Текст книги "Запретный мужчина"
Автор книги: Марианна Кожевникова
Соавторы: И. Полянская,В. Гридасова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)
Заголовок был напечатан крупным шрифтом, но буквы прыгали в ее глазах, и она никак не могла ухватить взглядом даже название статьи.
Эстела сделала еще несколько глотков кофе, помотала головой, как человек, желающий рассеять наваждение, и наконец смогла прочитать заголовок:
«Странный пожар в приграничном местечке близ Сан-Кристобаля».
«В 2 часа 40 минут ночи в небольшом мотеле случился пожар, причину которого пока выяснить не удалось.
Ночная горничная, дежурная по левому крылу мотеля, почувствовала в коридоре дым, как будто что-то чадит или тлеет. Выполняя инструкцию, она немедленно вызвала пожарных, и только после этого бросилась к тому отсеку в коридоре, откуда уже доносился удушающий запах дыма. В конце отсека находился люксовый номер, в котором в эту ночь расположилась семья Гальярдо, направлявшаяся на машине из Каракаса в Колумбию.
Обмотав голову фартуком, горничная попыталась подобраться к двери люкса, из-за которой доносились душераздирающие крики, но из-за сильного и едкого дыма больше не смогла сделать ни шагу. Она слышала звон разбитого стекла в номере и решила, что люди, оказавшиеся в огне, пытаются спастись через окно. Это успокоило девушку.
К приезду пожарных картина немного прояснилась.
…Из спальни люкса, уже охваченной огнем, женщине, сеньоре Ирене Гальярдо, ее воспитаннице и детям удалось выпрыгнуть в окно. Сеньора Ирена Гальярдо до сих пор находится в состоянии глубокого шока, а ее воспитанница Милагритос сообщила пожарным, что глава семейства, Херман Гальярдо, помогавший им всем выбраться из огня, почему-то не выпрыгнул следом за своей семьей – это остается загадкой… Обгоревший труп Хермана Гальярдо нашли у двери люкса; вероятно, он надеялся выбраться через дверь или спешил на помощь к обитателям соседнего номера, которые, кстати, ничуть не пострадали.
Ирена Гальярдо со своими детьми и воспитанницей находятся в больнице. Дети получили незначительные ушибы, а воспитанница семьи Хермана Гальярдо не пострадала. Сама же несчастная вдова, как уже упоминалось, находится в состоянии тяжелого нервного потрясения и с нашим корреспондентом поговорить не смогла. Кое-какие объяснения любезно согласился дать нашей газете коммивояжер из Испании, сеньор Федерико Корхес, занимавший номер в том же левом крыле, где произошло несчастье, и выскочивший на улицу через окно своего номера в тот момент, когда начался пожар. Он помог Ирене Гальярдо принять из рук ее супруга детей и бережно опустить их на землю; он же подхватил на руки воспитанницу Милагритос. Но отчего Херман Гальярдо не последовал за своей семьей в эти критические минуты – сеньор Федерико объяснить не может, хотя полагает, что глава семейства надеялся спасти кое-какие вещи или документы. Пожар потушили в считанные минуты. Причина его пока не установлена».
Мелкие невзгоды и неприятности обычно повергали Эстелу в уныние, но в критических ситуациях она вдруг каким-то чудом собиралась с силами.
Как ни велико было ее горе, когда она прочитала о гибели Хермана, однако несчастье, постигшее Ирену и детей, заставило Эстелу забыть о себе.
И она вскоре овладела собой.
Дальнейшие ее действия были четкими, как у человека, который ясно представляет себе, что ему необходимо предпринять.
Сначала она позвонила одному из своих помощников и, описав произошедшее в двух словах, попросила его взять на себя перевозку тела Хермана Гальярдо в Каракас и организацию похорон.
Затем поручила секретарше довести до сведения административного совета, что ее не будет в офисе несколько дней.
Потом набрала номер своего дома и сообщила о том, что случилось, Ане Росе. Последовала пауза. Эстела пыталась представить лицо дочери, которая всегда ненавидела Хермана; наверное, Ана Роса старается сейчас справиться с радостью, чтобы не оскорбить мать.
