Текст книги "Запретный мужчина"
Автор книги: Марианна Кожевникова
Соавторы: И. Полянская,В. Гридасова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)
Благословляю вас всех.
Амаранта».
Прочитав письмо, Алонсо глубоко задумался. Все в нем было для Альвареса неожиданностью. И вместе с тем решение Амаранты поразило его присущей ей точностью выбора. Да, она не была рождена для мирской жизни. И, собственно, чувство, которое она пробудила в нем, тоже было совсем не житейское, – он чтил ее, может быть, даже преклонялся перед нею, но для каждодневной жизни выбрал другую женщину. Только Амаранта могла решить все так просто и так жестко. Перед ней и в самом деле можно было только преклоняться.
– Ты огорчился, папа? – спросил Хулито, видя глубокую задумчивость отца. – Но раз маме так лучше, мы же потерпим? – сказал он с простодушием ребенка, которое сродни мудрости.
– Потерпим, – с нежностью отозвался Альварес.
Он осторожно взглянул на Пилар и понял, что эта молодая женщина ему симпатична. Это открытие его обрадовало. Возможно, они поймут друг друга и, возможно, их вынужденное общение не будет им обоим в тягость.
– Я бесконечно вам признателен и за боль, и за счастье, – заговорил он. – Мне пока очень трудно разобраться в собственных чувствах, но одно для меня несомненно – я полагаю, что вы и голодны, к устали, поэтому я отвезу вас поужинать в очень тихий уютный ресторан, а потом как можно скорее пожелаю вам спокойной ночи.
– Да, так, наверное, будет лучше всего, – согласилась Пилар.
– Все более серьезные разговоры мы отложим до завтра. С ходу мы все равно ничего не решим. Надо как следует подумать втроем, вместе с сеньором Монкадо, что будет лучше для нашего мальчика. Лучше ли ему будет в привычной обстановке или, напротив, крутые перемены должны переменить и его быт.
– Я сама все время думаю об этом, но пока ни к какому решению не пришла. Вероятно, последнее слово должно быть за Хулито, но ему очень непросто его произнести.
За разговором они доехали до ресторана, который и впрямь отличался какой-то домашней атмосферой – уютные лампы под оранжевыми абажурами, запах ванили и корицы.
Альварес со знанием дела заказал вкусный ужин, которому с удовольствием отдали должное и Пилар, и Хулито.
Пилар была приятна ненавязчивая забота Альвареса, она не скрывала этого, и Хулито вдруг почувствовал, что гордится отцом.
За ужином они продолжали свой разговор. Самым главным вопросом сейчас была учеба Хулито. Но тут они решили единогласно, что до конца недели Хулито в школу ходить не будет, а пойдет со следующего понедельника.
– Ты совсем разленишься, мой мальчик, – шутливо сказал Алонсо. – При маме ты учился бы даже в каникулы.
– Я и учился, – сказал Хулито, – а ты думаешь, я сейчас мало работал? У меня целый альбом рисунков! За эти дни я приведу их в порядок и пошлю маме. Она должна посмотреть, как мы путешествовали с Пилар.
Хулито трудно было называть Пилар мамой. Тем более, что отношения у них, похоже, складывались скорее товарищеские. Что ж, видно, так тому и быть, Амаранта останется мамой, а мама Пилар будет просто Пилар. Она посмотрела на Альвареса – вот и еще одна проблема: страсть к рисованию. Что он об этом думает? Нужно ли учить Хулито рисовать? И об этом они должны были поговорить.
А Альварес, глядя на Пилар, думал, что должен расспросить ее, насколько она занята, и чем, и каким свободным временем располагает? Наверняка, она много работает. К тому же, у нее есть свой круг друзей, привязанностей… Сможет ли она заняться воспитанием Хулито?
Однако Пилар и Хулито выглядели усталыми, и он поторопился отвезти их домой.
Прощаясь, Альварес сказал:
– Знайте одно: перед вами я в неоплатном долгу.
– Вы легко можете избавиться от долга, – внезапно ответила Пилар.
Ее ответ неприятно поразил Альвареса, он тут же вспомнил Карлотту: неужели опять тот же вариант? Что ж, пусть, он примет и это.
