вообще-то раньше сам занимался ландшафтом.

Красная мармеладка, которую она как раз подносила к пухлым розовым губам, замирает.

– Тебя это удивляет?

– Без обид. Просто участок огромный, одному человеку с ним совладать непросто.

Я снова перевожу взгляд на сад, за которым на горизонте виднеются горы, и признаюсь:

– Раньше мне это безумно нравилось. Работой никогда не считал.

– Почему же ты больше этим не занимаешься?

От вопроса тело невольно напрягается.

Я отвожу глаза и выуживаю из пачки мармеладку, намеренно избегая красных и желтых.

– Пропал интерес, – бурчу я в ответ.

Успеваю прожевать лишь наполовину, как замечаю на себе пристальный взгляд. Я смотрю на Беллу в упор, заставляя покачать головой.

– Что?

– Брехня.

Мармеладка летит не в то горло. В следующую секунду я уже захожусь в кашле, колотя себя кулаком в грудь, а на глазах выступают слезы. Белла бросается за бутылкой воды, попутно положив маленькую ладонь мне на спину, что ни капли не помогает. Я давлюсь еще сильнее: тело настолько остро реагирует на прикосновение Беллы, что горло, зуб даю, перехватывает – лишь бы она подольше не убирала руку.

Я отворачиваюсь, сгибаюсь пополам от кашля, и тогда Белла делает шаг вперед, оказываясь практически между ног и принимаясь поглаживать меня по плечу.

Интересно, долго еще прохриплю, прежде чем окончательно отключусь?

И еще: насколько аморально желание грохнуться в обморок только ради того, чтобы она сделала мне искусственное дыхание «рот в рот»?

Сделав глоток воды, я понемногу прихожу в себя, хотя лицо пылает от смущения.

Белла фыркает, но в глазах по-прежнему читается испуг.

– Неужели тебя раньше никто не ловил на вранье?

– Вообще-то, сплошь и рядом.

Белла награждает меня таким взглядом, что я невольно ухмыляюсь.

– Верится с трудом, – парирует она, – учитывая, что ты готов скорее задохнуться, чем признать правду.

– И в чем же, по-твоему, заключается правда? – спрашиваю я, неосознанно подаваясь навстречу ее теплу. Еще чуть-чуть, и Белла окажется прямо между колен.

От одной этой мысли внизу живота разливается жар. Член нетерпеливо дергается, а Белла тем временем одаривает меня самой дьявольской из всех возможных ухмылок, глядя снизу вверх сквозь густые черные ресницы.

– Вы, мистер Кроуфорд, – профессиональный «избегатель».

Откинувшись на спинку стула, я замечаю, как ее взгляд перескакивает на руки.

– Нет такого диагноза.

Короткий и безрадостный смешок срывается с ее губ.

– Тысячи психологов бы поспорили.

– Ты одна из них? – интересуюсь я, изогнув бровь.

– Ну, нет, я не психолог, но...

– Ни от чего я не бегаю, – перебиваю я.

Пока я продолжаю упорствовать, она делает шаг вперед, и внезапно становится плевать на тему спора. Белла, стоящая между ног, скрестив руки на груди и раскрасневшись от решимости, – самое притягательное зрелище из всех, что мне доводилось видеть.

– Почему же тогда ты забросил сад?

Я вяло пожимаю плечами, наслаждаясь тем, как вспыхивают ее глаза от безразличия.

– А почему ты перестала рисовать? – бросаю я ответный вызов.

Она осекается. Пухлые розовые губы сжимаются в узкую линию, когда Белла смеряет меня тяжелым взглядом.

– Туше, Кроуфорд. Один-один.

Я наклоняюсь вперед, упираясь ладонями в сиденье барного стула, чтобы удержаться и не коснуться ее. Глаза Беллы расширяются: нас разделяют считанные сантиметры.

Она и сама не заметила, как мало-помалу придвинулась вплотную. Точно так же, как и меня подсознательно тянет к ней.

