Текст книги "Переломный момент (ЛП)"

Автор книги: Мэдс Рафферти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Глава 45
Грейсон

Киран Эшфорд: Чувак

Киран Эшфорд: Ответь своей девчонке, пока у нее не случился сердечный приступ

Киран Эшфорд: Я понимаю, почему ты ни с кем не хочешь говорить

Киран Эшфорд: Не отталкивай ее

Киран Эшфорд: Люблю тебя, капитан

Киран Эшфорд: Я рядом, если захочешь поговорить

Киран Эшфорд: И никогда не осужу

Собственное тело наказывает меня. Язык прилип к небу. Голова раскалывается. Меня бьет крупная дрожь, а желудок сворачивается в тугой узел.

И я заслуживаю каждую каплю этих мучений.

Два месяца коту под хвост. Вся тяжелая работа. Все впустую.

Обычно, просыпаясь с похмельем, я тут же тянулся за выпивкой, чтобы заглушить чувство вины, но теперь остается лишь лежать в кровати и позволять ему сжирать заживо. Выходные доказали: мне больше никогда нельзя пить.

Когда снова станет больно, нельзя искать спасения в алкоголе.

Черт.

Пожирающая вина настолько удушлива, что в груди начинает саднить от боли, и я крепко зажмуриваюсь.

Два гребаных месяца. Вся тяжелая работа. Все впустую.

Придется смотреть в глаза ребятам в клубе анонимных алкоголиков.

Запустив пятерню в волосы, я с отвращением замечаю, какими влажными от пота они стали. Я перекатываюсь на другой бок и утыкаюсь взглядом в записку, лежащую на прикроватной тумбочке.

Судорожно подскочив на матрасе, наконец осознаю, что на мне та же самая одежда, что и два дня назад.

– Господи, – бормочу я себе под нос.

Я мгновенно узнаю аккуратный почерк Беллы, и бездонная яма вины разверзается, поглощая меня, словно сошедшая лавина.

Я ведь сменил код, чтобы она не вошла.

Ни одна клеточка существа не желала, чтобы Белла видела меня в таком состоянии. Даже будучи в стельку пьяным, я понимал: нужно держать ее подальше. Поэтому сменил пароль и игнорировал. Игнорировал всех. Киран и родители тоже обрывали телефон; Белла была не единственной, кто пытался прорваться в дом. Последнее, что я помню из выходных – как отключил мобильник, сел на террасе с Бэмби и рыдал, обнимая бутылку «Джек Дэниэлс».

Я ожидаю увидеть заявление об увольнении или гневную отповедь, но там нет ни того, ни другого. Напротив, от прочитанного брови ползут прямо к линии роста волос.

В два часа дня запланирован обед. Спускайся, как будешь готов.

Я переворачиваю бумажку в поисках продолжения. Там наверняка должно быть что-то еще. Ни секунды не сомневаюсь, что именно Белла уложила меня в кровать, так почему ни слова не написала о срыве?

Возможно, нотации ждут внизу.

При мысли об этом язык обволакивает кислый привкус. А может, это просто желчь. Не желая испытывать судьбу, я сползаю с кровати, стягиваю с себя пропахшую двухдневным потом одежду и бреду в душ.

Почувствовав себя чуть больше похожим на человека, я осторожно спускаюсь по лестнице. Голова раскалывается. В доме тихо, даже слишком. Я уже начинаю думать, что записка привиделась, как вдруг меня накрывает дежавю.

Посреди гостиной стоит Белла и хлопает огромными карими глазами, глядя на меня снизу вверх, а от ее ног уже несется Бэмби.

Судя по следам на ворсе ковра, она мерила шагами комнату.

– Хочется сказать «привет», но, кажется, это совсем не к месту, – признаюсь я, потирая затылок и выдавливая виноватую улыбку.

– Не стану врать и говорить, что не разочарована, но я понимаю, почему ты сорвался, – кивает она, слегка поджав губы.

Подобного я ожидал в самую последнюю очередь.

– Понимаешь?

Она смотрит на меня – по-настоящему всматривается.

– Что из вчерашнего ты помнишь?

– Честно говоря, почти ничего, – шумно выдыхаю я, направляясь к дивану. – Последнее воспоминание – как я отключил мобильник.