Через полминуты снова послышался голос Аны Росы:
– Мама, я все поняла. Ты едешь к Ирене, а мне надо позаботиться о бабушке и Даниэле. Будь спокойна. Удачи тебе!
Ее слова тронули Эстелу. Дочь редко позволяла себе быть с матерью нежной, но последние ее реплики иначе как нежность расценить было нельзя.
Эстела вынула из сейфа пачку денег, подумав, бросила в сумочку и чековую книжку, допила кофе и вызвала машину.
Сейчас она не хотела думать о том, что произошло. Она не имеет права раскиснуть. Она, Эстела, обязана держаться ради Ирены и детей. Какое счастье, что Мартика, милая Мартика и Хермансито не пострадали. Какое счастье, что этот благородный сеньор поспешил Ирене на помощь… как его имя? Федерико Корхес. Наверное, благодаря его содействию дети отделались всего-навсего ушибами…
Эстела спустилась вниз и села в машину.
Ана Роса, повесив трубку после разговора с матерью, долго сидела как будто в оцепенении.
При взгляде на нее можно было подумать, что в эти минуты она решает в уме какую-то сложную задачу.
Лоб ее перерезала морщина, она запустила пальцы в свои густые волосы и закрыла глаза.
Итак, Хермана Гальярдо, этого злого демона их семьи, уже нет на свете… Чувства Аны Росы к нему всегда были противоречивы: в душе она не могла не отдавать должное его обаянию, которому никто не в силах был противостоять, в том числе и она, такая стойкая, такая ироничная. Но в то же время она ненавидела Хермана!
Ана Роса сама не могла толком разобраться, отчего возникла эта ненависть. То ли оттого, что она узнала, как он когда-то пренебрег ее матерью и тем самым сделал ее несчастной, то ли оттого, что он открыто пренебрег ею самой.
Да, этот человек всем нравился, а Ана Роса не любила людей, которые нравятся всем. В них есть что-то подозрительное. Каким образом им удается привлекать к себе сердца, не прилагая особых усилий? Честное слово, есть в этом что-то демоническое.
Херман отнял покой у ее матери. Херман внес раздор в их семью. Благодаря Херману она, Ана Роса, устремилась в объятия Алирио, неосознанно желая досадить и матери, и Херману, и самой себе. Херман отнял у них Мартику. Херман – косвенный виновник самоубийства Виолеты. Гальярдо был образцом мужественности для ее слабохарактерного брата Даниэля. Хермана, как родного, обожала бабка, и это из-за него Ана Роса окончательно охладела к Фьорелле, которая в сущности воспитала ее, сделав истинной ди Сальваторе – гордой, упрямой, целеустремленной.
Но теперь его нет. Больше нет на земле. Хермана – нет.
Ана Роса пыталась представить себе его жесты, улыбку, ласковую и беспощадную, глаза, проницательные и насмешливые, его движения, походку… Неужели все это, что было им, ушло в небытие?
Сердце Аны Росы разрывала какая-то непонятная тоска.
Она привыкла ненавидеть этого человека и всегда думала, что известие о его смерти осчастливит ее. Посланца, который бы принес известие о гибели Хермана, она осыпала бы цветами, – так считала Ана Роса, плывя по течению своей ненависти.
И вот нет больше ненависти. Она умерла вместе с Херманом Гальярдо. Она, как змея, обвивавшая ее горло, вползла в его мертвое тело, свернулась там и издохла.
Хермана нет на свете! Как пусто, как зябко.
Ана Роса раскрыла глаза.
Вот это все есть: дверь, стена, шторы на окнах, слегка колеблемые ветром, аромат цветов, она сама, Ана Роса, ее рука, ее платье, ее тело – а ее ненависть? Ненависти нет, как нет Хермана. Есть комната, есть огромный, цветущий, пустой мир за окном, есть небо над головою с бесчисленными звездами, невидимыми днем, – к которой из них летит теперь несомая космическим ветром душа Хермана Гальярдо?..
Глава 17
К тридцати годам за Гонсало Каррьего, молодым писателем, укрепилась негромкая, но довольно прочная слава автора нескольких глубоких психологических повестей, но это обстоятельство не прибавило ему уверенности в себе ни на грош.
