Текст книги "Запретный мужчина"
Автор книги: Марианна Кожевникова
Соавторы: И. Полянская,В. Гридасова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)
Смуглый молодой человек деловито сунул в пластиковый пакет шприц и ампулу от снотворного. Он вовремя сделал укол своему подопечному. Тот снова заснул, и это было для него сейчас даже необходимо – с его-то ожогами! Да и удар по голове он получил приличный. Тут вполне может быть основательное сотрясение мозга. Но это уже Цунигу мало беспокоило. Операция прошла без сучка, без задоринки, так что смотреть в глаза боссу будет не стыдно. Сейчас Цунига сдаст своего пленника Яриме, и дело с концом.
Ярима сидела в машине и ждала. Ждала, когда в небе появится серебристая птичка, будет расти, расти, пока наконец не сделается самолетом, самолет же пойдет на посадку и…
Ярима ждала с таким напряжением, что даже устала. Ждала того, кто был для нее всем на свете – жизнью, смертью, любовью, ненавистью, – ждала Хермана!
Сколько лет они уже были вместе! Совсем девчонкой она стала его любовницей. Тогда он еще не спешил записаться в святые, и жили они весело и отчаянно. Рисковали жизнью, а потом могли сутки провести в постели, пить хорошее вино и заниматься любовью… Сколько горя он ей принес, женившись на Ирене!.. Впрочем, и Ярима им в отместку сделала не меньше. Небольшое, но утешение. Однако Ирена все-таки ухитрилась родить ему дочь. А Ярима – нет, хоть и прожили они потом в законном браке чуть ли не девять лет! И Яриме казалось, что жили они распрекрасно. Лично она была очень счастлива. Но Херману вдруг до зарезу понадобились дети, и он сбежал от нее в дурацкий Иренин курятник. А вдобавок еще заделался святым.
Ярима никогда не испытывала особой надобности в детях. Ей был нужен мужчина, и она любила Хермана, лучшего из мужчин. Пока они были вместе, он и был настоящим мужчиной, а не какой-то размазней подстать своей унылой клуше Ирене. Он был сильным, веселым и рисковым, не щадил других и не жалел себя. А если Ярима пыталась добиться от него чего-нибудь слезами или громким криком, то в качестве самого веского аргумента Херман отвешивал ей пощечину, и Ярима понимала: он – хозяин, и она всегда будет служить ему как верная, преданная собака. При этом Херман был щедр, никогда не жадничал, не скупился – и домом, и деньгами она распоряжалась по своему усмотрению. Он не вмешивался в ее дела, не указывал, не мелочился. Но не терпел, чтобы и она вмешивалась в его дела, потому к ставил ее на место: нечего, мол, мне указывать! Эх, если бы Яриме удалось раскрутить его на старое! Расшевелить, заставить вспомнить молодые годы! Да он бы сто очков дал вперед Родриго Санчесу! По сравнению в Херманом Санчес все равно сосунок! Но вот как это сделать? Как?!
Самолет приземлился, и Ярима очнулась от своей глубокой задумчивости. Хермана перенесли в машину, устроили на заднем сиденье, и Ярима, разом поздоровавшись и попрощавшись с Цунигой небрежным кивком, тронулась с места.
Отъехав не слишком далеко, но сочтя, что никто уже ее не видит, Ярима остановила машину. Обернулась и стала смотреть на Гальярдо. Как она на него смотрела! Она ведь только мечтала, но никогда не надеялась на исполнение своей мечты. А теперь вот она, ее мечта: Херман спит в ее машине, и лицо у него измученное, страдающее. Но Ярима сделает все, чтобы он улыбался. Все сделает! Сделает все!
Теперь она лихорадочно гнала машину вперед. Спешила туда, где они будут в одиночестве и безопасности. Убежище – маленький охотничий домик в горах, со всеми удобствами и охраной – им предоставил Санчес.