Белла садится рядом, задумчиво кивая мыслям. Я с трудом сглатываю вязкую слюну: цитрусовый аромат окутывает меня, усмиряя назойливый гул в груди.

Она кладет ладонь мне на бедро. Когда карие глаза поднимаются и встречаются с моими, сердце замирает.

– Сейчас я начну говорить, и нужно, чтобы ты дал закончить.

– С чего бы мне перебивать?

– Потому что я собираюсь озвучить жестокую правду и хочу быть уверена, что ты действительно ее услышишь, – она облизывает пересохшие губы.

От тона спина сама собой выпрямляется. Я разворачиваюсь вполоборота, чтобы смотреть прямо на Беллу, мысленно готовясь к худшему.

А что, если я вижу Беллу в последний раз?

– Все в порядке, говори.

Сделав глубокий вдох, Белла смотрит так, словно заглядывает мне в самую душу.

– Не ты убил брата.

Я отшатываюсь, тело дергается так, словно меня ударили наотмашь. Эти слова меньше всего ожидал услышать от Беллы. Прежде чем осознаю, что делаю, я начинаю отчаянно мотать головой.

– Грейсон, ты не убивал брата, – она вскидывает руку, останавливая. – Это сделал пьяный водитель грузовика, – ее ладонь, лежащая на моем бедре, прикосновение которой обычно приносит столько утешения, при следующих словах обжигает кожу. – Хочу, чтобы ты по-настоящему меня услышал. Не ты убил брата. Скотт Инлинг, дальнобойщик из Индианы, сел за руль пьяным и проскочил на красный, – глаза застилают слезы, руки сжимаются в кулаки, пока внутри закипает смесь ярости и негодования. – Ты был трезв и пристегнут. Даже если бы Дрю пристегнулся, он бы все равно погиб. Инлинг на скорости свыше двухсот километров в час протаранил бок машины.

– Нет, за рулем был я. Я не посмотрел по сторонам перед тем, как тронуться с места. Не подождал, пока Дрю пристегнется, и я...

– Ты оказался в неподходящем месте в неподходящее время, – произносит она так мягко, что скопившиеся в уголках глаз слезы срываются вниз. Одна за другой, непрекращающимся потоком.

Белла пододвигается ближе; ласковое прикосновение к моей щеке ранит еще сильнее – ведь она знает, что я натворил, и все равно так нежна, стирая слезы.

Я и не заметил, что перестал дышать, пока легкие не потребовали кислорода, и вдруг начинаю судорожно хватать ртом воздух.

– Но я должен был подождать. Подожди всего пару секунд, Белла, он бы был здесь. Две секунды. Это же мгновение. Всего две секунды, и он был бы со мной.

Грудь сжимает тисками, тело бьет крупная дрожь. Горе ощущается физически, будто это меня, сидевшего на пассажирском, выбросило из салона.

– Он был моим младшим братишкой, Белла. Я старший. Я должен был защищать его. Я должен был стать тем, кто не творит всякую херню...

– Ты не сделал ничего плохого, Грейсон.

– Я должен был подождать! – я вскакиваю на ноги, потому что физически не могу сидеть. Только не тогда, когда сердце бешено колотится в груди. Не тогда, когда вся боль, скопившаяся с того самого момента, как перестало биться сердце моего брата, затапливает с головой.

Белла подходит, и ее собственные глаза блестят от слез. Она пытается успокоить меня прикосновением, но я не могу этого вынести.

– Нет, пожалуйста, я этого не заслуживаю. Правда, не заслуживаю. Я мог все предотвратить. Я не заслужил твоего сочувствия. Ничего этого не заслужил, – губы дрожат, когда я пытаюсь сделать следующий вдох, но не выходит. – Две секунды, – выдавливаю я надломленным шепотом, а затем падаю на диван, оплакивая потерянного брата.

Белла опускается на колени; Бэмби жмется рядом, кладет морду мне на бедра и тихо поскуливает, но все внимание приковано к Белле. Она убирает руки от моего лица, встает между колен и бережно берет голову в ладони – так, словно я представляю хоть какую-то ценность.

– Грейсон, эти две секунды – не твоя вина. Даже представить себе не могу, насколько тебе больно. Как бы хотелось отмотать время назад, но человек, который несет всю тяжесть вины за ту ночь, уже за решеткой, и его имя – не Грейсон Кроуфорд.

– Но...