Гонсало, несмотря на свою славу, остался тем, кем был: не слишком самолюбивым, застенчивым и легкоранимым человеком, которому, должно быть, всю жизнь суждено ощущать собственную неполноценность по сравнению со своим крутым и властным родителем, известным скульптором Доминико Каррьего, обращавшимся со своими детьми – сыном Гонсало и дочерью Марией – примерно так же, как с глыбой гранита.
Но и Гонсало, и Мария в отличие от своего отца были сделаны совсем из другого материала, и это постоянно вызывало град насмешек и упреков со стороны Доминико.
Отец мечтал видеть в них обоих людей сильных, независимых и гордых, каким был сам, и не понимал, что в тени его мощной фигуры такие дети вырасти не могли.
Наказания, к которым частенько прибегал Доминико, насмешки, которыми он то и дело осыпал своих слабых душою детей, давали обратный эффект: самолюбие не пробудилось ни в Марии, ни в Гонсало, напротив, они чувствовали себя забитыми, второсортными, и ни при каких жизненных ситуациях уже не могли возвысить голос в свою защиту.
Гонсало рано начал писать стихи. Инстинктивно чувствуя, что отцу не доставит удовольствия его увлечение поэзией, он прятал свои произведения в разных укромных местах.
К семнадцати годам он перешел на прозу, и первый же его опыт – повесть об их с Марией детстве – был напечатан в одном литературно-художественном журнале и получил одобрение целого ряда критиков.
Отец узнал об успехе сына случайно. Казалось бы, он должен был чувствовать себя счастливым и гордым, оттого что его юный отпрыск так рано добился успеха, поразив читателей «чистотой и удивительной для наших дней целомудренностью интонации, с которой ведется повествование», «свежестью образов», «красотою метафор» – так по крайней мере писала критика, – но Доминико, напротив, почувствовал себя глубоко уязвленным успехом сына.
Дело в том, что в этой повести был выведен он, Доминико Каррьего, выведен как фигура глубокая, интересная, талантливая, но из контекста произведения вытекало, что главный герой, существо сильное и цельное, выступил в роли угнетателя для своих собственных детей, сделав их жизнь безрадостной и горькой.
Доминико был потрясен неблагодарностью сына.
– Я всю жизнь пахал для вас с сестрой как каторжный, – вопил он, размахивая журналом, где была напечатана повесть, – сколько драгоценного времени было потрачено для вашего воспитания! Сколько средств ушло на вашу учебу!
– Да, ты много потратил на нас и времени, и средств, – с горечью подтвердил сын, – но главного мы оказались лишены…
– Чего? – отшвырнув журнал, в гневе спросил Доминико.
– Любви, – коротко бросил ему Гонсало и, хлопнув дверью, ушел из родительского дома навсегда.
Чтобы не зависеть от родителя, Гонсало перепробовал массу занятий, которые могли приносить хоть какие-то заработки – от посыльного в магазине до преподавателя в частной школе.
На школе он и вынужден был остановиться. Директор взял его на работу без университетского диплома, пленившись литературными познаниями и красноречием Гонсало. К тому же он сам пописывал стихи, любил современную прозу и мог по достоинству оценить тонкие, богатые смысловыми оттенками и образами, тексты Гонсало. Нравилось директору и то, что Гонсало Каррьего не изменила обрушившаяся на него слава. Он всегда был застенчивым, деликатным и в высшей степени скромным человеком.
Гонсало нравился женщинам. Вернее, одному типу женщин. К этому типу принадлежали существа поверхностные, но весьма сентиментальные, которым хотелось взять Гонсало под свою опеку, «создать ему атмосферу для творчества».
Но Гонсало для творчества не нужна была атмосфера. Он писал где угодно, когда угодно и на чем попало, лишь бы его никто не дергал за рукав и не пытался на него давить. Можно сказать, муза порхала следом за ним, куда бы он ни направился. У него было достаточно цепкое зрение: каждую отмеченную им деталь, движение человека или облака в небе муза на лету превращала в метафору и откладывала в память творца для его дальнейших писательских нужд. Таким образом, он не нуждался в опеке женщин, находясь под покровительством своей музы. Напротив, ему самому хотелось кого-нибудь опекать.