Путь предстоял некороткий, и Ярима мчалась на предельной скорости. Она должна была доставить Хермана на место до его пробуждения. Гоня машину, все время прислушивалась – вот он шевельнулся, перевел дыхание, заворочался. Нет, все-таки спит, задышал ровнее, спокойнее. И опять заметался, даже застонал. И вновь тишина, и дыхание более или менее ровное…
Херман очнулся опять со стоном. Болели, наверное, ожоги, но вдобавок еще онемело все тело, и нельзя было без боли шевельнуть ни рукой, ни ногой. Открыв глаза, он понял, что находится в машине, и машина мчится на предельной скорости. Его увозят, но куда? В зеркальце он увидел напряженное, сосредоточенное лицо Яримы, которая гнала машину во всю мочь, и зеркальце повернула так, чтобы можно было наблюдать и за ним. Херман тут же зажмурил глаза и выровнял дыхание. Пусть считает, что он спит. Ему нужно было подумать. Присутствие здесь Яримы было для него немалой неожиданностью. Он еще не забыл, как она стреляла в него, не забыл смерти Альваро. С появлением Яримы многое для Хермана стало гораздо яснее. В чем-в чем, а в сметке, сообразительности и быстроте реакции ему нельзя было отказать. Он и сообразил, что Ярима, очевидно, и была тем заинтересованным лицом, которое, приведя в действие неведомые ему пружины, обрушило на него катастрофу.
«А Ирена? А дети?» – забилась тревожная мысль, и дыхание невольно участилось. В тот же момент Херман почувствовал, как напряглась, прислушиваясь, Ярима, и вновь постарался выровнять дыхание.
«Только бы они были живы! Только были бы живы!» – повторял он про себя. С остальным можно будет справиться. Он сумеет не только вернуть себе честное имя, но и поквитаться с теми, кто на него посягнул. Не так-то легко Херман его заслужил, чтобы теперь все спустить с рук негодяям! Он пытался понять, кто же мог через столько лет припомнить ему старые грехи. Но никто, кроме Яримы, не приходил ему в голову…
Херман почувствовал, что машина остановилась. И приготовился наблюдать сквозь полуприкрытые веки, что же будет дальше.
Открылась дверца, его взяли грубовато, но бережно. Что ж, значит, он представляет собой некую ценность. Хотя, увидев рядом с собой Яриму, он в этом и не сомневался. В лицо ему ударил свежий смолистый ветерок. И вокруг было тихо-тихо, как бывает только в большом отдалении от любого жилья. Значит, его привезли в какую-то глушь. Но в какую? Они с Иреной ехали в Колумбию. Но где он находился сейчас – неведомо. Ну ничего, постепенно он все узнает. А может, и не постепенно. Лишь бы не было ничего серьезного с ногами и с головой.
Та-ак, внесли в дом, налево, по лестнице вверх и потом направо, внесли в комнату. Значит, комната как раз где-то над входом. Положили на кровать и вышли, оставив его в покое. Что ж, можно оглядеться и пошевелить руками-ногами, чтобы определить, может ли он двигаться сам.
Дверь скрипнула, очевидно, закрылась, и наступила тишина. Сквозь ресницы Херман попытался оглядеться. Дверь обычная, без стекла, но в любую минуту может открыться. Ну и черт с ней! Ему все равно важнее всего знать, может ли он стоять на ногах. И Херман, поднявшись рывком, сел на кровати. От того, что поднялся он резко, у него закружилась голова, но зато Херман понял, что и сидеть, и стоять он может. А вот ходить? Это так и осталось не выясненным, потому что ручка в двери повернулась, и Херман вытянулся на кровати. Он успел понять, что находится в частном доме, что комната обставлена тяжелой мебелью под старину, что здесь есть камин, и значит, он в тех местах, где бывает довольно прохладно. Глаз он больше закрывать не стал, внимательно смотрел на дверь и ждал продолжения. Он не сомневался, что войдет Ярима.
Но вошел молодой человек, смуглый, с тонкими усиками. Херман не понял сразу, охранник это или слуга. Скорее всего, и то, и другое вместе.
– Игнасио. К вашим услугам, сеньор, – отрекомендовался он. – Позвольте осмотреть вас. Я хоть и не врач, но смыслю и в ожогах, и в переломах.
– Кто я, гость или пленник? – осведомился Гальярдо.
– Гость, конечно, вот только места у нас весьма уединенные, – приветливо улыбнулся Игнасио.
«Значит, я не ошибся, предположив, что привезли меня в глухое место, – подумал Херман. – Интересно, в какое?»
