Текст книги "Запретный мужчина"

Автор книги: Марианна Кожевникова

Соавторы: И. Полянская,В. Гридасова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Рассудив так, старик позвал сына и усадил его за письмо. Он подробно описал, как приехали к ним сеньора с мальчиком, как у них в кафе пообедали, и в какую деревню, в какую гостиницу их потом отвезли. Написали и о хозяйке, и о гостинице, и как ушли женщина с мальчиком на следующий день. И стало быть, надеяться особо не на что. Человеку в горах пропасть, что иголке в стоге сена. Отправили письмо по указанному адресу, сообщили и в полицию все, что знали.

Местный полицейский расспросил еще дополнительно и хозяйку гостиницы, но все было и так уже ясно.

Уведомление из полиции и письмо дона Хосе были для сеньора Альвареса громом среди ясного неба. Такой развязки он не ждал. Он тут же приказал отменить поиски, заказал заупокойную службу и погрузился в глубокий траур. Друзья, знакомые, коллеги выражали ему свое соболезнование. Многие из них знали о существовании в его жизни и другой женщины, а потому по-житейски полагали, что все случившееся для Альвареса не так уж и трагично. Гибель жены и сына лишь развязывает ему руки. Так что после похорон можно будет готовиться и к свадьбе.

Именно так и рассуждала Карлотта. Будучи человеком необыкновенно практичным, она никогда не предполагала, что Альварес ради нее пойдет на разрыв с женой. Сама бы она никогда так не поступила. Поэтому и делала все, чтобы обеспечить себе безбедную старость, требуя без конца от любовника денег. Но теперь ситуация изменилась, и Карлотта подумывала о том, что ей надо бы уехать на полгода или год из Мадрида, поселиться где-нибудь в провинции, а затем уж появиться в качестве совершенно нового лица, обеспеченной вдовы, стать невестой, а потом и законной женой Альвареса. Все слухи, толки и пересуды за это время прекратятся, и Карлотту охотно примут в обществе, оценив ее тактичность и деликатность. Все это она и собиралась изложить Альваресу, как только он у нее появится, но он не пришел в первый вечер, не пришел во второй и в третий. Карлотта понимала и это. Она тоже оценила его тактичность и сочла это для себя хорошим предзнаменованием.

Никто не подозревал, что сеньор Альварес был раздавлен случившимся. Как потерянный, бродил он по своему сверкающему чистотой и порядком дому, искал жену, сына и без конца говорил с ними. Говорил им о своей любви, своей привязанности, пытался объяснить, почему жил в отдалении от них. На середине монолога он останавливался и видел вокруг себя пустоту или изредка осуждающий взгляд сухопарой Миранды. Наконец он понял, что должен повидать доктора Монкадо. Альберто Монкадо был последним, кто видел и говорил с его женой, он мог рассказать ему о ней. Сейчас каждое слово об Амаранте было для него драгоценностью.

Альберто был весьма удивлен, увидев перед собой постаревшего, с провалившимися глазами Альвареса. Лицо этого человека не оставляло сомнений – он страдает и не в силах справиться со своим горем.

– Мой визит для вас неожиданность, доктор Монкадо, – заговорил Альварес.

– Честно признаюсь, да, – отозвался Альберто.

– Вы последним видели мою жену, говорили с ней. И я хотел бы узнать… То, что случилось потом… – глухое рыдание вырвалось из груди этого всегда такого сдержанного, умеющего владеть собой человека.

– К сожалению, мне нечем вас утешить, сеньор Альварес. Однако ваше неподдельное горе заставляет меня думать, что ваша жена ошибалась в своих предположениях, но это отнюдь не уменьшает трагедии, скорее наоборот…

– Скажите всю правду, доктор! Я чувствую, легче мне не станет, но я хочу ее знать!

Доктор Монкадо заговорил не сразу, он задумался, поглядывая на бледное, со скорбно опущенными уголками рта лицо своего гостя.

Да, этот человек имел право знать правду, как бы тяжка она ни была. Сеньор Альварес, занятый своим горем, наверное, и не думал о том, что и он, Альберто, тоже потерял сына. Хотя, если честно признаться, он его и не находил. Он только знал о его существовании, как теперь знал о его гибели, но ему это почти не приносило боли, оставляя лишь тревожащее состояние пустоты и неуюта. Зато все более ощутимое с каждым днем присутствие новой жизни в Кати… А правда? Что ж, он сейчас скажет этому человеку правду.