Такую возможность Гонсало представила девушка, с которой он познакомился на одной вечеринке, – Ана Роса ди Сальваторе.
С первых минут знакомства между ними установилось понимание, которое обычно возникает между людьми внутренне похожими и глубоко одинокими…
…Дорого же потом обошлось Гонсало это понимание!
Ана Роса бросала его из огня да в полымя… То она была нежной, внимательной, чуткой к самым незаметным движениям его души, то – грубой, резкой, насмешливой. То кидалась ему на шею с криком: «Защити меня!», то окатывала его ледяной водой, уверяя, что не нуждается в его доброте, понимании, а также в нем самом. То становилась мягкой, откровенной, и рассказывала о себе вещи, которые более расчетливая женщина никогда бы не поведала мужчине, например про свою связь с неким злым духом их семьи – Алирио, то скрытничала, замыкалась в себе и доводила Гонсало до белого каления своими насмешками. То уверяла его, что он один из лучших людей на свете, то упрекала в том, что он ведет себя с нею не как мужчина, а как влюбленный мальчишка, и в качестве образца настоящего мужчины приводила ему в пример Хермана Гальярдо, компаньона ее матери, богатого бизнесмена.
Словом, отношения с Аной Росой не могли принести Гонсало той радости, о которой он мечтал вначале, но о том, чтобы когда-либо покинуть ее, он и думать не мог. Ему казалось, он единственный человек на свете, способный понять эту странную, неуловимую душу, и это чувство не позволяло ему всерьез рассердиться на девушку.
Сначала он уговаривал себя, что им движет обычное человеческое сострадание к этому сумасбродному существу, намеренно губящему свою молодую жизнь. Он даже пытался выступить перед нею в роли снисходительного наставника, но Ана Роса со свойственной ей в иные минуты прямотою грубо высмеяла его:
– Как ты можешь давать мне советы? В советах больше нуждаешься ты сам, Гонсало. И я хочу дать тебе мудрый совет: постарайся забыть меня.
– Мне жаль тебя, Ана Роса, – начал было Гонсало, но девушка перебила его:
– Жалость тут ни при чем. Ты просто до смерти влюбился в меня, вот в чем дело. Да, ты влюбился в меня, такую далекую от всяческих совершенств. Так что брось этот учительский тон. Единственное, что тебе нужно, – это вовсе не то, чтобы я встала на путь нравственного исправления, – тебе просто хочется завалиться со мной в постель… А я подумаю над этим. Возможно, ты на какое-то время пригодишься мне в качестве любовника…
После этого памятного разговора Гонсало не раз пытался честно разобраться с самим собой, права Ана Роса или нет. Неужели ему в самом деле нужно только ее прекрасное, гибкое тело? Нет-нет, это не так. Он бы хотел вобрать в себя не только тело, но и все время ускользающую душу этой гордой девушки.
…Прошло несколько лет, в течение которых у Гонсало были разные женщины, но ни одна из них не смогла затмить в его сердце Аны Росы. Он уходил от нее, осыпаемый градом насмешек, яростно кусая губы и клянясь, что больше никогда не переступит порога ее дома, и вновь возвращался, для того чтобы продолжать пить чашу унижения. И наконец однажды, когда он, измученный ее издевками, повернулся к двери, чтобы очередной раз «уйти навсегда», то вдруг услышал тихий, будто идущий из самой глубины существа голос Аны Росы:
– Останься, Гонсало. Останься со мной.
…Они стали любовниками. Он часто оставался у нее ночью, обнимал ее тело, покрывал его ненасытными поцелуями, и она отвечала на его объятия и поцелуи, но счастливым Гонсало себя не чувствовал.
Он сознавал, что Ана Роса не любит его. Ей нужен мужчина, вот и вся любовь. Душа ее осталась скрытой за семью печатями. Разговаривать с нею по-прежнему было невозможно. Другие женщины охотно изливали перед ним свою душу, он был внимательным слушателем и добрым поверенным их нехитрых секретов. Они любили рассказывать ему о своих чувствах, о своем детстве, о своей работе; Ана Роса в последнее время отсекала малейшие попытки к откровенности.