Пилар, помолчав, заговорила, и было видно, что просьба дается ей нелегко.
– Я рискую скомпрометировать себя в ваших глазах. Но я иду на это, полагая, что у нас будет время, чтобы хорошо узнать друг друга к избавиться от всех недоразумений. Если вы мне откажете, я не обижусь. Но поверьте, только крайняя необходимость вынуждает меня обращаться к вам с просьбой.
– Не иначе, вы потребуете у меня луну с неба, – пошутил Альварес.
– Если бы! Это было бы так романтично! Но нет, увы! И я не потребую, а попрошу. Мне нужно, если это возможно, удостоверение личности.
– Лично вам? – удивился Альварес.
– Речь идет о моем очень близком и давнем друге, который попал в затруднительную ситуацию, – поспешила объяснить Пилар.
В выражении лица Альвареса промелькнуло что-то такое, что заставило Пилар спохватиться и добавить:
– Нет-нет, не считайте меня авантюристкой с сомнительными знакомствами! Это муж моей очень близкой подруги, им обоим я очень многим обязана. И поверьте мне на слово, речь идет о несчастье, а не о преступлении.
– Верю, – неожиданно для себя сказал Альварес, хотя до этого множество самых разных мыслей промелькнуло у него в голове. – Но даже если бы речь шла о преступлении, я все равно не мог бы вам отказать.
– Спасибо, – Пилар очень тронула его любезность.
– Как я понимаю, документ нужен срочно.
– Мой друг будет ждать столько, сколько понадобится.
– Пусть ждет до завтрашнего дня. Фотографию он наклеит сам, а имя и фамилия ему безразличны.
– Да, – признала его правоту Пилар.
– На какое время мы назначим завтрашнюю встречу?
– На любой час, какой вам будет удобен.
– Тогда, если вас это устроит, я зайду за вами в пятом часу.
– Мы с Хулит о будем вас ждать.
– Ваш друг тоже может прийти и взять удостоверение.
– Он так и сделает. Теперь я у вас в неоплатном долгу.
– Вот мы и будем с вами всю жизнь платить по счетам, – шутливо завершил разговор Альварес и откланялся.
Пилар, поднявшись, тут же позвонила Херману. Услышав ее новость, он счастливо рассмеялся, и Пилар было приятно слышать его радостный смех.
– Значит, к вечеру я буду в Риме, – весело сказал Херман.
– А Рим-то при чем? – изумилась Пилар. – Я думала, ты на всех парах полетишь в Венесуэлу.
– В Риме у меня деловая встреча. А от Мадрида Рим ближе, чем от Каракаса, не так ли? Я экономлю время и деньги, – мгновенно исправил свой просчет Херман.
– Если тебе не хватит денег – уведоми, я вышлю в Рим.
– Спасибо, Пилар, – без всяких витиеватостей поблагодарил Гальярдо. – И знаешь, я вам с сыном так искренне желаю счастья, что уверен: оно у вас будет!
– Дай-то Бог! – произнесла растроганно Пилар.
Глава 37
Ярима не ошиблась в своих расчетах: Херман действительно отправился в Италию, как только у него в руках оказался паспорт на чужое имя. Но останавливаться у Вероники или хотя бы навещать ее он вовсе не собирался. Обстоятельства того не позволяли.
Херман понимал, что главное для него сейчас – как можно скорее разыскать Манчини. Сделать это будет непросто, потому что Сверчок, скорее всего, лег на дно после скандала на таможне. А может, кто-то уже успел расправиться с ним и покруче – такой возможности Херман тоже не исключал. Но все же он надеялся на удачу и на осмотрительность Сверчка: притаился, поди, где-нибудь в тихом уголке и ждет, когда минует опасность и можно будет высунуть нос.
Поиски Манчини Херман начал с офиса той фирмы, которая якобы перечислила деньги на счет Гальярдо. Надо посмотреть, какая там обстановка. Название фирмы он узнал еще от своего адвоката, адрес же найти было несложно.
К самому зданию, в котором располагался офис Манчини, Херман подходить не стал, а остановился на противоположной стороне улицы – всего на одно мгновение. Но и беглого взгляда было достаточно, чтобы у входа в офис заметить полицейского, явно скучавшего на своем посту.