– Сеньора Амаранта предполагала, что ваша связь на стороне настолько упрочилась, – заговорил Альберто, – что вы ищете средства сделать ее законной. Она считала, что для этого вы собираетесь отправить свою жену в сумасшедший дом.

Альварес застонал, будто от зубной боли.

– Боже мой! Боже мой! Как я мог не заметить! Как она могла подумать!

– Она считала, что вы делаете все, чтобы довести ее до нервного стресса.

– Но что я делал? Что?! – спрашивал несчастный Алонсо. – Скорее, я могу себя упрекнуть в том, что не делал ничего, что слишком часто отсутствовал! Был к ней невнимателен!

– Ей казалось, что вы хотите отнять у нее ребенка. И ваше сообщение о притязаниях на сына его настоящих родителей показалось ей частью задуманного вами плана. Она боялась подобного рода угроз, они в самом деле доводили ее до состояния, близкого к помешательству. И потому она, желая избавиться от болезненного состояния, обратилась ко мне за помощью.

– Я не понимал, что она видит во мне врага. Но она – она для меня всегда была святой! Вот только со святыми жить невозможно, – горько усмехнулся он.

– Я обещал ей помочь, – продолжал Альберто, – я надеялся, что в процессе нашего общения возникшее между нами доверие укрепится. Мы должны были бы стать друзьями, и угроза потери мальчика должна была отпасть сама собой.

– Да-да, я понимаю, – сказал Альварес, проводя рукой по лбу, словно отгоняя какую-то мучительную мысль.

– Но на следующий сеанс сеньора не пришла, хотя уходила она окрыленная, полная надежд.

– Виноват во всем я. Увидев у нее на столе вашу визитную карточку, я сказал, что вы и есть отец Хулито. Я думал, что вы сами приходили к ней. Хотел узнать, чего вы требовали. А она поняла, что попала в ловушку, и попыталась вырваться из нее…

Оба замолчали угнетенные, подавленные.

– Пилар – вы понимаете, о ком я говорю? – отправилась на поиски вашей жены и мальчика, как только прочитала объявление в газете, – тихо сказал Альберто.

– Передайте, что я ей бесконечно благодарен, что любое самое ничтожное сведение будет для меня бесценным даром, что при возможности я хотел бы поближе с ней познакомиться и поговорить.

– Я непременно передам. Но теперь, как я понимаю, все поиски бессмысленны.

– Да, точно так же, как и дальнейшее мое у вас пребывание. Я вам очень благодарен, доктор. Позвольте, если мне будет невмоготу мое горе, прийти к вам.

– Я – врач, и мои двери открыты для всех страждущих, – несколько высокопарно, но искренне ответил Альберто.

Альварес поклонился и ушел. Теперь он знал, что повинен в гибели и жены, и сына. Правду он знал, но не знал, как с нею жить.

Альберто тем временем срочно звонил Флоре. Ему нужно было связаться с Пилар, сказать, что поиски для нее закончились, еще не начинаясь.

Флора была дома и подошла к телефону.

– Сеньора Флора! Вы никуда не едете! – сказал Альберто.

– Как это никуда не еду?! – возмутилась Флора. – Я уже купила себе дорожный костюм. Пилар позвонила и сказала, где будет нас ждать. И вообще, что это за произвол, Альберто?

– А газеты вы читаете?

– Мне сейчас не до газет!

– Так вот: в газетах вчера было сообщение, что жена и сын Альвареса погибли в горах. Несчастный случай.

– О Господи! – прошептала Флора. – А Пилар? Она уже знает?

– Когда она будет вам звонить, вы спросите ее об этом. И если еще не знает, скажете. Мне очень тяжело, Флора. Нам всем очень тяжело…

Флора сидела у телефона, сгорбившись, закрыв лицо руками. Хесус, который шел к ней с газетой, понял, что она уже все знает. Он сел рядом и взял ее за руку.

– У нас есть еще внуки, которых нужно спасать, – сказал он ей. – Ты же знаешь, что Херман погиб и Ирена осталась с детьми одна…

Другого утешения для Флоры он найти не мог, но и это подействовало.