– И где же я гощу? – задал он следующий вопрос в то время, как Игнасио чем-то смазывал ему грудь и спину. Херман почувствовал жгучую боль и поморщился.
– Вскоре вам станет легче, – пообещал Игнасио, вопроса Хермана он будто и не слыхал.
– Так где же я гощу? – уже с напором спросил Херман.
– У добрых людей, – ответил Игнасио, разминая ему сперва руки, а потом ноги.
– И как далеко простирается их гостеприимство?
– Да хоть до конца ваших дней! – добродушно-весело ответил Игнасио. – Через недельку-другую будете бегать, как олень. А пока лежите, набирайтесь сил.
И Херман снова остался один. Теперь он знал, что является пленником, но таким, которым дорожат, поскольку заботятся о его лечении. Дверь не запирают, значит, полагают, что убежать отсюда невозможно, то ли из-за строгой и надежной охраны, то ли из-за отсутствия транспорта и людей в этих местах. Но все постепенно выяснится, а пока, раз ему дают такую возможность, надо и впрямь набраться сил. В том, что ко всему этому причастна Ярима, Херман не сомневался. Ее отсутствие только подтверждало догадку Хермана. Он слишком хорошо знал Яриму: подлечит его, потом станет уговаривать, чтобы опять на ней женился. Значит, времени для раздумий будет достаточно, а пока можно и поспать.
Ярима была очень довольна, что Херман так и не успел очнуться, пока она его везла в машине. Вступать в игру Ярима не спешила. Она хотела появиться перед Херманом как спасительница, а вовсе не как похитительница, и теперь тщательно обдумывала, каким образом ей обставить свое появление здесь.
Один из охранников по просьбе Яримы съездил в город и привез свежие газеты. Сообщение о пожаре в мотеле мелькнуло в двух или трех венесуэльских изданиях, и всюду было ясно сказано, что Ирена и дети остались живы, а погиб лишь Херман Гальярдо. Это совсем не устраивало Яриму. Зато в колумбийской провинциальной газетке сообщалось, что при пожаре в мотеле пограничного города Сан-Кристобаль погибло все семейство – муж, жена и двое детей. Вот это подходило куда лучше. Ярима отложила газету в сторону и велела отнести ее Гальярдо вместе с ужином. Сама она собиралась появиться у него денька через два, не раньше.
Так из газеты Херман узнал, что Ирена и дети все-таки погибли, а сам он находится в Колумбии, поскольку газета колумбийская. В ней говорилось о теракте, о похищенных деньгах и драгоценностях. Но Херман знал, что все это глупости. Кто-то сводил с ним старые счеты. Значит, их гибель была предрешена, и человек, которому он передал бесчувственную Ирену и детей, был убийцей. Прошлое мстило Херману. И как страшно оно мстило! Своими руками он погубил собственную семью. За его грехи пострадали невинные жертвы. Тупое безразличие овладело Херманом.
Зачем ему теперь жизнь? В ней нет никакой логики! Пока Херман подвизался в наркобизнесе, то никого не боялся и точно знал, что никто и пальцем не посмеет тронуть ни его, ни его семью. А когда зажил, как мирный обыватель, честный, благонамеренный и законопослушный, его тут же настигло возмездие.
Херман рассуждал, проговаривая про себя какие-то псевдоумные, псевдоморальные сентенции только для того, чтобы не завыть от боли диким звериным воем! Он не мог жить без Ирены! Не мог жить без Мартики! Без Хермансито! Не мог! Не хотел! Не желал! И Херман, в самом деле, завыл.
Услышав этот страшный, почти нечеловеческий крик, Ярима вздрогнула, ей сделалось не по себе.
К утру у Хермана начался жар, он впал в беспамятство, бредил. Ярима стала опасаться за его жизнь. Дни и ночи сидела она возле его постели как преданная сиделка, а Херман звал Ирену, Мартику, Хермансито, никого не узнавал и не приходил в себя. Затем температура постепенно стала падать, Херман уже не метался в лихорадке, и Ярима понемногу стала позволять себе отсыпаться в соседней комнате.