«Вероятно, там сейчас копается финансовая полиция, – подумал Херман. – А может, и того хуже: пришли арестовывать кого-нибудь из клерков».
Далее он зашел на почту и попросил телефонный справочник. Выписав телефоны нескольких фирм, занимавшихся, как и Манчини, торговлей недвижимостью, Херман принялся звонить по этим телефонам.
– Простите, мне нужна ваша помощь, – говорил он взволнованно в трубку, завораживая своим бархатным баритоном секретаршу. – Я хотел купить небольшой участок в окрестностях Рима. И, к несчастью, договорился об этом с неким Манчини, вероятно, вашим конкурентом. По глупости дал ему задаток, у меня есть его расписка. Но этот тип оказался проходимцем. В его офисе – полицейские, и я ничего у них не могу добиться. Не могли бы вы дать мне телефон, а лучше – адрес этого прохвоста? Наверняка у вас есть такие данные. Мне надо во что бы то ни стало выколотить из него свои деньги, пока он не сбежал…
В нескольких местах ему отвечали, что никогда не имели дела с Манчини и не знают, где он проживает. Но одна сердобольная дамочка все же прониклась к Херману сочувствием и потратила несколько минут на то, чтобы в каких-то своих бумагах разыскать адрес Манчини.
Как выяснилось, это был адрес загородной виллы, и Херман отправился туда, не медля ни секунды. Он не питал иллюзий, что Манчини будет его там дожидаться, но нужна же хоть какая-то зацепка. Поиск осложнялся еще и тем, что за домом Манчини, вероятно, установлена слежка, а Херману вовсе не хотелось попасть в поле зрения полицейских. Поэтому, прежде чем сесть в пригородный поезд, он зашел в антикварный магазин и купил там относительно недорогой бинокль, чтобы можно было наблюдать за домом Манчини с достаточно большого расстояния.
Место для наблюдения Херман выбрал в рощице, на противоположном берегу небольшой речушки, вблизи которой располагался дом Манчини. С помощью бинокля хорошо просматривался фасад дома и прилегающая к нему территория. Невдалеке от дома проходила дорога, по которой лишь изредка проезжали машины. Прохожих на улице было тоже немного, и вскоре Херман обнаружил среди них того, кто прогуливался там якобы без определенной цели. Другой сыщик сидел с удочкой на берегу реки, но взгляд его был устремлен не столько на поплавок, сколько на дом Манчини.
За решетчатой оградой, окружавшей усадьбу Манчини, Херману удалось разглядеть и кое-что более интересное: крепкого сложения мужчина хлопотал у цветочных клумб – то ли выпалывал сорную траву, то ли удобрял почву. Фигура этого мужчины показалась Херману знакомой, но лицо его все время ускользало из объектива.
«А не тот ли это детина, которого Сверчок повсюду таскал с собой, как верного оруженосца? – подумал Херман. – Такой молчаливый и даже немного дебильный парень. Как же его звали? Хулио? Хуан? Кажется, Хуан. Неужели это он? Вот было бы здорово!»
Садовник между тем закончил свою работу и скрылся за дверью дома.
«Как же его выманить оттуда? Может, позвонить и назначить встречу, скажем, на вокзале? Нет, нельзя: телефон наверняка прослушивается.»
Несколько томительных часов провел Херман в своем укрытии, прежде чем увидел, как садовник вышел за ограду и медленно направился по улице в сторону магазинов. Сыщик тотчас же последовал за ним.
Херман, еще не зная, как он будет действовать, оставил свой наблюдательный пункт и быстро зашагал вдоль реки к узенькому мосточку. Пока он перебирался на другой берег – садовник и его преследователь скрылись из виду, но Херман не отчаивался. Почему-то он был уверен, что садовника надо искать вблизи продуктовых магазинов.
