Текст книги "Яйца всмятку (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Глава 14

Оля

В итоге я всё-таки заболела по-настоящему. Накликала! Или посиделки под дождём сделали своё дело? Три дня провалялась с температурой. Сейчас уже в норме. Только насморк остался и горло немного першит.

Решила сделать ревизию шкафа. Перебрать свои тряпки. И шмотьё Сорокина. Выложу его в кучку возле кровати. Пускай забирает! Нечего мне тут засорять пространство.

Катька пыхтит. В коем-то веке её привлекла к уборке. Заставила взять пылесос и пройтись по ковру, два на два. Чувствую, до мытья полов у нас дело не дойдёт...

Дочка в курсе отцовских похождений! Как я ни пыталась скрыть, но «шила в мешке» не утаишь. Андрей проболтался!

На моё:

– Зачем?

Сказал просто:

– Она имеет право знать, что происходит в нашей семье, – и добавил задумчиво, – Если мы можем семьёй называться, после такого.

Я и сама не знаю. Можем мы, или нет? Но считаю, что семья – это я и дети. А Сорокин пусть катится! Пускай рожает себе новых детей. Если старые надоели...

«Н-да», – думаю. Одежда моя устарела. Давно я себе не покупала ничего новенького. Как только скоплю, сразу трачу на Катьку. Ей же вечно что-то нужно! То «джинсики новые», то «рюкзачок». Не говоря уже о верхней одежде и обуви. Деньги как в песок! С Андрюхой и то не было столько расходов.

«Может в магаз сходить?», – думаю. Но, на какие шиши? До зарплаты ещё десять дней. К тому же, мой отпуск... Я считай сама себя лишила денег в этом месяце. Придётся «лапу сосать»!

Нахожу в шкафу платье. Красивое платье! И чего я не носила его? Правда, некуда носить, да и не с чем. Когда-то давно поддалась искушению. Купила. Вот только зачем? Свитерки, брюки, джинсы. Половину из которых я берегу, сама не знаю, зачем. Просто есть такая привычка. Что вытащила в начале сезона, то и таскаю. «Главное, чтобы удобно», – мой вечный девиз.

Выхожу в коридор. Проходя мимо дочкиной спальни, вижу, что та лежит на кровати кверху попой, листает журнал.

– Кать! Что-то я пылесоса не слышала? – становлюсь в дверях.

Катька вздыхает, отбросив журнал:

– Ну, ща!

– Не ща! А встала и пропылесосила! – повышаю я голос.

– Ой, мам! И далась тебе эта уборка? – мученическим голосом восклицает она, – Лежала бы лучше!

– Я не могу без дела лежать, – признаюсь.

Итак, пролежала три дня. Даже стыдно.

– А я могу, – улыбается Катька.

– Так, – захожу в её комнату. Попутно подбираю с пола носки и фломастеры, – И в кого ты такая засранка? В отца, не иначе, – говорю еле слышно.

– Чего ты там бубнишь? – возмущается Катька с кровати.

– Говорю! – поднимаю глаза, – Что тебя никто замуж не возьмёт такую! Ты же девочка, – развожу я руками, – Должна уют и чистоту обеспечивать. А ты? Посмотри на себя! Лицо размалёвано, а в комнате полный бардак. Ты ж ни убраться, ни приготовить не сможешь. Тоже мне, жена! – распаляюсь я.

Дочь, опрокинувшись на подушки, многозначительно хмыкает:

– То-то тебе это сильно помогло, я смотрю!

Я застываю с носками в руке:

– Ты о чём?

Катька смотрит в упор. Даже глаз не отводит, когда произносит:

– Ну, ты же только и делаешь, что убираешься вечно и есть готовишь? А папа ушёл всё равно!

– Он не ушёл, – говорю я с обидой, – Я его выгнала.

– Ой, ладно! – машет дочка рукой и сползает с постели.

– Что, ладно? – пытаю её.