Наконец настал день, когда Херман очнулся. Он был слаб, как младенец, но в душе его царило столь же младенческое спокойствие. Болезнь, конечно, не примирила его с невозвратимой потерей, но принесла ему то решение, благодаря которому он теперь хотел жить и согласен был копить на это силы. Херман понял, что должен во что бы то ни стало восстановить свое честное имя. Его жена, его дети не могли остаться в памяти как жертвы очередной разборки между дельцами темного беззаконного мира. Они заплатили жизнью за его давнюю причастность к темным делам, именно поэтому он обязан был постоять за семью и за себя, распутать преступную махинацию и виновников сдать полиции. Херман не сомневался в участии и виновности Яримы, но одна справиться с такой сложной операцией она не могла, и поэтому надо было узнать, кого она призвала себе на помощь. Рано или поздно Херман найдет этих людей, поймает их с поличным и докажет идиоту Темесу чудовищную несправедливость его обвинений. Негодяи не останутся безнаказанными, они понесут заслуженную кару за то, что обагрили руки кровью невинной женщины и детей. Думая об этом, Херман чувствовал, как слезы жгут ему глаза, и к горлу подкатывает комок. В своем спасении он видел перст Божий: его оставили в живых, чтобы он мог восстановить справедливость.
Он старался не давать воли эмоциям, принуждая себя размышлять о намеченной цели и о том, как ее осуществить. Значит, выходит, что Ярима, наворотив Бог весть чего в Венесуэле, нашла себе приют в Колумбии? Херман пытался сообразить, кто же тут работает, с кем она могла войти в контакт? Но очень быстро понял: он так давно отошел от дел, что никого уже не знает.
Поэтому всю необходимую информацию придется выведать у Яримы, каким бы тяжким для Хермана ни было это общение. Ничего, кроме неприязни к этой маленькой злобной хищнице, он не испытывал. С годами, узнав истинную цену и хорошему, и дурному, Херман стал сторониться дурного. В Яриме же ему претили низменность ее примитивных инстинктов и врожденная грубость натуры. А теперь он вдобавок знал, что она виновна в гибели его близких. Но надо себя пересилить и поговорить с Яримой мирно…
Каждый вечер перед сном он клялся Ирене и детям, что восстановит их честное имя, что никто не посмеет считать их семьей преступника, застигнутого во время бегства от справедливого возмездия.
Глава 27
Пилар ехала на машине. День был солнечным, и вчерашнее казалось сном. Пилар попыталась узнать увитый плющом домик, но он так и не попался ей на глаза. Ехала она и размышляла. Как бы ни складывалась ее жизнь, а складывалась она, прямо скажем, не слишком удачно, Пилар все-таки не была готова к выходу, который предложила ей цыганка. Конечно, вчера она была в отчаянии, – Пилар не могла этого отрицать, – но сегодня, глядя на пламенеющие по склонам гор виноградники и синеву неба, она чувствовала, что все вокруг ей мило, и она готова была жить, пусть нескладно, пусть несчастливо, но все-таки жить, во что бы то ни стало жить!
Пилар сама удивилась настоятельности своего желания: оно делало ее сильной, независимой, давало радость. Вот уж чего-чего, а радости она не ждала. Ей казалось, что она никогда больше не будет радоваться. Потом вспомнила Карлоса и поняла, что расстались они навсегда. Поняла и приняла разлуку как неизбежность. Собственно, они никогда и не были вместе, она всегда гналась за ним, а он убегал. «Запретный» – вспомнила она слово цыганки.
Дорогу перебежала собака и помчалась дальше через поле, деловито, сосредоточенно.
«У каждого свой путь», – подумала Пилар.
Сейчас она следовала путем своего мальчика, но не ведала, куда этот путь ее приведет. Он был открыт в бесконечность, и Пилар этому тоже радовалась. Не принимала никаких решений. Просто двигалась вперед.
К полудню она добралась до станции, где когда-то, впрочем, не так уж давно, высадились сеньора Амаранта и Хулио. Неподалеку от станции Пилар увидела кафе. «Наверняка, тут они и перекусили», – подумала она и остановила машину.
Толстяк-хозяин приветливо ей улыбнулся.
– Проголодались? – весело спросил он.
– Очень, – ответила Пилар.
Хозяин принес ей дымящуюся баранью похлебку в глиняной миске, но Пилар медлила, не начинала есть.
– У вас тут недавно случилось несчастье, пропали женщина и мальчик, – не слишком решительно начала она.