Что за тайны носила она в своей неуловимой, как летнее облако, душе, что за мысли бродили в ее голове, какие фантазии будоражили ее воображение – за много лет их любовной связи он так и не узнал об этом. Все, что он мог сказать о своей подруге, так это то, что Ана Роса – глубоко несчастное существо и что она пестует свое несчастье в сердце, как мать пестует ребенка. Что она хочет знать радости. Что боится поверить в любовь.
Итак, много или мало знал Гонсало о ней, о своей любимой женщине?..
И да, и нет.
…В эту ночь Фьорелле приснился странный, тягостный сон.
Будто она с крохотной Мартикой на руках бежит через город, охваченный пламенем, и видит, как полыхают дома, как из окон вырываются языки пламени, рушатся стены зданий, трещат перекрытия, летят огненные балки. Она с ребенком на руках мечется среди огня и не знает, в какую сторону им податься, как выбраться из горящего города. Вдруг в проеме двери одного здания, также охваченного пожаром, возникает Виолета. Она манит бабушку за собой: сюда, сюда… Фьорелла видит, что все вокруг горит, что идти туда, куда настойчиво зовет ее Виолета, нельзя, но невольно повинуется зову бедной девочки. Огонь расступается перед ними. Они проходят через пустой выгоревший зал с закопченным потолком, и там Фьорелла видит сидящего в углу на корточках Хермана Гальярдо. Она хочет позвать его за собой, но Херман, увидев ее, отворачивается, а Виолета впереди призывно машет рукой: сюда, сюда! Фьорелла с Мартикой, обвившей ее шею руками, как завороженная следует за внучкой, и вдруг оказывается в прохладном, зеленом бассейне. Виолета все движется вперед. Фьорелле хочется окликнуть ее, но голоса нет, Мартика крепче прижимается к Фьорелле.
Вдруг перед ними появляется высокий человек, прекрасный как ангел, но огромные глаза его пусты… Пустыми глазами он обводит пространство перед собою, и Фьорелла чувствует, что он отчего-то не видит их с Мартикой. Она садится на корточки и закрывает ребенка собою. Ангелоподобный человек с неизъяснимо страшным взглядом идет прямо на них: в руке его горящий факел…
…Фьорелла проснулась от собственного крика…
Подушка была мокрой от слез.
Фьорелла всегда отличалась трезвым, аналитическим умом и была чужда каких-либо суеверий, но этот сон заставил ее задуматься. Ей чудилось, в нем заключено какое-то знамение… Закрыв глаза, Фьорелла попыталась увидеть свою погибшую внучку Виолету, которая во сне пыталась о чем-то предостеречь бабушку… А может, не предостеречь, может, душа девочки в эту ночь, слетев с неба, пыталась дотронуться до ее души, дать понять, что она прощает бабушку?..
– Призраки, призраки, – прошептала Фьорелла.
Она дотянулась до кнопки музыкального центра и включила запись Миланского симфонического оркестра и хора, исполнявших «Реквием» Верди.
Прекрасные голоса как будто подхватили ее неподвижное тело и понесли его в высоту… Сопрано о чем-то горячо спорили с тенорами, в этот спор вступили альты, басы, грянули скрипки высокого регистра, зазвучали валторны… Как прекрасна была эта музыка, она точно исполнена ангелами… Ангелами? Ей снова припомнился тот ангельского вида человек во сне с глазами, точно затянутыми туманной пеленою… О Господи, что это все могло значить?
Дверь открылась, и вошла Ана Роса с газетой в руках.
С недавнего времени отношения бабушки с внучкой несколько потеплели: им обеим не хватало Мартики.
Ана Роса взяла даже на себя ежедневную обязанность прочитывать бабушке по утрам ее любимую газету.
Войдя, Ана Роса выключила музыку и села, как всегда, на край кровати Фьореллы.
Что-то в лице внучки заставило Фьореллу насторожиться.