Предместье медленно стало погружаться в сумерки, и Херман занервничал: а что, если этот человек попросту закончил свой рабочий день в саду Манчини и отправился ночевать к себе домой? Где теперь его искать? Перспектива провести ночь в роще за рекой отнюдь не прельщала Хермана – за все время, прошедшее с момента его похищения, он так и не смог оправиться от недомогания. Неутихающую головную боль глушил таблетками, но больше всего его изматывало постоянное подташнивание. Не было никакой уверенности в том, что однажды он просто не свалится где-нибудь без чувств. Останавливаться же в местном отеле до утра было бы неразумно: здесь, в маленьком предместье, каждый приезжий на виду, и его имя тотчас же может стать известным полиции.
Херман обошел все магазинчики, покупая в них всякую еду, но садовника нигде не обнаружил. В нерешительности присел на лавочку, достал из пакета бутерброд… И тут ему показалось, что на противоположной стороне улицы мелькнула фигура того самого филера, который весь день топтался у дома Манчини. Херман быстро пересек улицу и увидел, как сыщик замедлил шаги у телефонного автомата. «Ну конечно! – догадался Херман. – Садовник только затем и вышел из дома, чтобы позвонить кому-то из автомата, поскольку телефоны в усадьбе прослушиваются».
В руке у садовника была сумка с продуктами. Значит, он успел поводить своего преследователя по магазинам и лишь затем решился на этот звонок.
На улице уже совсем стемнело. Зажглись фонари.
Херман обогнал медленно продвигающегося к автомату филера, затем миновал говорящего по телефону садовника и оказался на не освещенном пятачке. Бросил взгляд в сторону филера к увидел, как к тому подошел подвыпивший старичок и стал о чем-то его спрашивать. В это время садовник уже закончил разговор и направился в сторону Хермана.
– Хуан, – негромко окликнул его Херман, когда садовник поравнялся с ним. – Иди сюда. Здесь какая-то калитка. Я – Херман Гальярдо. Ты помнишь меня?
Говоря это, Херман ухватил садовника за руку и потащил его во двор.
Филер остановился у калитки, видимо, полагая, что садовник собрался навестить своих знакомых, проживающих в этом доме.
Херман между тем отвел садовника в дальний угол двора и спросил:
– Я ведь не ошибся? Ты – Хуан?
– Да, дон Херман, – вымолвил наконец тот.
– Слушай меня внимательно. Твой хозяин и я стали жертвой одного и того же человека. Я не знаю, кто этот негодяй, но имею огромное желание с ним расправиться. Ты должен связать меня с Манчини. Сейчас вернешься к автомату и позвонишь ему. А я буду ждать тебя здесь завтра, в это же время. Ступай!
– Дон Херман… – попытался что-то возразить Хуан.
– Передай хозяину все слово в слово. Я хочу помочь ему и себе. Иди!
Херман оставался за калиткой до тех пор, пока Хуан и приставленный к нему филер не проследовали к дому Манчини, а затем отправился на вокзал и первым же поездом уехал в Рим.
Там, устроившись на ночлег в небольшом отеле, он впервые понял, насколько серьезно болен. Голова раскалывалась от боли, к горлу то и дело подступала тошнота, ноги подкашивались. Херман понимал, что в таком состоянии ему следовало бы обратиться к хорошему врачу, а не охотиться за неведомым, но весьма опасным преступником. Однако такой роскоши позволить себе не мог. Надо идти до конца, превозмогая боль и слабость. До победного конца!
Всю ночь и следующий день Херман провел в постели, забываясь на короткие периоды тревожным, горячечным сном. Лишь ближе к вечеру он, с трудом передвигая ноги, направился в ванную. После душа ему стало немного легче, но ломота в суставах и боль теперь уже во всем теле не прошли. Утешало Хермана только то, что встреча с Манчини, возможно, сегодня состоится, а после будет время подумать и о собственном здоровье.
Придя в условленное место, Херман даже не успел оглядеться по сторонам, как двое незнакомых мужчин заломили ему руки за спину и проверили, нет ли при нем оружия.
– Кто вы такие? Где Хуан? – сердито спросил Херман.
– Вас, кажется, интересовал не Хуан, – напомнили ему достаточно вежливо.
– В общем, да, – ответил Херман, приготовившись к любому повороту событий.
– Тогда поедемте с нами.
Они провели Хермана к стоящей чуть поодаль машине и предложили ему место на заднем сиденье. Один из «провожатых» сел за руль, а другой устроился рядом с Херманом и, не произнеся ни слова, завязал ему глаза темной повязкой.