– Как же, как же, – сразу погрустнев, сказал хозяин. – Вот вы, значит, сюда зачем. Родня, что ли?
– Тетка, – ответила Пилар.
– Да вы с мальчиком и похожи. Видать, в вашу породу пошел. С матерью-то они совсем разные. Вот тут они и сидели, где вы сидите, кушали с большим аппетитом. А потом мой сынок отвез их на тележке в горы.
– А меня он не отвезет? – спросила Пилар.
– Почему ж не отвезти? Отвезет. Я письмо вашему брату отписал, рассказал все как есть. Большое вышло для вас горе.
Глаза Пилар вдруг невольно наполнились слезами.
– Да вы поплачьте, а коли там походите, мессу отслужите, помолитесь, глядишь, и полегче вам станет. У меня у самого старший сынок в горах замерз, попал в буран и не выбрался. Много лет прошло, а сердце все одно болит. Горы они такие… Так что вы плачьте, плачьте, горе, оно слезами и выйдет.
Хозяин отошел, не мешая Пилар есть похлебку и плакать.
– Сразу поедете или как? – крикнул он с порога.
– Сразу, – ответила Пилар.
Поела, вышла во двор, увидела ослика, тележку.
«Этот самый ослик их и вез», – подумала она.
– За машину не беспокойтесь, в целости-сохранности будет, – пообещал хозяин.
Она взяла из машины сумку с вещами, села в тележку. Тронулись.
Пилар смотрела по сторонам и все пыталась представить, о чем думал Хулио, видя вот это самое ущелье, горы – суровые и неприступные, и небо над ними – синее-синее. День ведь тогда был солнечный, Пилар это прекрасно помнит. Кто, как не она, проводила их, мысленно пожелала счастливого пути?..
Громко цокали копытца, поскрипывала тележка, и все-таки вокруг было тихо, и казалось, ничто не может нарушить этой всеобъемлющей неземной тишины.
– Вот вы везли женщину с мальчиком, расскажите мне о них, – попросила Пилар чернявого паренька, что сидел к ней спиной.
– Мальчик, худенький, подвижный, вертелся все, удивлялся, то на камень матери показывал, то на дерево. В горах-то, видать, в первый раз. Рад был очень, доволен. Все ему тут нравилось. А мать больше молчала. Сразу было видно, что нездорова она – кожа да кости.
Паренек замолчал, засомневавшись, не сказал ли он чего лишнего.
– Да-да, – поддержала Пилар, – здоровье у нее очень слабое. Вы рассказывайте, рассказывайте, мне ведь каждое слово важно.
– Ну, я тоже к ним спиной сидел, так что особо не видел их. Мальчик поначалу говорил много, рисовать собирался, радовался, что альбом и карандаши взял, – припомнит возница.
Господи! Оказывается, ее мальчик любил рисовать! А она даже этого о нем не знала!.. Пилар вдруг вспомнила, что и сама когда-то рисовала, и до сих пор неравнодушна к цветам и краскам. Может, потому так и порадовали ее сегодня поутру пылающие по склонам виноградники?
– А потом холодать стало. У них даже и теплого ничего с собой не было, но мой отец им вязаные куртки дал. Накрылись они куртками, прижались друг к другу, пригрелись и, видать, задремали. Ну а потом уж мы приехали, – сказал паренек и умолк.
Для Пилар и впрямь каждое его слово было драгоценным. Ведь она ни с кем не говорила о своем мальчике, ничего не знала о нем, не знала, что он любит, чем занимается. И вот сейчас, только сейчас началось ее знакомство с сыном. Встреча. Теперь она смотрела вокруг еще пристальнее, пытаясь догадаться, что же привлекло его внимание, что хотелось ему нарисовать. Наверное, вон тот зубчатый утес, что так странно глядится на фоне неба. И вот эта сосна, что притулилась между скал.
А вон уже и деревенька. Белые домики тесно лепятся к взмывающей вверх горе. Тут тоже отцветают розы и тоже пламенеют виноградники.
Остановились перед гостиницей – небольшим аккуратным двухэтажным домиком с галереей и крытым двором. Вышла хозяйка, стройная высокая женщина в пестрой косынке на пышных волосах, в белоснежной кофте, в длинной до пят юбке, цветные бусы, шаль, – Пилар оценила красоту горянки.