Катька смотрит искоса:

– Как будто я правду не знаю.

– Какую правду? – хмурюсь я. Может, Андрей рассказал ей не то, что услышал. Может быть, он «приукрасил»? Хотя, если бы даже и сделал так, то не в пользу отца, а в мою...

– Папа просто нашёл помоложе, – делится дочь.

Я молчу. Созерцаю картинки на стенах её девичьей комнаты. Какие-то постеры с поп-дивами. В каждой из них мне мерещится образ Анжелы. Всё накладное: ресницы и ногти. И взгляд с вызовом, и яркий наряд.

Меня накрывает! И я начинаю снимать со стен этих грязных шалав. Повсюду! Повсюду шалавы. И в телевизоре, и на улице, и в интернете. Не позволю! В своей квартире я не позволю всему этому быть.

– Мам! – возмущается Катька, увидев, – Ты что делаешь?!

– Что это за проститутка? – тыкаю пальцем в коллаж на стене. Где блондинка с яркими губами, стоит, непристойно выпятив пятую точку.

– Это Тейлор Свифт, вообще-то! – ставит Катька руки в боки.

– И чем же она тебе нравится? – снимаю я кнопки, на которых висит журнальная вырезка, – Тем, что красится ярко? И полуголая ходит?

– Вообще-то, она офигенно поёт! – возражает Катюха.

– Ну, конечно, – вздыхаю, – Чтобы офигенно петь, не обязательно так наряжаться.

– Она, между прочим, икона стиля! – стоит на своём моя дочь, наблюдая за тем, как я «низвергаю кумиров».

– Икона, – отвечаю я, – Это то, что стоит у меня в спальне, в красном углу. А это, – трясу я глянцем у неё перед глазами, – Дешёвка! Дешёвый развратный глумур! Или как это там называется, – добавляю, сминая разворот из журнала Vogue, – Лучше бы книжек побольше читала, мозги развивала, а не вот это всё...

– Папа ушёл от тебя, потому, что ты некрасивая! – произносит Катя. С такой отчаянной злобой. И, утирая слёзы, спешит обратно на кровать.

Я так и застываю с её постерами. В ушах звенит от услышанного. А сердце сбилось с ритма. И теперь замерло, не зная, как биться дальше...

Бросаю на пол листы. Выхожу. Хлопаю дверью дочкиной спальни. И прячусь в своей. Так как злость меня душит! Боюсь, что сейчас могу даже ударить её.

Закрыв глаза, я прижимаюсь спиной к двери изнутри. Затылком чувствую твёрдость. А под ногами как будто песок, в котором ноги утопают по колено. Зеркало, на одной из раздвижных дверей большого шкафа-купе, демонстрирует мне всю правду. Меня! В полный рост. Одетую в велосипедки и старую разношенную майку. С пучком волос, давно нуждающихся в стрижке. С морщинами на сером, усталом лице. И его выражение повествует о многом.

Я, как сомнамбула, подхожу на ватных ногах. Чтобы убедиться воочию. Да, это я! Вот такая. Без прикрас. Мне уже сорок пять. Ведь не девочка...

Трогаю щёки. Подбородок дрожит.

«Я не красивая, да», – соглашаюсь я с Катькой. Я никогда не питала иллюзий насчёт своей внешности! Не считала себя красавицей. Вполне заурядная внешность. Средний рост, средний вес, цвет волос тоже средний. Что-то между каштаном и русым.

Наверно, если бы Женьке пришлось опознать меня, он не смог бы вспомнить ни одной особой приметы. А всё потому, что их нет. Ничего нет во мне особенного! Но именно такой он меня полюбил? Говорил, что любит! Называл меня самой красивой на свете. Неужели, он врал?

Я смотрю на своё отражение в зеркале. И хочу разбить его вдребезги! И разбила бы... Только вот знаю, от этого ничего не изменится. Я моложе не стану. Не стану красивее. Я такая, как есть. И, если он просто меня разлюбил, то ничто не поможет.