– Нет, милый, – обрывает она, и скорбь в глазах выворачивает мне душу. – То, что случилось в ту ночь – самое ужасное, что только можно представить. Но не ты сидел пьяным за рулем того грузовика и не ты врезался в вашу машину. Ты отъехал от обочины, пока Дрю пристегивался, и поехал на зеленый свет. Ты не сделал ничего дурного, Грейсон. Ты не виноват.

Я смотрю на нее. Смотрю на прекрасную девушку, которая бережно держит мое разбитое сердце в ладонях и трепетно пытается собрать его по кусочкам. И именно в это мгновение я осознаю, как сильно ее люблю.

Говорят, что исцелиться можешь только ты сам, но иногда это слишком тяжело. Порой собственный разум бывает к нам слишком жесток. Я понимаю: если позволю, она сможет мне помочь. Сможет заглушить тот злой, безжалостный голос, который вопит, что в ту ночь должен был умереть я.

Сделав прерывистый вдох, я отвожу глаза. Ее мягкие, добрые слова медленно оседают в сознании, но я еще не готов это признать. Должно быть, Белла читает это по моему лицу, потому что произносит:

– Нам нужно еще кое-что обсудить.

– Черт, Огонек, я и так уже на пределе.

– Знаю, но то же самое можно сказать и о твоей маме.

От этих слов я резко поднимаю голову.

– Итак, прежде чем ты начнешь злиться: да, я позвонила твоей маме, и нет, я об этом не жалею. Можешь ныть и возмущаться в машине сколько влезет, но пора прекратить прятаться, Грейсон. Они тебя не винят. На самом деле, единственный человек, который винит тебя в смерти Дрю – это ты сам.

Я открываю и закрываю рот, как выброшенная на берег рыба, находясь в абсолютном шоке.

– Т-ты звонила маме?

Она кивает, и в глазах вспыхивает упрямый блеск.

– Да, и времени прошло достаточно. Сегодня я отвезу тебя к родителям... – заметив реакцию, Белла хмуро прикладывает палец к моим губам. – Нет. Хватит себя истязать. Тем самым ты причиняешь боль не только себе. Мы едем, и точка.

– И когда это ты стала такой дерзкой? – я откидываюсь назад, пристально изучая ее лицо.

– Полагаю, это неохотное согласие? – она закатывает глаза.

– Непохоже, что у меня есть выбор.

– В этом вопросе – точно нет.

Какое-то мгновение я вглядываюсь в ее глаза.

– Зачем ты это делаешь?

– Потому что, вопреки тому, что себе внушаешь, Грейсон, ты имеешь право жить. Пора перестать убегать, – она подается вперед; взгляд буквально пригвождает меня к месту. – Ты много сделал для моей мамы. Настало время вернуть должок.

Глава 46
Белла

Мама: Признание

Мама: С тех пор как ты вернулась домой, я постоянно заглядываю, чтобы убедиться, что ты дышишь

Мама: Точно так же я поступала в пору твоего младенчества

Мама: Похоже, не переросла эту привычку

Мама: Материнская любовь никогда не угасает, сколько бы лет ни исполнилось ребенку

Мама: И моя любовь к тебе бесконечна

Нога Грейсона непрерывно подергивается с тех самых пор, как два часа назад мы отъехали от дома. Я-то думала, всю дорогу он будет ворчать и жаловаться, но не проронил ни слова. И вот уже два часа я варюсь в собственном соку, изводя себя мыслями, правильный ли выбор сделала. От решения развернуться и отвезти его обратно удерживало лишь одно: Грейсон ни разу об этом не попросил.

Нутром чую: он хочет увидеть родителей, жаждет воссоединения, просто не знает, как все устроить.

Стоило его маме ответить на звонок и услышать план, как она разрыдалась, раздавленная неподъемным горем и тяжестью. Тогда же я узнала, что Грейсон не виделся с ними со дня похорон, и осознала, насколько жестоко он карает себя за преступление, которого не совершал.

Всю ночь напролет я изучала статьи об аварии, пытаясь собрать воедино осколки мозаики, однако полная картина открылась лишь после разговора с его матерью.

Полтора года назад по пути на вечеринку Дрю попросил Грейсона притормозить у обочины, поскольку за сиденье завалился телефон. Грейсон уступил, Дрю отыскал мобильник, и стоило тому выпрямиться на сиденье, как Грейсон снова влился в поток, выезжая на перекресток на горевший зеленый свет. Дрю как раз пристегивал ремень безопасности, когда из-за угла из ниоткуда вылетел грузовик и протаранил машину в бок.