– Родню вот привез, ну, этих… – паренек не договорил, хозяйка все поняла и печально улыбнулась Пилар.
– Если можно, я остановилась бы в той же самой комнате, – сказала Пилар.
– Можно, можно, – закивала хозяйка.
Пилар вошла в дом: глиняный пол, деревянные столы, очаг. По стенам полки с расписными тарелками. И деревянная лесенка на второй этаж.
Наверное, туда? Пилар вопросительно посмотрела на хозяйку.
Та кивнула, и сама начала подниматься по скрипучим ступенькам. Пилар пошла за ней.
Коридор, коричневая дверь и комната. Последний приют несчастной сеньоры Альварес и бедного Хулито.
Пилар оглядела две пышные постели, цветной полог, занавески, столик, кувшин для умывания в углу.
– А на какой постели он спал? – спросила она.
– На этой, – показала хозяйка. – Усталые они были очень. Вечером даже кушать не стали. Только воды им принесла горячей, чтобы умылись. Мальчик тотчас и заснул. Хорошенький такой, разрумянился, как ангелочек.
Хозяйка вздохнула и замолчала.
– А потом? – спросила Пилар.
– Утром встали не больно рано. Спустились вниз, завтракали. Мальчик, конечно. Сеньора-то почти ничего не ела. А мальчику яичницу я сжарила с помидорами, наворачивал за обе щеки. Кофейку попили со сливками. С собой еды взяли – хлеба, брынзы, лучку, помидорчиков, попросту, по-деревенски. Мальчик все мать торопил, не сиделось ему на месте. Хотел идти гулять, рисовать. Рюкзачок за спиной. Так и пляшет, что твой жеребенок.
Пилар представила себе веселого Хулито с гривкой светлых волос, нетерпеливо переступающего с ноги на ногу, и глаза ее опять наполнились слезами.
Хозяйка взглянула на нее и продолжила:
– А сеньора не торопилась. Стала меня о дороге расспрашивать в соседнюю деревню. Деревня тут не так уж далеко, дойти можно, и дорога красивая. Сказала, что, наверное, они там заночуют. Куртки, что дал им дон Хосе, мне оставила, попросила ему передать. «Засветло дойдем, не замерзнем», – сказала. И я с ней согласилась. Дни стоят теплые. Зачем лишнюю тяжесть таскать? Ну вот, расплатились они со мной и пошли. Я им вслед помахала. А потом узнала, что и не дошли они никуда. Это уж я от дона Хосе узнала, когда куртки ему передавала. На базар ездила и передала…
Хозяйка умолкла, постояла молча у притолоки.
Молчала и Пилар.
– Может, покушаете? – спросила наконец хозяйка.
– Нет, спасибо, – отказалась Пилар. – Я лучше по деревне немного пройдусь. А вы мне покажете, в какую сторону они ушли.
– Покажу. Только сейчас не ходите. Скоро уже темнеть начнет. Здесь у нас темнеет быстро. Вы тут походите, а завтра уж пойдете. Я вам провожатого дам, сынка своего. А то не ровен час…
– Завтра и посмотрим, – сказала Пилар.
Они спустились, вышли во двор.
– Во-он туда они пошли, – показала рукой хозяйка, и Пилар увидела тропку, что огибала гору и скрывалась за поворотом.
Поблагодарив женщину, Пилар пошла по деревенской улице. Чумазые мальчишки возились с собакой. Где-то неподалеку шумела вода, видно, с камешка на камешек бежал горный ручеек. Здесь, в этих чужих, незнакомых местах присутствие сына стало для Пилар явственным, ощутимым. Она не только представляла его себе, но и чувствовала его душу, характер. Возбудимый, нетерпеливый, открытый всем впечатлениям, Хулито, должно быть, часто смеялся и часто плакал. Подвижный, веселый. Она узнавала в нем себя, чувствовала, что понимает его. Вот и хозяин кафе сказал, что они похожи…
Пилар вернулась в сумерках и чувствовала себя очень усталой. Ужинать не стала, только попросила горячей воды, а потом сразу поднялась к себе. Завтра… Что будет завтра? Она не знала. Сегодня, а не завтра, предстояло решить ей главный вопрос.