Снять эту повязку Херману разрешили только в помещении, до которого ехали, вероятно, не меньше часа.
– Ну, здравствуй, Херман, – приветствовал его Манчини. – Садись. Рассказывай, зачем я тебе понадобился.
Херман кратко изложил все, что произошло с ним в течение последней недели, и прямо спросил:
– Кто этот мерзавец, который затеял против меня такую подлую игру? Думаю, тебе он известен.
– Тебе он тоже известен, – ответил Манчини. – Это наш общий знакомый Родриго Санчес. Помнишь такого?
– Санчес?! – изумился Херман. – Не понимаю, за что он мог так на меня взъесться.
– Этого и я не понимаю, – развел руками Манчини. – Меня он решил убрать как конкурента. А ты, насколько я могу судить, давно отошел от дел и не представляешь для Санчеса никакой угрозы. Неужели в нем заговорила давняя ревность? Когда-то он, помнится, увивался вокруг твоей Яримы.
– Если это дело рук Санчеса, то ему не надо было прибегать к таким сложным интригам, чтобы заполучить Яриму. Вероятно, она была рядом с ним в Испании. Более того, получается, что он и выкрал-то меня для Яримы. Что-то тут не стыкуется. Ладно, об этом мне придется спросить самого Санчеса. А ты только подскажи, как до него добраться. И еще – объясни, как могла произойти та история с переводом денег на мое имя.
– Санчес постоянно живет в Мадриде. Найти его там несложно. А вот удастся ли тебе прижать его к стенке? Если честно, то я бы посоветовал тебе проглотить эту пилюлю и не связываться с ним. Санчес очень опасен! Ты видишь, в какой угол он загнал меня? А я ведь тоже кой-чего стою…
– Нет, я не могу спустить Санчесу то, что он сделал со мной и с моей семьей! – воскликнул Херман. – Моя жена и дети сейчас оплакивают меня, ходят на мою могилу. Представляешь, каково им это пережить? А я не могу вернуться домой, потому что меня обвиняют в продаже крупной партии наркотиков и сразу же посадят в тюрьму. Нет, я должен приехать в Каракас вместе с Санчесом и сдать его полиции!
– Что ж, я вижу, ты настроен решительно, хотя и выглядишь неважно, – заметил Манчини. – Ты не болен? У тебя, по-моему, жар.
– Возможно, – махнул рукой Херман. – Но это не имеет значения. Ты расскажи мне все, что тебе известно о подпольном бизнесе Санчеса, а уж я сумею распорядиться этой информацией.
– Дай Бог тебе удачи, – сочувственно произнес Манчини. – Может, ты и в самом деле найдешь способ с ним поквитаться. Я ведь сейчас ничего не могу сделать. Меня обложили с двух сторон – и полиция, и Санчес. Я лег на дно, и не известно, когда оттуда поднимусь.
– Антонио, я уверяю тебя, что я расквитаюсь с Санчесом, чего бы мне это ни стоило. А раз уж мы нечаянно оказались в одной упряжке, то помоги мне.
– Да, конечно, – кивнул Манчини и поведал Херману историю своего краха. – С Санчесом мы жили мирно, не мешая друг другу, до той поры, пока наши интересы не столкнулись на российском рынке. У меня появился там партнер – некий Влад Островски. А Санчес, как я теперь понимаю, хотел его перекупить. Но почему-то это у него не получилось, и тогда Санчес устроил Островски ловушку на таможне. Тот оказался в венесуэльской тюрьме, но я уже не смог его оттуда вытащить, потому что Санчес навел на меня полицейских здесь, в Риме. Мои люди попались с поличным, когда переправляли контрабанду под прикрытием моей же, легальной, фирмы. Конечно, я действовал рискованно, подставляя свою фирму, но этот канал был уже давно отработан и все время действовал безотказно… Пока не вмешался Санчес. Накануне у меня из офиса выкрали важные документы: фирменные бланки, чековую книжку. Так он получил возможность перевести деньги на твое имя. Деньги, разумеется, были не мои, а его, но он их не пожалел, потому что выигрыш от этой операции предполагался во много раз больший. Когда я обнаружил пропажу документов, то сделать ничего не смог: груз был уже в порту. Все же я послал туда своих людей, но они лишь увидели, как полицейские заталкивали в машину тех, кто должен был сопровождать груз… Вот такая история…
Манчини тяжело вздохнул и предложил Херману выпить за его успех в предстоящей борьбе с Санчесом.