Дрю выбросило сквозь лобовое стекло; он скончался мгновенно.

Несмотря на то что от машины живого места не осталось, Грейсон отделался легким сотрясением мозга. Едва автомобиль перестал катиться, выбрался наружу и подбежал к брату, но обнаружил, что его шея вывернута под странным углом. Набрав службу спасения, Грейсон потерял сознание, а очнулся уже в окружении врачей скорой, рассуждавших о том, что подожди он всего две секунды – и проскочили бы перекресток целыми и невредимыми.

Услышав это, я настолько сильно сжала челюсти от злости, что, клянусь, внутри что-то хрустнуло. До безумия хочется лично поехать и вправить мозги тем фельдшерам. И пускай доля правды в их суждениях имелась, рассуждать стоило совсем о другом: о том, что перебравшему водителю грузовика не следовало садиться за руль.

Стало только хуже, когда случившееся просочилось в прессу, и таблоиды бросились строчить кликбейтные заголовки: «Грейсон Кроуфорд, будучи пьяным, убил младшего брата в ДТП». При этом газетчики весьма вовремя предпочли умолчать о том, что сам он в тот вечер не пригубил ни капли.

Всем, кто тогда окружал его, кроме команды и семьи, должно быть невыносимо стыдно. Всякий раз при мысли о произошедшем затапливает такая ярость, что остается лишь диву даваться, как я до сих пор не покалечила никого из обидчиков.

В салоне так долго царит тишина, что, когда ее внезапно нарушает голос Грейсона, я вздрагиваю от неожиданности.

– Зайдешь со мной?

Я кошусь на него и тут же снова перевожу внимание на дорогу; навигатор показывает, что ехать осталось всего семь минут.

– По-моему, дело сугубо...

– Пожалуйста, только не говори про личное, – откашливается он. – Мне будет куда спокойнее, если ты окажешься рядом.

Сквозящие в его словах уязвимость и искренность ранят в самое сердце.

– Конечно, – на сей раз отзываюсь я без секундного колебания. – Если тебе это нужно.

– Мне нужна только ты, – шепчет он и снова отворачивается к окну.

Оставшиеся семь минут проносятся непозволительно быстро. Не успеваю я опомниться, как сворачиваю налево, на подъездную дорожку, ведущую к уютному двухэтажному дому. Входная дверь распахивается еще до того, как я успела заглушить двигатель.

На крыльцо выходит Элли, мама Грейсона. На ней простая белая футболка и светлые джинсы, а мягкие белокурые локоны подстрижены до плеч. Даже сквозь лобовое стекло я замечаю, как ее глаза блестят от набежавших слез.

Однако Элли застывает, не делая ни шагу навстречу и не подталкивая сына.

Смотрит так, словно увидела выходца с того света.

По побледневшему лицу катится слеза, грудь тяжело вздымается; в этот миг к жене выходит мужчина – без сомнения, Карлтон, отец Грейсона. Его глаза, тоже покрасневшие и припухшие от слез, выдают глубокое горе; он бережно приобнимает Элли за плечи, безмолвно предлагая опору.

Грейсон опускает взгляд на руки, а глаза наполняются слезами.

– Я не смогу.

Слова звучат настолько глухо и надрывно, что разрывают мне грудь.

– Сможешь. Я рядом, Грейсон, – подбадриваю я, крепко сжимая его ладонь, и удивляюсь тому, как отчаянно, точно за спасательный круг, он за нее цепляется. – Я с тобой. Сначала будет больно, но потом обязательно отпустит.

– Но... – голос, перехваченный подступившими слезами, срывается. – Что, если они посмотрят на меня и увидят лишь того, кто отнял сына?

К черту все границы и условности, когда он сидит в машине с настолько несчастным видом. Коснувшись ладонью щеки, я бережно поворачиваю его лицо к себе, заставляя устремить полные вины небесно-голубые глаза в мои, умоляющие, карие.

– Они увидят только тебя, Грейсон. Своего прекрасного, доброго, заботливого сына.

Он судорожно вздыхает, отрывает взгляд от моего и заставляет себя посмотреть на дом детства. Я безошибочно угадываю миг, когда он замечает родителей: грудь сокрушенно сжимается.