Открыв газету, Ана Роса начала читать: «Странный пожар в приграничном мотеле… близ Сан-Кристобаля».
Глава 18
Федерико Корхес, имя которого фигурировало в заметке о пожаре в приграничном мотеле, на самом деле не был коммивояжером из Испании.
Его настоящее имя знал, пожалуй, только Санчес да еще несколько человек из окружения босса, которым Санчес безоговорочно доверял.
Корхес не был связан с поставщиками наркотиков. Он не обеспечивал контроль за отправкой контейнеров в Восточную Европу. Не сотрудничал по поручению Санчеса с полицией. Не имел отношения к заказным убийствам. Ему поручалась очень тонкая и деликатная работа по налаживанию контактов с нужными Санчесу людьми.
Корхес не просто обладал располагающей внешностью и хорошо подвешенным языком. Это был тридцатилетний мужчина почти что ангельской наружности, с вдумчивыми, прозрачно-серыми глазами, необычайно мягкими, аристократическими манерами, прекрасным, глубоким голосом и артистическим складом характера. Не прилагая к тому никаких усилий, он умел очаровывать и серьезных, деловых мужчин, и романтических, искренних женщин, и детей, которые обычно чувствуют в человеке фальшь. Первых он поражал основательностью своего ума и благородной сдержанностью речи, вторых обволакивал вниманием, с третьими был смешлив и ребячлив.
…Впервые Санчес отправил Федерико на дело с напарником, Хосе Цунигой, испанцем по происхождению.
В обязанность Цуниги входила тщательная проработка плана похищения Хермана Гальярдо; причем необходимо было организовать это похищение так, чтобы полиция и родные Гальярдо были уверены в его гибели.
Сначала Цунига решил провести эту операцию в Каракасе. Выдав себя за рекламного агента, проник в дом Хермана Гальярдо и из разговоров со слугами узнал, что Херман с семьей намерены завтра поутру покинуть Венесуэлу и перебраться в Колумбию.
Тогда Цунига внес в первоначальный план изменения.
Он позвонил Санчесу и попросил его выслать себе в помощь какого-нибудь «не слишком нужного боссу человека». Он так и выразился: не слишком нужного; Санчес на том конце провода усмехнулся в усы. Стало быть, догадался он, Цунига решил предъявить полиций «труп Хермана Гальярдо», и Санчес должен решить, кто из его людей годится на эту роль. Такой человек нашелся в ближайшем его окружении, в охране: свои люди в полиции сообщили Санчесу, что этот парень, Рикардо, работает осведомителем у окружного прокурора, давно занимающегося делами, связанными с поставкой в страну кокаина и дальнейшей его перевозкой.
Ничего не подозревающий Рикардо тут же вылетел в Каракас.
Встретив его в аэропорту, Цунига тотчас же помчался вместе с ним прямо к дому Гальярдо, где в условленном месте их дожидался Корхес.
– Только что отчалили всем семейством, – сообщил Федерико. – Надо поторопиться, чтобы не упустить их из виду.
– Не упустим, – сказал уверенно Цунига. – Нам ведь известно, что они направляются в Колумбию.
– А вдруг Гальярдо в последний момент переменил свои планы? – высказал опасение Федерико.
– Это не беда. Мы догоним его еще в пределах города, – заявил Цунига, включив предельную скорость.
Отправляясь в Венесуэлу, Рикардо получил указание во всем слушаться Цунигу, а потому никаких вопросов не задавал. Пока ему было ясно только то, что они преследуют какого-то Гальярдо с семейством.
Преследование длилось до самого вечера, пока Гальярдо не остановился на ночлег в небольшом мотеле вблизи колумбийской границы.
Тотчас же Цунига связался по радиотелефону с частной авиакомпанией, где его звонка уже ждали.
– К утру самолет должен быть готов, – коротко сказал в трубку Цунига.
Корхесу он велел отправиться в мотель и снять номер, по возможности, вблизи номера Гальярдо.
– Наверняка он снял люкс, – предположил Федерико. – И мне тоже не помешает несколько часов отдохнуть с комфортом.