Херман сделал глоток и почувствовал острый приступ тошноты.
– Прости, – сказал он. – Мне и в самом деле плохо. Эти гады накачали меня какой-то отравой, когда перевозили в самолете из Венесуэлы в Испанию, и я до сих пор никак не оправлюсь. Видимо, у меня тяжелая форма аллергии.
– В другое время я бы предложил тебе отлежаться у меня, – сказал Манчини, – но сейчас будет лучше, если ты как можно быстрее окажешься вдали от этого дома. Мои ребята отвезут тебя в Рим, а там уж ты сам соображай, как поступить. В любом случае, тебе надо подлечиться, прежде чем ввязываться в войну против Санчеса.
Выйдя из машины у здания отеля, Херман сделал несколько шагов и, покачнувшись, упал. Но сознание покинуло его лишь на мгновение. Придя в себя, он едва ли не ползком добрался до стоявшей неподалеку скамейки и, тяжело привалившись к спинке, стал думать, что же ему делать дальше. Обратиться к врачу? Но тогда придется рассказывать, что ему вводили какие-то неизвестные средства, которые и привели к интоксикации всего организма. Начнутся расспросы: Кто вводил? Где? Зачем? Дело неизбежно примет криминальный оборот… Нет, к врачу обращаться нельзя, тем более здесь, в Италии. Что же остается? Идти к Веронике? Да, других близких знакомых у Хермана в Риме не имелось…
Глава 38
Известие о смерти Хермана Гальярдо обрушилось на Пелуку как снежная лавина, и она чувствовала себя погребенной заживо под ней.
Напрасно Хуанкле взывал к ее разуму.
– Я понимаю, как должна убиваться вдова, – говорил он, – но это вдова, потерявшая своего мужа, отца своего ребенка. А ты – ты ведь не была его женой, сестрой, матерью, вас ничего не связывало.
– Я была ему и женой, и сестрой, и матерью, – глядя в потолок покрасневшими от слез глазами, монотонно возразила Пелука, – и он знал, что я люблю его именно так… Но дело не только в этом. Дело в том, кем он был для меня. Он был моим идеалом, моим Богом.
– Ты кощунствуешь, – упрекнул ее Хуанкле, – еще не известно, где находится теперь душа этого «Бога», в аду или в раю. Много он совершил грехов в своей жизни, это всем известно. А ты, если действительно любишь его, должна сейчас не отчаянию предаваться, а каждый день возносить за него молитвы, чтобы облегчить участь Хермана на том свете.
Старый друг даже сам не ожидал, что его слова могут произвести такое огромное впечатление на Пелуку. Она вскочила с постели, как ужаленная.
– Что ты говоришь! Херман Гальярдо – в аду? Да это был самый прекрасный и великодушный человек, которого я только знала в своей жизни.
– Видишь ли, у нас свои мерки, а у Господа Бога – свои. Грехи за Херманом водились, и еще какие! Может, душа его сейчас страдает, а ты на земле единственная, кто мог бы отмолить его грехи. Но вместо этого ты предаешься скорби, то есть думаешь только о себе, о своем горе…
Вряд ли Хуанкле сам верил в то, что говорил сейчас: загробная жизнь его не слишком интересовала. Но он вдруг понял, что нашел средство, способное вывести Пелуку из того тяжелого состояния, в которое повергла ее смерть Хермана.
– И вот что я еще тебе скажу, – понизив голос, добавил он, – это можно узнать…
– Что узнать?
Хуанкле огляделся, он даже взглянул на потолок, нет ли где поблизости какого-нибудь ангела, который мог бы обрушить на его голову кару за кощунственные речи. Мысленно он попросил прощения у этого ангела, и только после этого произнес:
– Можно узнать, где находится теперь душа Хермана Гальярдо, в аду или в раю.