– Давай договоримся, – тяну я.

Чем дольше Белла всматривается в мои глаза, тем чаще вздымается ее грудь.

– Слушаю, – шепчет она, хотя голос больше напоминает приглушенный хрип.

Мой взгляд мечется, выискивая в ее глазах... что угодно, хоть какой-то знак, что вспыхнувшее между нами притяжение – не игра в одни ворота.

– Когда ты снова возьмешься за карандаш, я вернусь к саду.

Ее горячий выдох опаляет губы. От мимолетного ощущения по спине пробегает дрожь. Я вцепляюсь в столешницу до побеления костяшек: во мне живет лишь дикое, отчаянное желание не сорваться, не запустить пальцы в ее мягкие каштановые пряди и не выцеловать из Беллы всю душу.

– Ладно, – выдыхает она.

Но больше не смотрит в глаза. Весь ее мир сузился до моих губ.

Белла сглатывает так громко, что я слышу, и самую малость подается вперед. Сердце пускается вскачь, в ушах шумит кровь, и я отвечаю на это движение, сокращая расстояние.

Белла судорожно вздыхает, и искрившее между нами напряжение окончательно детонирует, рассыпаясь фейерверком. Все вокруг просто перестает существовать.

– По рукам, Огонек.

– Я Белла, – поправляет она, но взгляд по-прежнему обжигает.

Губы расплываются в кривой усмешке.

– Знаю, – и прежде чем храбрость меня покинет, тяну: – Что ты делаешь в четверг вечером?

– А что?

– Ты должна мне свидание, мисс Стратфорд, – от охрипшего голоса ее веки тяжелеют, а прерывистое дыхание щекочет мне губы. – Раз в неделю принадлежишь только мне, помнишь?

Она облизывает губы.

– Согласно уговору.

– Угу, – мычу я.

– Хорошо, – снова шепчет она.

Предвкушение колючим разрядом прошивает позвоночник, и я придвигаюсь еще ближе.

– В прошлый раз сюрприз был за мной. Чего тебе хочется теперь?

– Чтобы ты научил меня кататься на коньках, – она прикусывает губу.

– Хочешь на каток? – переспрашиваю я, опешив.

– Хочу, чтобы ты показал то, от чего приходишь в восторг, – следует тихий ответ.

И почему-то внутренний голос шепчет, что именно на это я сейчас и смотрю.

Пальцы невольно дергаются, и Белла тут же это замечает, не упуская ни единой детали.

– Чего-то хочешь, Кроуфорд?

От хрипловатого вкрадчивого голоса в паху все ощутимо натягивается.

Глаза Беллы вспыхивают, на шее бешено бьется жилка, и ее тело – чертовски великолепное тело – медленно дрейфует ко мне, пока между нашими губами не остается жалкий волосок...

БАМ!

– Пожалуйста, скажи, что Белла сходила в магазин! – орет Киран из прихожей.

Едва хлопает входная дверь, как Белла отлетает от меня на добрые пару метров.

Я медленно закрываю глаза, пытаясь совладать с яростью.

Я убью своего лучшего друга.

И пока Белла суетится на кухне, заканчивая с готовкой, чтобы как можно скорее уйти, я мысленно придушиваю гада, пока тот стоит и лыбится.

– Ой, я что, помешал? – тянет самодовольный говнюк.

– Нет, – рычу я сквозь зубы.

Ухмылка Кирана становится совсем ехидной.

– Вот и славно. Не хотелось бы навязываться, – заявляет он и по-хозяйски располагается в гостиной, и момент с Беллой оказывается безвозвратно упущен.

Но не забыт.

Потому что теперь я знаю наверняка: мои чувства вовсе не безответны.

Глава 25
Белла

Грейсон: Киран стащил все черничные маффины

Белла: Уже???