Вместе с Цунигой они вышли из машины, оставив в ней Рикардо, которому во всей этой операции отводилась весьма плачевная роль. Цунига в деталях изложил свой план Корхесу.
Согласно этому плану выходило, что они с Рикардо глубокой ночью проникнут через окно гостиной люкса в спальню. В запасе у них имеется что-то вроде пиротехнических средств: иллюзия пожара будет полной. В это же время Федерико должен поджечь в коридоре, у двери люкса, дымовую шашку и выскочить на улицу с тем, чтобы позже явиться спасителем семейства Гальярдо. Херман, разумеется, будет прыгать из окна спальни последним: в эту минуту Рикардо выскочит из гостиной и нанесет ему удар в затылок. Затем явится из гостиной сам Цунига, ударом в висок уложит на месте предателя Рикардо, обольет его тело бензином, подожжет и, открыв дверь, втащит бесчувственного Хермана в номер Федерико, Когда явятся пожарные, в номере Гальярдо все должно полыхать, но на соседние номера огонь перекинуться не успеет. Цунига прибавил, что к тому моменту, как Федерико примется обихаживать безутешную «вдову» Гальярдо и ее семейство, они с бесчувственным Херманом успеют пересечь венесуэльскую границу. И далее Федерико волен импровизировать, как Бог на душу положит – обольщать «вдовицу», ухаживать за уродиной-воспитанницей, жениться на Эстеле ди Сальваторе, которая примчится на помощь погорельцам, или обольщать ее дочь Ану Росу.
– Словом, твоя роль – наиболее красивая, – заключил Цунига. – Впрочем, такой красавчик, как ты, и должен играть героев.
Когда Ирене Гальярдо сообщили, что обгоревшее тело ее мужа Хермана нашли у двери номера-люкса, она не произнесла ни слова, не проронила ни единой слезы и даже не заметила, как оказалась в больнице.
Рядом с ней неотлучно находилась медицинская сестра.
Она сказала Ирене, что заботу о ее детях взял на себя человек, оказавший им всем помощь во время пожара. Он снял для себя и детей две комнаты в находящейся неподалеку усадьбе и уже несколько раз по телефону справлялся о состоянии Ирены.
И на это сообщение Ирена никак не отреагировала, точно оно ее не касалось, даже не перевела взгляд на медсестру.
Перед ее широко раскрытыми глазами, устремленными куда-то вверх, медленно проплывали видения случившегося той ночью, какие-то отдельные фрагменты, но полная картина катастрофы никак не складывалась в ее уме.
Ирена не могла понять, отчего она испытывала необходимость припомнить произошедшее до мельчайших деталей. У нее было какое-то невнятное ощущение, что если она сумеет это сделать, ей откроется какая-то важная тайна.
Но память вспышками освещала ей то один эпизод, то другой, она видела перед собой перепуганные лица Мартики и Хермансито, судорожные движения Милагритос, пытавшейся натянуть поверх пижамы свитер, слышала торопящие их всех окрики Хермана…
Среди ночи она проснулась от едкого запаха дыма. Кажется, тут же прозвучало восклицание уже вскочившего на ноги мужа: «Пожар!»
Действительно, что-то вокруг горело: на одном из окон полыхали тяжелые шторы, вспыхнуло отброшенное на пол одеяло, из-под двери номера повалил едкий дым, столб пламени охватил трюмо, стоявшее в углу спальни, кажется, пылала гостиная.
Херман пытался открыть одно из окон спальни, но рама отчего-то не поддавалась: он вскочил на подоконник и ногой вышиб стекло.
Далее – темнота, провал… Дымом охвачена вся комната… Сильные руки Хермана подняли Мартику и через окно передали ее кому-то стоящему внизу… Херман помог выпрыгнуть из окна Хермансито. Бережно спустил вниз Милагритос и закричал:
– Ирена!
Ирена не помнит, как оказалась на подоконнике, и чьи-то руки, протянутые к ней из темноты, опустили ее на землю.
…Но вот что она помнит отчетливо.
Херман в проеме окна, освещенный пламенем, охватившим комнату.
Херман уже занес ногу на подоконник, но вдруг – не отошел, нет, а как-то странно покачнулся и, потеряв равновесие, исчез в проеме окна.