Пелука округлившимися от удивления глазами посмотрела на него.
– Ведь ты хотела бы это знать, не так ли?
– Как это можно знать? – прошептала Пелука.
Хуанкле вскарабкался к ней на кровать, чтобы прошептать ей в самое ухо, как это можно узнать…
Про негра Гохеллу, колдуна, в Пуэрто-Эсперанса ходили самые мрачные слухи. Говорили, что он поддерживает связь с нечистой силой и что расплачивается с нею деньгами своих клиентов, которые время от времени в глухой час ночи подъезжали к лачуге колдуна, стоящей на отшибе, для того чтобы узнать о посмертной судьбе своих близких. Поговаривали, что деньги колдун сжигал на специальном алтаре, в углублении огромного валуна, на жертвенном огне, а драгоценности, которыми с ним расплачивались иногда богатые сеньоры, сбрасывал в море с той самой скалы, под которой много лет назад погибли дети Хасинты.
Мальчишки Пуэрто-Эсперанса не раз пытались нырять в окрестностях скалы, но место было глубокое, и еще никто из них не мог похвастаться удачей.
Отец Иглесиас в своих проповедях предостерегал своих прихожан от общения их с чародеем, прибегающим к услугам нечистой силы, и проповеди падре не прошли даром для религиозного населения Пуэрто-Эсперанса. Никто из жителей поселения ни разу не переступил порога жалкой лачуги, над дверью которой висело какое-то странное сооружение из морских раковин, белых, обмытых соленой водой костей утопленников и перьев какой-то диковинной птицы.
Сюда, в эту жутковатую хижину, поздней ночью и привел Хуанкле свою безутешную подругу, заранее договорившись с Гохеллой.
Колдун к их приходу развел огонь в каменной ступе и сидел по пояс голый, перебирая на шее четки и что-то бормоча. В зловещем отблеске огня его лицо казалось чудовищной маской. Он молча протянул к пришедшим обе руки: в одну Пелука робко вложила ожерелье из крупного жемчуга, в другую – свои самые заветные реликвии: шейный платок Хермана Гальярдо, его фотографию с надписью, несколько записок, написанных им когда-то Пелуке, и носовой платок, которым она отерла пот с его лба еще в ту пору, когда Херман работал в порту.
Колдун бросил ожерелье себе под ноги, а все остальное швырнул в огонь, после чего стал приплясывать вокруг каменной ступы, вызывая духов из запредельных миров.
По стенам хижины вдруг заметались какие-то странные тени, как ветви деревьев, которые гнет неумолимый и мощный ветер. Огонь завыл в ступе, взметнулся и опалил лицо колдуна. Но тот как будто и не заметил этого.
Пелука в страхе следила за действиями колдуна.
Хуанкле так и подмывало перекреститься, но он знал: делать этого ни в коем случае нельзя, и ограничился тем, что скрестил пальцы у себя за спиною в качестве личной защиты от нечистой силы.
Гохелла погрузил руки в пламя по локоть, и тени на стене перегнулись в другую сторону, послушные какому-то его повелению.
Огонь не причинил колдуну никакого вреда. Он вытащил руки и перекрестил их над горящим пламенем. Огонь погас. Тени исчезли. Колдун снова сел, скрестив ноги, перед ступой, бормоча свои заклинания.
Наконец он поднялся, сгреб с грязного пола жемчужное ожерелье и надел его на шею ошеломленной Пелуке.
– Почему вы возвращаете мне ожерелье? – нашла в себе силы спросить Пелука. – Это моя плата…
– Платить мне не за что, – ответил колдун, – человека, которого вы называете Херманом Гальярдо, нет среди мертвых. Он, так же как и мы все, пока еще земной странник.
– Этого не может быть, – прошептала Пелука побелевшими губами.
Колдун нагнулся к своей ступе и стал извлекать с ее дна одну за другой вещицы: шейную косынку, записки, фотографию и носовой платок.
– Жертва не принята огнем, – изрек колдун, – потому что Хермана Гальярдо нет в царстве мертвых!.. Ищите его среди живых.
С того памятного ночного разговора на кухне Даниэль и Милагритос, не сговариваясь, качали как будто избегать друг друга.