– Да-да, нужно забрать Пилар и срочно лететь в Венесуэлу, – встрепенулась Флора. – Всем вместе нам будет легче. Да-да, теперь я не боюсь звонка Пилар. А то я просто не знала, что ей сказать…

Деятельность нужна была Флоре как воздух. И раз все-таки нужно было куда-то лететь, она ожила.

«Ах, Пилар, Пилар, бедная моя девочка, – думала она. – Ну ничего, в Венесуэле ей будет не до печали, самое главное для человека – это действовать, действовать, действовать…»

Пилар позвонила к вечеру. Она тоже уже все знала. Голос у нее был ровный. Флора просто выносить не могла этого ее ровного голоса.

– Мы все втроем срочно летим в Венесуэлу, – затараторила она. – Ирене нужно помочь с детьми. Ты можешь заняться Хермансито. Срочно приезжай! Завтра, самое позднее послезавтра мы вылетаем!

– Я никуда не поеду, мама, – ответил ровный голос Пилар. – Я останусь здесь. Я хочу побыть в той деревне, откуда ушел мой мальчик. Спасибо, что в трудную минуту ты была со мной. Но теперь я хочу побыть одна.

Флора осеклась.

– Хорошо, дочка, хорошо, – наконец сказала она. – Конечно, поезжай.

А что она еще могла сказать?

Пилар же, опустив трубку, упала на постель и заплакала. Она не хотела быть одна, но она была одна! И теперь уже на веки вечные! Слезы лились и лились из глаз, и ей становилось легче. Потом иссякли слезы, и внутри осталась напряженная звенящая пустота. Смеркалось. Сейчас она спустится, пройдется, оглядит этот маленький городишко. А завтра сядет за руль и отправится в путь. Теперь она точно знала, где найдет своего мальчика.

У выхода из гостиницы смуглая женщина в шали взяла ее за руку.

– Плохо тебе, красавица! Пойдем со мной, погадаю!

«О чем гадать? Все уже разгадано!» – горько усмехнулась про себя Пилар. Но покорно пошла за старой цыганкой.

Глава 23

Садики, домики, Пилар не могла уследить, куда же ее ведут. Она только следила за черной шалью идущей впереди женщины и старалась не отстать, не отстать! Нечаянная эта гонка на какой-то миг заняла все мысли Пилар, и поймав себя на этом, она удивилась. «Горе-то казалось неизбывным, а вот вдруг взяла да забыла». Теперь ей показалось, что они уже вышли из города – иначе откуда эти палисадники и виноград?! И потом опять сообразила, что даже и не знает, в городе она остановилась или в деревеньке – так дорогой была подавлена, ехала и не видела ничего вокруг. «А обратно?» – невольно спросила она себя. И хотела окликнуть цыганку, спросить ее, но не решилась. Та сама обернулась и сказала спокойно, без улыбки:

– И обратно проведу.

Пилар, так и не вымолвив ни слова, растерянно улыбнулась. И опять она следит за плавно колышащейся шалью. Уже темнеет, темная шаль сливается с чернотой. Пилар кажется: еще миг, и шаль растворится в темноте, а Пилар останется одна в этой глухомани. Но она не ропщет, она и так одна и во тьме.

Вот, кажется, и пришли. Цыганка идет по дорожке к дому. Почему же дом-то такой мохнатый? Ах, да это плющ, что увил его до самой крыши, окошки едва-едва различишь.

Цыганка отворила дверь и ждет, пока Пилар войдет. Пилар входит. В доме еще темнее, чем на улице, и Пилар застывает, не решаясь двинуться дальше. Цыганка засветила лампу. Стол, по стенам полки с посудой, в глубине очаг – нехитрая обстановка деревенского домишки.

– Садись, – кивает цыганка. – Устала? Но знай, мука твоя позади.

Пилар садится за стол и согласно кивает в ответ цыганке. Ей тоже кажется, что все позади, после того, как она наплакалась и в нее вошла звенящая пустота. Все, все давно позади.

Цыганка достала карты, стала тасовать их и раскладывать. Необыкновенные карты – большие, с причудливыми картинками.

– Сперва погляжу твое прошлое.