Грейсон: Что тут скажешь? Он тот еще маньяк

Грейсон: Значит, тебе придется вернуться раньше, чем планировалось

Белла: Могу приехать завтра пораньше

Белла: Не хочу, чтобы ты так долго страдал без маффинов

Грейсон: Это была бы полная катастрофа

Белла: Самое жестокое наказание на свете

– Ты в порядке, Белла? – спрашивает мама с пассажирского сиденья.

– Это я должна спрашивать.

Не могу перестать думать о том почти-поцелуе – и это совершенно точно он. Вокруг не было ни души, так что не осталось ни единого логичного способа списать момент на условия договора.

Если бы Киран не вошел, это разрушило бы возможность оплатить мамино лечение. Все бы усложнило.

Так что, как бы сильно ни хотелось поцеловать Грейсона, я должна и дальше игнорировать то, что чувствую рядом с ним. Обязана – не только ради самосохранения, но и ради мамы.

От этого зависит ее жизнь.

И именно поэтому я отгоняю образ Грейсона, сидящего на барном стуле: то, как перекатывались мышцы, когда он подался вперед, как затуманенный взгляд был направлен мне прямо в глаза, как приоткрылись его пухлые губы.

А вместе с ним прогоняю и неутолимое желание поцеловать Грейсона.

– Как настрой на сегодняшний вечер? – спрашиваю я, меняя тему.

Я везу ее на первый сеанс лечения в рамках клинических испытаний. Мама выбрала вечерние процедуры, чтобы я могла находиться с ней и не приходилось брать выходные на работе, при условии, что буду заканчивать все дела к трем часам.

Она отворачивается, глядя на пролетающие по шоссе машины.

– Я научилась не возлагать слишком больших надежд.

Ее слова бьют под дых, сердце сжимается в тисках от той боли и тоски, которые слышу в голосе.

– Доктор Стюарт считает, что мы увидим результаты. Он настроен очень оптимистично.

Мама тянется через центральную консоль и похлопывает меня по бедру.

– Белла, милая, они всегда настроены оптимистично. Это их работа.

– Но может, мы хотя бы допустим мысль, что...

– Ты поедешь завтра на процедуры? – спрашивает она, перебивая меня и ловко переводя разговор.

В последнее время проглатывать эмоции стало для меня привычным делом. В конце концов, единственное, что сейчас имеет значение – это мама и то, что нужно ей. Она была рядом со мной каждый день жизни. Была главной поддержкой, моим другом, доверенным лицом и тем человеком, который всегда давал совет, когда я в нем нуждалась.

Она подарила мне жизнь, и надеюсь, что смогу отплатить тем же.

– Не завтра. Завтра нужно быть на домашней игре Грейсона, но тебя отвезет Лайла.

Она кивает, поджимая губы – как и всегда при упоминании Грейсона и того договора, который оплачивает лечение. Возможно, она и смирилась с тем, что я упрямо (и совершенно справедливо) отказываюсь разорвать с Грейсоном соглашение, но явно от этого не в восторге.

– Когда уезжает Лайла? – спрашивает она.

Я перебираю в памяти многочисленные звонки и сообщения.

– Уже начала собирать вещи. Рейс через две недели.

Очередной проглоченный комок эмоций.

Лучшая подруга уезжает на год именно в тот момент, когда мне хочется быть эгоисткой и попросить ее о поддержке. Но не могу, потому что Лайла всегда была самоотверженной, всегда заботилась обо всех вокруг, и настало время, чтобы медицина позаботилась о ней самой.

И то, что я искренне рада за нее и за перспективу выздоровления, не отменяет того факта, что до одури страшно оттого, что она оставляет меня в тот момент, когда нужна больше всего.

Но я этого никогда не скажу.

Следующие три часа становятся самыми мучительными из всех, что я видела за все время маминой борьбы с раком.

Я вижу, что ей больнее, чем в тот день, когда нашла записку, оставленную отцом через неделю после постановки диагноза.