Ирена страшным голосом закричала.
Мужчина, принявший из рук Хермана детей, встав на выступ стены, попытался заглянуть в номер люкса, но тут прямо ему в лицо полыхнуло пламя. Он отпрянул, свалился вниз…
Ирена метнулась ко входу в мотель. В эту же минуту она услышала сирену пожарной машины.
В коридоре левого крыла мотеля клубился дым, из своих номеров выскакивали перепуганные люди. Кто-то схватил Ирену, потащил ее к выходу. Она видела, что пожарные устремились влево по коридору. Ирена рвалась из чьих-то крепких рук. Вот подскочила Мартика, обхватила ноги матери, упав на колени. Вот мимо нее промелькнул Хермансито, которого один из пожарных перехватил в коридоре…
Крики, шипение пены, запах гари, искры, летящие в темное небо…
Ночь, чистота и отчетливость звезд, обгоревший проем окна, через которое они спаслись.
Из дверей мотеля выносят тщательно завернутое в одеяло чье-то тело.
Ирена садится на траву. Она хочет спросить, чье это тело, но голоса нет.
Сирена скорой помощи, человек в белом халате… Больше она ничего не в силах припомнить, ничего…
Глава 19
Поздно вечером Тоньеко заявился домой чем-то сильно взбудораженный. Он вытащил из-за пазухи крохотную дамскую сумочку, с торжествующим видом извлек из нее несколько крупных банкнот и уселся за столом, ожидая расспросов Ласары и поглядывая на нее, прищурившись, точно какой-то очередной план по обогащению зрел в его голове.
Вид банкнот несколько оживил Ласару.
– Ну что там произошло? – спросила она.
– Послушай, Ласара, – издалека начал Тоньеко, – сидя дома и предаваясь меланхолии, ничего не узнаешь, а когда ты ничего не знаешь, помимо светских новостей, это плохо, очень плохо, Ласара…
– Чем же это плохо, Тоньеко? – подыграла ему Ласара.
– А тем, что деловой человек должен собирать информацию, которая способна принести ему денежки… – постучал пальцем по банкнотам, лежащим на столе, Тоньеко.
– А ты деловой человек, Тоньеко! – не торопилась с расспросами Ласара.
– Неужели ты еще не поняла этого, подруга моя бесценная? – изумился Тоньеко. – Да, ты видишь перед собой настоящего делового человека… Итак, тебе известно, о чем сейчас гудит Пуэрто-Эсперанса?
– Откуда мне знать об этом, Тоньеко, – лениво отозвалась Ласара, – у меня после вчерашней дармовой выпивки у Кассандры раскалывается голова…
– Так вот, я сообщу тебе, о чем гудит Пуэрто-Эсперанса… – подняв палец, словно призывая публику в лице жены к тишине, сказал Тоньеко. – Итак, Херман Гальярдо погиб. Он мертв, Ласара, мертв, как шакал, попавший в западню.
Удивление Ласары было неподдельным.
– Неужели?..
– Этот мерзавец сгорел, сгорел дотла в приграничном мотеле… Он со своим выводком вознамерился удрать из страны… На ночь они остановились в мотеле перед тем, как пересечь границу, и там случился пожар. Ирена с детьми и с этой чертовкой Милагритос спаслись, а он сгорел. Об этом написано в газетах.
– Значит, это правда? – спросила Ласара.
– Истинная, самая наивероятнейшая правда. Весь поселок только об этом и говорит. Но слушай дальше… Твой умный муж не уподобился тем, кто стоял и судачил о гибели Хермана на всех перекрестках. Что-то точно силой повлекло меня в церковь…
– В церковь? – фыркнула Ласара. – Никак, ты хотел помолиться за упокой черной души Хермана?
– Ты почти угадала, дорогая моя Ласара, – продолжал Тоньеко, – только помолиться пришел не я, а Пелука. Итак, вхожу я в Божью обитель и вижу: у распятия во всю молится, стоя на коленях, отец Иглесиас, а рядом, распростертая на полу, лежит Пелука, и время от времени, как ненормальная, колотится головою об пол…