Цыганка смотрит в ее прошлое, а Пилар – на цыганку. Сухое темное лицо, нос с горбинкой, а сколько лет, не скажешь, – может, двадцать, а может, сто.

– От первой любви родила ты ребенка, но любовь ушла, и ребенок не с тобой.

Пилар опять согласно кивнула: да-да, так оно и есть.

– Не твоя это была судьба, у него своя дорога, он на нее и вышел.

Да, у Альберто своя дорога, любимое дело, и с Кати ему хорошо. Вот теперь и ребенок у них будет.

– И в отцы своему ребенку его не бери, родил, и ладно. Твоему ребенку назначен особый путь. А у того еще дети будут, вот им он будет отец.

Да-да, и это правда, путь такой назначен, что и в отцы никого уже теперь не возьмешь. Особый путь у ее мальчика.

– Долго ты вокруг другого мужчины ходила, все звала его, все ждала. Но и он не твоя судьба. Запретный это мужчина.

Перед глазами Пилар сразу возникло лицо Карлоса, и ощущение тоскливой безнадежности вновь коснулось ее сердца.

– Не печалься! Отмучилась, – проговорила цыганка.

«Отмучилась!» – эхом повторила про себя Пилар.

– А теперь посмотрю я для тебя будущее, – сказала цыганка и вновь качала раскладывать карты.

– Ищешь ты своего сына и не надеешься на встречу, – проговорила она.

– Не надеюсь, – подтвердила Пилар.

– А он ждет тебя, – строго глядя на нее, сказала цыганка.

«Слава Богу», – подумала Пилар. Только сейчас она начала понимать, какую встречу пророчит ей цыганка, но не испугалась, а даже будто обрадовалась и повторила про себя:

«Отмучилась, отмучилась».

– А скоро я с ним встречусь? – осмелилась задать она вопрос.

– Скоро, скоро. Вот завтра поедешь, но не торопись. Поезжай неспешно, со встречными людьми по дороге беседуй. И ночь ночуй там, где ребенок твой ночевал, на постели его спи. Я тебе травку дам, перед сном выпьешь, а там и свидишься.

Еще отчетливее поняла Пилар, о чем толковала ей цыганка.

– Хорошо, – ответила она, – выпью. И тогда мы с ним уже не разлучимся?

– Тогда уже нет, вместе будете.

– А его мать? У него ведь есть приемная мать, и она его очень любит…

– Любит, они и сейчас вместе и вместе тебя ждут.

– А я с ней полажу? – робко спросила Пилар.

– Поладишь, поладишь, – пообещала цыганка.

«Что же это я спрашиваю такие глупости? – подумала Пилар. – Там-то ведь все друг с другом ладят. Уж они-то, наверняка, в раю. Неужели и я рай заслужила?»

– Легче тебе стало, красавица? – спросила цыганка.

– Легче, – ответила Пилар.

– А чего нерадая сидишь, ведь свидеться хотела, вот и свидишься. Или не веришь мне?

– Верю. Как такому не поверить?

– Ну то-то.

Цыганка встала и пошла в дальний угол к сундуку, зашуршала там чем-то, вернулась и подала Пилар крошечный пакетик.

– В воде теплой раствори и перед сном выпей.

Пилар взяла, подержала в руке, потом торопливо убрала в сумочку.

– Сколько я должна вам? – спросила она.

– За гадание не беру, а на бедность дай, сколько не жалко.

После того, как Пилар узнала свое будущее и даже подержала его в руках, ей ничего не было жалко, и она протянула цыганке, что подвернулось ей под руку. Подвернулось, видно, немало, потому что цыганка сказала одобрительно:

– Щедра, щедра, красавица. Но и радость у тебя будет немалая. А теперь пойдем, обратно отведу. А то, глядишь, заблудишься.

Они вышли за порог. Над зубчатыми виноградниками нежилась счастливая луна. Тянуло холодом с гор. И пахло последними осенними розами. Было тихо-тихо в этой маленькой уснувшей Вселенной, – ни звука, ни шороха. Темной тенью скользила впереди цыганка. И за ней неровными, неуверенными шагами спешила Пилар, прижимая к груди сумочку, как величайшее сокровище.