Не знаю, что именно служит толчком, но уже в следующее мгновение дрожащая рука тянется к дверной ручке и одним слитным, стремительным движением распахивает дверь.

Завороженная, я наблюдаю, как Элли и Карлтон застывают, не смея вздохнуть, пока сын выбирается из салона. И в это мгновение больше не могут сдерживать чувств.

Из груди Элли вырывается рыдание – столь надрывное и полное боли, что у самой наворачиваются слезы. Она летит по подъездной дорожке и всем телом бросается в объятия Грейсона.

– Спасибо тебе, – сквозь слезы шепчет она. – Спасибо, спасибо, спасибо.

Грейсон крепко обнимает ее, утыкаясь лицом в изгиб плеча, невзирая на разницу в росте. От этого его мама заходится в еще более тяжелых, сотрясающих тело рыданиях, заливаясь безудержными слезами.

Карлтон приближается не так спешно, словно отказываясь верить в реальность представшей картины. Впрочем, уже мгновение спустя он тоже заключает в объятия жену и сына, давая волю слезам.

Грейсон так и не смог переступить порог дома детства.

Элли и Карлтон не стали настаивать, особенно учитывая, что при попытке войти в дом Грейсон выглядел так, будто получил коварный удар под дых. Никто не стал допытываться о причинах, но я прекрасно понимаю: он пока не готов столкнуться лицом к лицу с воспоминаниями, которыми пропитан дом.

Обеденный стол, за который Дрю больше никогда не сядет; развешанные по стенам семейные фотографии; комната, где прошли подростковые годы брата... Я нисколько не виню Грейсона. Воспоминания прекрасны, но они способны в один миг перевернуться с ног на голову.

Мою ситуацию и близко нельзя сопоставить с его трагедией, однако после ухода отца неделями не могла заставить себя вернуться в родные стены. Разум отчаянно отказывался принимать мысль, что больше никогда не услышит его громогласный смех, а мысли раз за разом уводили в дебри сомнений: являлось ли вообще все наше прошлое настоящим? Так что нежелание Грейсона мне вполне понятно.

Сегодня, решившись на встречу с родителями, он сделал огромный шаг вперед; со следующим имеет полное право не торопиться.

Элли предложила зайти в недавно открывшийся семейный ресторанчик, и вот теперь, в пять часов вечера, мы дружно набиваем животы, деля друг с другом порции пасты и огромную «Маргариту».

Элли улыбается поверх пиццы, переводя взгляд с меня на сидящего справа сына; ее глаза поразительно похожи на глаза Грейсона.

– Ну и как давно вы встречаетесь?

Отправленная в рот паста тут же попадает не в то горло, и Грейсон к вящему восторгу принимается гладить мне спину.

– При мысли об этом не должно хотеться умереть, Огонек, – шепчет он прямо на ухо.

Не успеваю я обрести дар речи, как Грейсон протягивает стакан воды и поворачивается к родителям.

– Вообще-то у нас с Беллой взаимовыгодное соглашение, и, вопреки всем попыткам по-настоящему влюбить ее в себя, Белла, к глубокому сожалению, всего лишь ассистент.

Мы с Элли обе глядим на Грейсона так, будто у него выросла вторая голова.

– Соглашение?

Попыткам влюбить меня в себя?

Мне бы очень хотелось произнести эти слова вслух, но буквы и звуки намертво застревают в горле. Судя по играющей на его губах насмешливой ухмылке, Грейсон прекрасно понимает: я готова устроить допрос с пристрастием.

– «Ледяные Ястребы» подумывают о моем обмене.

У Карлтона ползут вверх брови, а Элли потрясенно ахает.

– С какой стати вообще...

Карлтон мягко опускает ладонь жене на колено, заставляя умолкнуть, а его собственный взгляд наполняется грустью.

– Мне кажется, дорогая, Грейсон просто слишком рано попытался вернуться в строй...?

Его слова звучат скорее как вопрос, а в глазах читается мольба; дождавшись от сына едва заметного кивка, Карлтон тяжело вздыхает.

– Ничего страшного. Все совершают ошибки, но каждый способен перевернуть страницу.

– Т-ты как, в порядке? – спрашивает Элли, взволнованно перебирая пальцы на коленях.