Она достала из сумочки пакетик и опять повертела его в руках, вдохнула пряный острый аромат. В нем не таилось ничего дурного, страшного. Пилар знала, что хочет жить, что выбирает жизнь.
И все-таки, все-таки…
– Не веришь мне? – спросила цыганка.
– Верю, – ответила Пилар.
А раз так, то надо идти до конца.
Пилар решительно налила в чашку воды, высыпала порошок и перемешала. Порошок растворился без остатка. Теперь пить. Выпила. Питье как питье, чуть горьковатое. Теперь спать. Она легла на кровать, где спал Хулито, укрылась и заснула. И приснился ей сон…
Глава 28
И приснился Пилар сон…
…Утро. Амаранта встала с постели. Хулито еще крепко спит. Амаранта подошла к окну с небольшой дорожной сумкой, достала из нее пузатую фляжку, налила туда воды из кувшина, потом вынула кольцо – старинное, с узорной пластинкой вместо камня, открыла его и высыпала что-то во фляжку. Крепко завинтив ее, сунула обратно в сумку.
Далее Пилар увидела совсем иную картинку.
Амаранта и Хулито идут по горной тропке. С одной стороны гора высокая, а с другой – покатый склон в долину. Хулио веселится. Он увидел парящего в небе ястреба и показывает матери. Потом погнался за ящеркой, что грелась на солнце и соскользнула в траву. На тропинку свесилась ветка дикого шиповника, Хулито хотел сорвать розочку и укололся до крови. Но угомону на него нет – бежит вперед, возвращается. Амаранта идет строгая, суровая, однако сыну отвечает ласково, и лицо у нее светлеет, когда она смотрит на Хулито.
Тропка свернула, потянулась по узкому ущелью. Здесь куда холоднее, Хулито поежился. И травы нет, кругом серо-зеленоватые камни, к на них пятна ржавого мха, а где-то внизу вода журчит.
– Пить, хочу пить, – говорит Хулито.
– Погоди, сынок, потерпи, – отвечает Амаранта, хотя на плече у нее дорожная сумка, а в ней фляжка с водой.
Теперь Амаранта оглядывается, будто что-то ищет, но, видно, не находит, и они идут дальше.
Вышли из ущелья, и тропа стала забирать вверх, круче в гору, оставляя внизу открывшуюся долину.
Начался лесок из молодых дубков, позолоченных осенью, Хулито остановился, залюбовался, Амаранта же идет вперед, прямая, суровая.
Кончилась и роща, вышли на лужок. С одной стороны лужка опять каменная стена, а с другой обрыв. Амаранта стала присматриваться. Но, вероятно, опять ей что-то не по нраву, не остановилась.
– Мама! Я пить хочу, – просит Хулито.
– Потерпи, потерпи, сынок, еще не время.
– Я терпел, терпел, больше не могу! – говорит мальчик.
– Можешь, сынок, просто не знаешь, что можешь, – отвечает Амаранта.
Тропа ведет дальше, вывела на открытое пространство, сплошь покрытое громадными валунами, Хулито забегает вперед, прячется за валун и кричит:
– Ау!
Далее уже и валуны скалами становятся, тропа все выше берет, становится круче, обрывистей.
– Уже скоро, сынок, уже скоро, – повторяет сыну Амаранта. – Скоро ты и поешь, и попьешь.
И выходят они на высокий обрыв, тропка прижимается к самому краю пропасти, Хулито заглядывает вниз и, тотчас же отбежав, зажмуривается.
– Прямо голова закружилась, – говорит он.
Подходит к краю и Амаранта. Но у нее, видимо, голова не закружилась, она смотрит вниз долго-долго.
Хулито тем временем вперед убежал, по тропинке, что опять скалу обогнула. А Амаранта села на плоский камень и стала из сумки еду доставать. Разложила на салфетке хлеб, брынзу, помидоры. Последней достала пузатую фляжку.
– Хулито! Хулито! – позвала она.
Мальчик выбежал из-за скалы.
– А я уже напился, мама! – кричит. – Там прямо из скалы ручеек бежит. Вода – чудо! Вкусная-превкусная. Идем, покажу!
Амаранта застыла, смотрит строго-строго и будто не понимает, что он говорит.