Скоро они уже шли по мощеной камнями улице. Улица вильнула раз, другой и вот – приветливо светится окошками деревенская гостиница.

А темная тень, что указывала Пилар дорогу, сгинула.

Пилар торопливо вошла, поприветствовала хозяйку, что сидела и считала выручку. Все здесь было привычно, обыденно, буднично.

– Поужинаете? – спросила хозяйка.

Пилар кивнула.

– Внизу или в номер принести?

– В номер.

– Разносолов нет. Хотите отбивную, а то творог и простоквашу принесу.

– Простоквашу, – ответила Пилар, – и отбивную, – добавила она.

– Сейчас принесу.

Пилар поднялась к себе в номер и огляделась – кровать, тумбочка, столик, ее вещи, сумка. А внизу стоит и ждет ее машина. Что за бред в конце концов?! Они же живут в двадцатом веке!

Но разве этот век избавлен от смерти?

Хозяйка постучала, внесла поднос под салфеткой, расставила на столе еду, прибор.

– Может, винца принести? У нас свое. Чудо что за вино!

– Принесите. Только простоквашу тогда не надо.

Пилар ела: мясо было сочное, вкусное, вино ароматное. Луна за окном поднялась повыше и побледнела.

«Завтра, – подумала Пилар, – нет, не завтра, еще послезавтра…»

Когда хозяйка пришла за посудой, Пилар уточнила у нее свой маршрут.

Флора сказала ей, до какой станции доехали сеньора Альварес с сыном. Оказалось, не так уж это и близко.

– А главное, дорога не слишком хорошая, – добавила хозяйка.

– Я не тороплюсь, – сказала Пилар.

– Будить вас?

– Нет-нет, я сама встану. Я не тороплюсь, – повторила она.

И уже раздевшись, сидя на кровати, взяла сумочку, раскрыла и достала пакетик. Посмотрела на свет, понюхала. Пахло чем-то пряным, острым.

– А он вас ждет, – услышала она голос цыганки.

«Отмучилась» – пронеслось в голове, и Пилар заснула.

Федерико Корхес имел все основания быть довольным собой. Мнение полицейских из Сан-Кристобаля, расследовавших дело о поджоге, сводилось к тому, что неведомые поджигатели, проникшие ночью через окно гостиной в номер Гальярдо, действовали исключительно в целях ограбления, поскольку никаких следов драгоценностей, принадлежащих Ирене Гальярдо, обнаружено не было.

Подозрение пало на одну террористическую группировку, пополнявшую свои средства за счет обыкновенного шантажа и бандитизма, которая орудовала где-то в Колумбии и имела базу неподалеку от границы; эту базу колумбийские власти до сих пор обнаружить не сумели. Ирена уверяла полицейских, что целью поджога было убийство ее мужа, Хермана Гальярдо, и те делали вид, будто отрабатывают и эту версию, хотя никто не поверил бедной женщине: ясно, в ту ночь она испытала такое потрясение, что ей могло померещиться самое невероятное. Полиция считала, что убийство не было преднамеренным: просто Херман вдруг увидел поджигателя или поджигателей, если их было несколько, ввязался с ними в драку, получил смертельный удар в висок и упал замертво, после чего убийца или убийцы, облив труп бензином, скрылись через окно гостиной.

Федерико предложил Эстеле свои услуги по организации похорон, и получил на это согласие. Более того, Эстела предложила ему некоторое время пожить в ее доме, что, собственно, и входило в его планы. Ведь Карлос Гальярдо на похороны так и не приехал, а Федерико было поручено дождаться его и проследить за дальнейшим развитием событий.

…Стоя в скорбной толпе на кладбище и следя за тем, как могильщики бережно опускают гроб в землю, Корхес, сохраняя на лице выражение глубокой и искренней печали, про себя произносил насмешливый монолог:

«Прощай, мой товарищ, незадачливый Рикардо! Ты сослужил мне хорошую службу! Напрасно будет ожидать твоего появления окружной прокурор… Тебя заклали, как тельца, во имя Хермана Гальярдо… Уж не знаю, удастся ли мне утешить его мнимую вдову. Куда охотнее, Рикардо, я бы занялся утешением дочери хозяйки, Аны Росы, удивительной, надо сказать, девушки… Итак, прощай, дорогой товарищ, пусть земля тебе будет пухом! Ты уже, должно быть, на небе, там не жалуйся ангелам на меня: каждый из нас делает то, что ему поручили, и у кого-то это получается лучше, а у кого-то похуже, и тот проигрывает».