Оба они чувствовали: это происходит не потому, что каждый из них стыдился своей неожиданной откровенности, нет. Причина заключалась в чем-то другом.
Внутренне они сильно изменились. Милагритос сделалась мягче, разговорчивей с другими. Даниэль как будто бы обрел утраченное когда-то равновесие.
У него наладились отношения с бабушкой.
Прежде его визиты к Фьорелле носили чисто формальный характер, но постепенно между ними возникло то доверие, которое необходимо было им обоим, и проявилась приязнь, которую прежде они тщательно скрывали друг от друга.
Милагритос, продолжая жить в доме Эстелы, ощущала себя вместе с тем существующей в каком-то ином измерении, в ином световом пространстве, сквозь которое, как птицы, пролетали обрывки мелодий; в нем, как водоросли, покачивались гибкие тени деревьев, оживали краски цветов и, встречаясь за завтраком с Даниэлем, она искоса поглядывала на него, пытаясь угадать, чувствует ли он то же самое. Даниэль ловил ее взгляд и каждый раз улыбался и прикладывал палец к губам, точно просил ее сохранять какую-то большую и важную для них обоих тайну.
Как-то, оставшись с Онейдой наедине, Милагритос спросила ее:
– Скажи, Онейда, как ты считаешь, меня сможет кто-нибудь полюбить?
Онейда, собирая со стола посуду, проницательно посмотрела на нее и ответила:
– А почему нет, детка моя?
– Но ведь я некрасивая…
– У тебя неправильные черты лица, но очень красивые глаза, в которых видна душа, как камешки на дне чистого ручья, у тебя прекрасные волосы, – продолжала загибать пальцы Онейда, – красивая фигура, ровный характер… Что же еще надо? Да, детка, тебя можно полюбить.
Онейда вдруг весело рассмеялась.
– А хочешь, я открою тебе маленькую тайну? Два дня назад мне точно такой же вопрос задал Даниэль.
– И что ты ему ответила? – покраснев, спросила Милагритос.
– То же, что и тебе, – с улыбкой сказала Онейда.
Милагритос чувствовала то, что чувствуют все влюбленные: дружелюбие окружающего мира. Он – вовсе не темный лес, как она думала, а светло-зеленая долина. Ей казалось теперь, что все вокруг полюбили ее: Эстела, даже суровая Ана Роса, Фьорелла и Федерико Корхес.
Корхесу она неожиданно для себя вдруг рассказала о своих детских годах, о том времени, когда она была бедной слепой девочкой, просящей подаяния для двух мошенников, Тоньеко и Ласары.
– Я ведь не видела их, но по голосам, которые еще иногда будят меня среди ночи, могу себе представить. У Ласары был скрипучий сварливый голос, мне кажется, это длинная уродина с всклокоченными лохмами. Тоньеко я представляю жирным, огромным и с огромной бородой…
– Почему с бородой? – поинтересовался Фернандо. – Ты что, таскала его за бороду?
– О нет, таскал он меня за волосы… Просто голос шел как будто через какую-то преграду, противный такой, шершавый голос. Думаю, он точь-в-точь Карабас-Барабас.
– И ты с тех пор, как Ирена взяла тебя к себе, ни разу их не видела?
– Нет, ни разу.
Ей была приятна отзывчивость Корхеса, она и не подозревала, что этот разговор Фернандо затеял ради какой-то своей цели…
Корхес после разговора с Милагритос вернулся к себе в комнату и, осторожно отвернув штору, посмотрел в окно. Так и есть, бородатый толстяк торчит на той стороне улицы. Федерико давно заметил, что за домом ведется слежка.
Что-то слишком часто этот тип стал попадаться ему на глаза, то читающим газету, то прохаживающимся взад-вперед по улице напротив особняка Эстелы с видом кого-то поджидающего господина.
Сначала Корхес предположил, что это человек Санчеса.
Санчес всегда проверял и перепроверял работу своих людей – всех, кроме него, Федерико. Мысль о том, что пузатый бородач – шпион босса, разъярила Федерико настолько, что он чуть было не совершил ошибки – не подошел к этому «тенору» и не врезал ему поддых в знак того, что тот разоблачен.