Грейсон тяжело выдыхает, пряча глаза от присутствующих.

– С недавнего времени – да...

– Грейсон оставался трезвым целых два месяца, – с гордостью заявляю я. – И уверена, следующий рубеж окажется куда внушительнее, потому что, видит бог, ваш сын невероятно азартен.

Сидящий рядом Грейсон ошарашенно прыскает от смеха. Под столом его ладонь ложится на колено, бережно сжимая, и он беззвучно, одними губами, произносит: «Спасибо».

Карлтон указывает пальцем на сына.

– Важно не то, сколько раз ты упал...

–...а сколько раз сумел подняться, – договаривает Грейсон.

Элли тянется к сыну через стол.

– Мы готовы поддержать тебя во всем, что бы ни понадобилось. Пожалуйста, позволь помочь, Грейсон.

Он судорожно сглатывает, не отводя взгляда от глаз матери.

– Хорошо, но... Простите меня.

– Просить прощения ни к чему, главное – ты сейчас с нами, и больше ничего не важно, – сквозь подступившие слезы улыбается Элли, не в силах отпустить сына, пока Карлтон не протягивает руку, переплетая пальцы с ее в знак поддержки.

Ладонь Грейсона продолжает лежать у меня на ноге; он сжимает пальцы чуть крепче и с явным трудом предлагает:

– Может, стоит... снова устраивать семейные ужины?

Глаза Элли радостно вспыхивают.

– Но, может, у меня дома, а Белла что-нибудь приготовит? – он переводит взгляд на меня, и в глазах читается немой вопрос.

Я решительно киваю.

– Обязательно! Заодно познакомитесь с Бэмби!

– С Бэмби? – переспрашивает Элли.

Лицо Грейсона озаряется улыбкой; достав телефон, он принимается показывать родителям снимки Бэмби, взахлеб рассказывая о собаке, которая полностью покорила его сердце. Заодно демонстрирует и свежие кадры, присланные Кираном, под чьим присмотром осталась любимица.

Наблюдать за их недавней встречей со стороны оказалось безумно интересно. Мне еще никогда не доводилось видеть, чтобы один человек так безупречно читал другого. Казалось, Киран и впрямь видит мысли Грейсона насквозь. Стоило ему войти и мимолетно взглянуть на друга, как в следующую секунду уже сжимал его в объятиях, повторяя, как сильно гордится.

Никаких нотаций из-за пьянства или исчезновения на целые выходные. Только искренняя похвала за попытку снова подняться на ноги.

Грейсон счастливо, во весь рот улыбается, листая бесконечные фотографии Бэмби, пока Элли жадно, не отрывая глаз, любуется сыном. С этой минуты все запретные темы словно испаряются, и до самого конца ужина слезы чудесным образом больше ни у кого не наворачиваются.

Ровно до того момента, пока поздним вечером мы не направляемся к парковке. Грейсон шагает чуть впереди, беседуя с отцом, когда Элли вдруг придерживает меня, мягко опустив ладонь на плечо.

– Спасибо, что привезла моего мальчика домой, – с трудом выдавливает она, сдерживая слезы.

– Я перед ним в долгу, – признаюсь я.

Она широко улыбается, и глаза лучатся светом.

– Какова бы ни была причина, для меня имеет значение лишь одно: ты вернула моего мальчика, – она стискивает меня в объятиях так крепко, что становится трудно дышать, но я совсем не против, особенно когда ее голос дрожит от избытка чувств. – Ты вернула его, и я буду благодарна до конца своих дней.

Не находя слов, я крепче прижимаю ее к себе, надеясь, что этого достаточно. Должно быть, так оно и есть, поскольку, отстранившись, Элли тихонько посмеивается и как бы между прочим бросает:

– Из вас выйдет потрясающая пара, когда наконец перестанете упрямиться.

У меня едва челюсть не отвисает, но остается лишь рассмеяться, ведь на обратном пути к дому Грейсона кожей ощущаю то, что витает между нами. Что-то определенно изменилось: то ли дело в его словах за обедом – том тихом признании, что пытается влюбить меня в себя, – то ли сказался переполненный эмоциями день. Впрочем, я ловлю себя на том, что совсем не против подобных перемен, особенно когда под конец вечера, перед самым уходом, Грейсон невесомо целует меня в лоб и шепчет:

– Спасибо.