Итак, похороны прошли успешно, не считая того, что Ирена Гальярдо все время находилась в полуобморочном состоянии, а другая женщина, некая Пелука, пыталась прыгнуть в свежевырытую яму с криком: «Закопайте нас вместе!»

Итак, Федерико мог бы быть доволен собой… В том, что он вызвал доверие у Эстелы, сомневаться не приходилось. Эстела ди Сальваторе за эти дни привыкла держать с ним совет по всякому поводу: как лучше организовать похороны, не следует ли к Ирене Гальярдо вызвать врача-психиатра, ее старинного приятеля Альберто, посылать ли детей в школу или дать им немного отдохнуть от пережитого потрясения. Она показала ему принадлежащий ей гостиничный комплекс. Федерико заявил, что в ранней молодости занимался дизайном и дал ей действительно несколько весьма ценных советов.

Добиться любви обоих детей было делом непростым, но Федерико преуспел и в этом. Он сразу взял с ними единственно верный тон. Той же ночью, когда произошла трагедия, он объяснил Мартике и Хермансито, что их святая обязанность – держаться мужественно и постараться удержать слезы в своей душе: хуже всех сейчас Ирене, и от них, детей, во многом зависит, насколько быстро она придет в себя. А кроме того, Федерико тонко почувствовал потребность детей в частых разговорах об их отце Хермане, и сам охотно расспрашивал Мартику и Хермансито об их папе, выслушивал воспоминания, ласково утешая детей. В их обществе он проводил в основном свое свободное время, облегчая Эстеле задачу по уходу за Иреной, которая после похорон продолжала находиться в очень тяжелом душевном состоянии.

Привязалась к Федерико и Милагритос. Он сумел найти подход к этой некрасивой девушке, для чего ему понадобился всего один-единственный доверительный разговор с глазу на глаз: Корхес сумел убедить девушку в том, что на ней теперь лежит огромная ответственность за Мартику и Хермансито. Эстела занята гостиничными делами и Иреной, а дети предоставлены сами себе…

– Я чувствую, – сказал Федерико, – ты, Милагритос, много пережила в этой жизни такого, о чем лучше не вспоминать. Я тоже знал горе, а те, кто однажды познал горе, – люди сильные, закаленные бедою, и они должны помогать другим. Ведь мы с тобой не покинем детей, заключил он, пожимая Милагритос руку. – Ведь мы сделаем все, чтобы они скорее забыли те страшные минуты?

– Да, – преданно глядя на него, прошептала Милагритос.

Ничего не стоило завоевать доверие парализованной старухи Фьореллы. Сначала, увидев перед собою Корхеса, которого представила ей невестка, Фьорелла вдруг отпрянула и некоторое время, наморщив лоб, пристально вглядывалась в гостя, точно пытаясь припомнить, где она могла видеть его раньше… Но Федерико, заметив разбросанные на ее постели пластинки, тут же заговорил о музыке, и спустя час Эстела, отлучившаяся по хозяйственным делам, нашла их оживленно беседующими о Верди, причем старуха утверждала, что самое выдающееся произведение композитора – это опера «Силы судьбы», а Федерико бескомпромиссно заявлял, что по методическому богатству «Трубадур» и «Аида» превосходят «Силы судьбы». Зато оба сошлись на том, что глубочайшая часть «Реквиема» – это «Dies irae» («День гнева»).

Даниэля Корхес разгадал сразу, с первой же минуты знакомства.

Он сразу увидел, что этот человек испытывает мучительное раздвоение личности, и заговорил с ним о себе, о своей юности. Федерико, осененный наитием свыше, поведал Даниэлю о том, что в юности его преследовали многочисленные комплексы, в том числе он был уверен, что никогда не сможет быть близким с женщиной…

– И вы преодолели этот комплекс? – с жадностью спросил его Даниэль.

– Я влюбился. Мне было двадцать пять лет, когда я впервые увидел свою жену, ныне, к несчастью, покойную. Влюбившись, я позабыл обо всем. Любовь вылечила меня.