Вижу в глазах больше страха, чем в тот момент, когда ей сказали, что рак яичников дал метастазы.

Вижу, как она проливает больше слез, чем тогда, когда открыла шкаф и обнаружила, что отец забрал все вещи и сбежал.

И самое ужасное: мы обе знаем, что завтра придется пройти через это снова.

Глава 26
Белла

Лайла: Как прошел первый этап лечения?

Белла: Никогда не видела, чтобы кому-то приходилось терпеть настолько невыносимую физическую боль ради призрачного шанса на выздоровление

Стоит Лайле припарковаться, как она тут же выскакивает на подъездную дорожку и крепко меня обнимает.

– Мне жаль, Бел, – шепчет она в волосы.

Тяжесть, накопившаяся за время первого этапа маминого лечения, наконец отпускает, и я бессильно повисаю в объятиях подруги. Раньше не позволяла себе расслабиться – не тогда, когда была нужна маме.

– Это ужасно, Лайла, – выдавливаю я сквозь подступивший к горлу ком. – Просто невыносимо. Я звонила онкологу, спрашивала, нормально ли это, и он ответил, что первый курс – самый тяжелый, – шмыгнув, я отворачиваюсь от дома на случай, если мама все же найдет в себе силы выбраться из постели, хотя это почти исключено. – Видимо, лечение и должно быть таким агрессивным, чтобы...

Не стану повторять его слова, но Лайла и так понимает то, что я не в силах озвучить. В ее огромных голубых глазах застыла безмерная печаль.

– Господи, Белла, мне жаль. Знаю, словами тут не поможешь. Твоя мама этого не заслужила.

– Никто не заслуживает, – вздыхаю я. – Такого и злейшему врагу не пожелаешь, – отогнав мрачные мысли, я поднимаю на Лайлу тяжелый взгляд. – Честно говоря, я думаю отменить поход на благотворительный вечер. Как могу оставить ее после такого?

Глаза подруги округляются.

– Нет, Бел. Ты должна пойти, это часть уговора. Все в порядке, мне не впервой. Я справлюсь.

В груди все сжимается.

– Это... страшно. Я никогда не видела ее такой изможденной, а побочные эффекты...

– Я не боюсь трудностей.

Губа предательски дрожит.

– Я тебя не заслуживаю.

– Еще как заслуживаешь, – отрезает Лайла и снова крепко прижимает меня к себе.

Я позволяю ее теплу согреть ледяную пустоту в сердце и шепчу:

– Маме очень плохо. Все это... совершенно ее подкосило.

– Физически или морально?

– И так, и так.

Лайла понимающе кивает.

– Я так и думала.

Глаза щиплет от слез.

– Это я виновата, – вырывается у меня. – Заставила лечиться, и теперь это ее убивает.

Лайла качает головой; сквозь пелену слез ее силуэт расплывается.

– Нет, Белла. Это единственный шанс сохранить ей жизнь. В твоем желании спасти маму нет ни капли эгоизма.

– А вдруг она умрет именно из-за этого?

– Она и так умирала, Бел, – едва слышно произносит подруга.

Нижняя губа вздрагивает – единственный предвестник того, как сдерживаемые ранее эмоции вырываются наружу.

– Я не могу ее потерять, – захлебываюсь я рыданиями. – Просто не могу. Не представляю, как это пережить, Лайла. Я никогда никого не теряла, никогда не видела, как близкий человек медленно угасает.

Лайла гладит меня по спине, шепча на ухо слова утешения, но не обещает, что я не потеряю маму. Напротив, единственная определенность в этой ситуации – неизбежность конца.

Может, не сегодня – лечение способно продлить маме жизнь на несколько лет, – но когда-нибудь это случится.

Просто я никогда не думала, что это произойдет настолько мучительно.

– Ты справишься, Белла. А если нет – я буду рядом, чтобы по кусочкам собрать твое сердце.