А следом за Хулито проворно семенит сухонькая фигурка в черном и подходит прямо к Амаранте.
– Твой сынок живой водички напился, а мертвую ты мне отдай, – говорит морщинистая старушка.
И Амаранта молча подает ей фляжку.
– Пойдешь ко мне, – продолжает старушка, – поживешь у меня.
– Пусть мальчик хоть поест, – говорит Амаранта.
– Пусть поест, – соглашается старушка и присаживается рядом с Амарантой.
Усаживается и Хулито, набивает рот, а затем вскакивает и опять куда-то бежит. Мать даже замечания ему не делает. Она сидит, думает, на старушку поглядывает, но ни о чем ее не спрашивает.
И старушка тоже молчит. Подошла к обрыву, бросила туда фляжку.
– Здесь твоя дорожка, сестричка, кончилась, а у сына твоего только начинается.
Амаранта молчит, ждет, что та еще скажет.
– Пойдем, увидишь, все сама поймешь, – говорит старушка.
Амаранта поднимается, собирает еду, зовет Хулито, и они опять идут горной тропкой.
Мальчик, набегавшись, устал, плетется еле-еле. Старушка первой идет, сухонькая, быстрая, потом Амаранта, механически переставляя ноги, как под гипнозом, последним бредет Хулито.
– Недолго уж, там отдохнешь, – обернувшись, ободряет его старушка.
Дошли. Среди скал – лачужка не лачужка, часовенка не часовенка – не понять. Приют, кров, убежище.
Ввела их старушка в малюсенькую комнатку – чисто в ней и скудно, ничего лишнего нет. Как раз так, как Амаранта любит.
Хозяйка указала Хулито на соломенный тюфячок:
– Ложись, отдыхай.
Мальчик только прилег, как тут же и уснул – набегался на свежем-то воздухе.
– А ты со мной пойдешь, – сказала старушка и подвела Амаранту к большому камню, из которого по капле сочилась вода, а затем собиралась в ручеек и с тихим журчанием убегала меж камней вниз.
– Видишь вон ту лунку в камне? – спросила старушка. – Это след свой оставила тут Пресвятая Дева Мария. И упала в него слеза ее горючая. Вот и бежит с тех пор здесь святая водица. А я при ней монахиней живу. Теперь ты со мной тут жить будешь. Пострижешься внизу в монастыре и будешь со мной жить. Не для мира ты родилась. Только сказать тебе об этом было некому. А мальчика матери его отдашь. Она скоро придет, она давно его ищет.
Амаранта стояла как каменная, и вдруг из глаз ее – кап-кап-кап – потекли, побежали слезы. Повалилась она в ноги старушке, лежит на земле и плачет.
– Ну вот и Слава Богу, поняла.
Потом села старушка, Амаранту рядом с собой усадила, умыла ее святой водой.
– И умерла, и воскресла, и без греха, – сказала старушка. – А сын твой, он для мира родился, душа у него широкая, пестрая, но ты все ему дала, чтобы он с собой справился. Завтра скажешь ему все как есть, и будем его матушку ждать. Она уже в путь пустилась.
И еще видит Пилар…
…Утро раннее, в горах густой туман, но сквозь него уже солнце пробивается.
Амаранта сидит на тюфячке, Хулито лежит, и голова его у нее на коленях. Амаранта перебирает ему волосы и рассказывает:
– …И когда мы узнали, что у нас не может быть детей, то взяли себе мальчика. Тебя, Хулито.
– Ты мне сказку рассказываешь, да, мама? – спрашивает Хулито, а сам глядит на нее во все глаза.
– Быль. Только она почти как сказка. Нам говорили, что ты – сирота. Но потом оказалось, что твоя мама не умерла, а выздоровела и, пока я тебя растила, она все искала тебя. Теперь она уже совсем скоро к нам придет, так мне сестра Цецилия сказала.
– И будет с нами здесь жить, да, мама? А отец?
– Нет, сыночек, ты уедешь с ней обратно, в город, а я останусь здесь. Твоя мама выздоровела, но теперь я заболела и могу жить только здесь, в горах. А тебе учиться надо. Мы сперва поживем тут все вместе, ты к ней привыкнешь, и вы уедете. А ко мне будете приезжать, я вас ждать буду.