Впоследствии они часто возвращались к этому разговору. Федерико обладал даром убеждения, и спустя несколько дней Даниэль считал его своим лучшим другом.

Ана Роса… Ее Федерико разгадал не сразу. Но он верно почувствовал, что самое главное – не только не навязываться этой девушке, но и пореже попадаться ей на глаза. Ана Роса, безусловно, сложная штучка. Она очень хороша собой и умна. И ее тоже что-то все время мучает, угнетает. Но самое верное средство пробудить в ней любопытство к себе – это нарочно избегать ее. Он замечал, что с каждым днем Ана Роса при встрече останавливает на Федерико все более пытливый взгляд, точно хочет спросить его о чем-то, но гордость не позволяет ей первой вступить в беседу.

От матери она уже узнала, что Корхес два года назад потерял горячо любимую жену. При всем своем критическом уме Ана Роса не могла не почувствовать ореол романтичности, окружающий этого сдержанного, но явно симпатизирующего ей человека – недаром, когда она устремляла на него свой взор, он смущался и отводил глаза…

И только Ирена, одна Ирена, смутно догадывался Федерико, не доверяет ему. Что это – интуиция или он где-то ошибся? Ирена устраивала все так, что им ни разу не пришлось поговорить наедине, иначе он сумел бы заставить ее поверить ему. Ирена избегала Федерико. Она почти не выходила из своей комнаты. Он понимал: во что бы то ни стало ему надо взять эту Бастилию, но не знал, впервые не знал, как к ней подступиться.

«Ладно, – говорил себе Федерико, – подождем. Мне некуда торопиться, и время работает на меня…»

…Позже Даниэль так и не смог припомнить, что понадобилось ему на кухне в ту судьбоносную для него ночь, когда он спустился вниз, почти на ощупь добрался до темного помещения и щелкнул выключателем.

– Что ты тут делаешь, Милагритос? – тут же вырвалось у него.

В углу кухни, скорчившись на какой-то тряпке, и в самом деле лежала Милагритос.

Она медленно приподнялась и, скрестив ноги, села по-турецки. Глядя на Даниэля из-под ладони, она жмурилась от света.

– Выключи свет – скажу, – попросила девушка.

– Пожалуйста, – удивленно сказал Даниэль, и комната погрузилась в темноту.

– Не удивляйся, – продолжала Милагритос, – ведь тьма – моя стихия. Я в ней родилась, как рыба рождается в море, и долгое время не ведала, что такое свет. Лучше бы я вовеки этого не знала!

– Почему? – прозвучал голос Даниэля.

– На этот вопрос я отвечу позже, – прозвучал голос из темноты, – а сейчас я объясню тебе свое присутствие здесь, в этом углу. Ведь тебя оно удивило?

– Даже испугало, – признался Даниэль.

– Прости. Ты ведь знаешь, что я долгое время жила в лачуге у двух прохвостов, Ласары и Тоньеко. Ночью я так же спала на лохмотьях в углу, а днем просила подаяние…

– Неужели? – голос Даниэля дрогнул.

– Да. Невидимые люди совали мне в руку деньги, а потом я их приносила своим хозяевам, за это они давали мне кров и пищу. В те времена, Даниэль, как ни странно, я не чувствовала себя несчастной.

– Не может быть, – усомнился Даниэль.

– Может. Тому, кто находится на самом дне мыслимой человеческой беды, ниже падать некуда… Мне некогда было думать о себе. Да и незачем. За меня думали те, Тоньеко и Ласара. Я только выполняла их волю.

– Неужели в этом можно находить отраду? – пробормотал Даниэль.

– Не знаю. Говорю тебе, я чувств своих прошлых не помню. Помню одни только ощущения: голод, холод, унижения, побои…

– Унижение, – прозвучал возглас Даниэля, – о да, это и мне знакомо. Продолжай, прошу тебя.

– А потом со мной произошло чудо. Меня как будто изъяли из темноты, из унижения, из нищеты, возвратили мне свет, любовь, даже богатство, все то, чего я не стоила и к чему не привыкла, – и вот тут-то я ощутила себя несчастной. Но ты, наверняка, не поймешь.

– Послушай, – запинаясь, сказал Даниэль, – нет, кажется, понимаю. Когда я учился в Италии, мне было плохо, невыносимо в казарме и на учениях. И я страстно мечтал о своем родном доме, о любви, о свободе…

– …И вот ты вырвался на свободу, – продолжила за него Милагритос, – и стал несчастнее прежнего…

– Да, – согласился Даниэль. – Я не должен говорить тебе это. Мужчине, – он усмехнулся, – не следует признаваться в таких вещах…

– Сейчас мы с тобой не мужчина и женщина, а два голоса в темноте, – уточнила Милагритос.

– Две души, – поправил ее Даниэль.

– Две души, бредущие на ощупь… Спасибо, ты меня понимаешь. Я увидела свет. Я впервые увидела небо, деревья, людей, но вместе с ними увидела и свое отражение в зеркале… Вокруг меня было столько красивых, ясных лиц… Ирены, Хермана, Эстелы, твоей сестры, твое лицо, Даниэль… Я поняла, что я некрасива. Мне захотелось стать невидимкой, Даниэль!

– Ты… ты вовсе не так некрасива, как полагаешь, – голос Даниэля прозвучал искренне, – у тебя неправильные черты лица, но в них есть свое очарование, Милагритос, и я не раз замечал это, когда вы все, с Херманом и детьми, приезжали к нам. Ты просто убедила себя в том, что некрасива!

Милагритос долго не отвечала, а потом произнесла:

– Спасибо. Но дело даже не в этом. Я чувствую, что никому не нужна, что меня здесь терпят из сострадания.

Даниэль, натыкаясь на какие-то предметы, подошел к ней и сел рядом, привалившись спиной к стене.

– То же самое я могу сказать о себе, – проговорил он, – меня здесь никто, кроме мамы, не любит. Даже хуже – меня презирают…

– Как можно презирать тебя! – вырвалось у Милагритос. – Нет, это невозможно! Ты стоишь самых лучших чувств, Даниэль!

– Неужели тебе и в самом деле так кажется?

– Нет, не кажется! Я в этом уверена.

– Спасибо. Но поскольку мы сейчас – два голоса в темноте, я скажу тебе то же самое: ты достойна любви, Милагритос, как достоин ее любой человек, имеющий глубокую душу и чуткое сердце.

– А если я включу свет? – взволнованно спросила Милагритос.

– Нам не нужен свет. Если ты его включишь, ничего не изменится. Этот разговор уже не повернуть вспять…

– Как реку, – тихо проронила Милагритос.

– Да, как реку, – подтвердил Даниэль.

Прокурор Фернандо Темес только что наконец взял отпуск, чтобы немного прийти в себя от свалившейся на него работы, когда ему позвонила из Майами его дочь Клаудия и сообщила, что она выходит замуж за журналиста Хуана Сильву.

Имя это ничего не говорило Темесу, но Клаудия заверила его, что в Майами это человек известный.

– Ты его давно знаешь? – с тревогой спросил отец, хорошо зная свое взбалмошное дитя, способное на любые, даже самые сумасбродные выходки.

– Да, мы встречаемся больше года, – без особого вдохновения заговорила Клаудия, – он глубоко порядочный человек, на этот счет можешь быть спокоен. И он сумеет обеспечить своей жене достойную жизнь.

«Порядочный человек не женился бы на тебе», – хотелось возразить Темесу, но он вовремя прикусил язык.

– Одним словом, я жду тебя, папа, – вновь заговорила Клаудия, – ты должен приехать на мою свадьбу.

– Но ты любишь его?

Клаудия рассмеялась. Темесу показалось, этот смех прозвучал безрадостно.

– Достаточно того, что он без ума от меня, папочка, – ответила она. – Хуан понравится тебе. Вы с ним принадлежите к одному и тому же типу ревностных служак, – ироническим тоном закончила она разговор и повесила трубку.

…Хуан Сильва действительно понравился Темесу. Перед тем как познакомиться с женихом дочери, он взял в библиотеке подшивку газеты, в которой работал Сильва, и ознакомился с его статьями. Это были экономические обзоры и, насколько мог судить Темес, они принадлежали перу умного, дельного и вдумчивого человека, который даже обладал способностью строить прогнозы экономического будущего страны.

После этого Темес позволил дочери представить ему своего жениха.