Из спальни слышится музыка. Катька! Выражает своё отношение к происходящему. Её трудно винить. Ведь отец в самом деле ушёл. Как бы я на её месте восприняла такую новость? Кого обвиняла бы? Папу, который где-то там, неизвестно где и с кем. Или мать, которая заставляет меня убирать в своей комнате. Вместо того, чтобы вникнуть в моё состояние и дать настрадаться вдоволь...

Певица пронзительным голосом тянет:

– Я так привыкла жить одним тобой, одним тобой. Встречать рассвет и слышать, как проснешься не со мной. Мне стало так легко дышать в открытое окно И повторять ей лишь одно...

Я опускаюсь на нашу кровать. В последнее время я даже привыкла, что он больше не рядом. Не ложится со мной, не обнимает. Не шепчет мне на ухо нежности! Я убеждаю себя в том, что так надо. Что иначе нельзя. Что дети знают, они не простят. А я? Я прощу?

Ночами, когда я просыпаюсь от страшного сна, то тихо плачу в подушку. Раньше бы я просто уткнулась в большое храпящее тело. И сердце успокоилось бы! А теперь... Мне так одиноко одной, без него.

– И в январе пусть бьется серый дождь к нему в окно. Пусть обнимает не меня, но помнит все равно. И пусть случайно мое имя вслух произнесет, И пусть молчит, что все же помнит..., – продолжает терзать моё сердце певица.

Теперь он будет обнимать другую! Засыпать рядом с ней. Называть её нежно. Как будто и не было всех этих лет вместе. Словно я ничего не значу для него! Неужели, вот так легко можно стереть то, что было? Взять и начать жизнь заново. А я? А как же я?

Слёзы подкатывают. Их невозможно сдержать. Мне так больно! От того, что я понимаю. Даже если я захочу его простить, то уже ничего не будет как прежде. Всё поломано! Он поломал меня. И ничего не исправить.

А как же хочется простить его. И забыть обо всём. Пусть вернётся! Пусть скажет, что любит. Пускай поклянётся, что никогда больше мне не изменит! Поверю. Прощу...

Дверь в мою спальню открывается резко.

– Ма, а где мои...? – Катька замирает на пороге. Всегда удивлялась её способности пропускать невзгоды мимо. Ничто не задерживается надолго в её юной головке. Всё вылетает оттуда, и хорошее и плохое! Она может злиться, а через секунду тебя обнимать.

Вот и теперь. Только что плакала, а сейчас, как ни в чём не бывало, пришла.

Я лихорадочно вытираю глаза. Нос красный, веки распухли! Мою боль не скрыть! Она слишком явная.

– Мам..., – приближается Катька, – Ты плакала, что ли?

– Сделай музыку тише! – бросаю, не глядя.

Катька убегает, убавляет звук радио. Стрелой прилетает обратно.

– Мам... это из-за меня? – принимается обсасывать прядку волос. В детстве она всё время так делала, когда нервничала. С трудом отучила! И вот. Опять.

– Нет, – пытаюсь отвлечься, опять начинаю сгребать вещи с кровати. И складывать в шкаф.

– Мам, ну прости! – хнычет Катька, и в голосе слышатся слёзы.

Я поворачиваю к ней зарёванное лицо. Катька стоит, оттопырив губу. Глазки красные. Свитер Андрюхин на ней, как мешок. Она отобрала у брата половину вещей! Мотивируя тем, что «оверсайз» сейчас в моде.

Ну, как я могу злиться на это чудо? Как я могла даже помыслить о том, чтобы сорвать на ней злость?

– Иди сюда, – раскрываю объятия.

Катька ныряет, прижимается всем телом. Дрожит и шмыгает носиком.

– Зайчик мой, зайчик, – глажу её по волосам. А она не противится. В коем-то веке!

– Я просто злилась, – говорит она приглушённо.

– Я понимаю, – вздыхаю.

– Ты самая красивая! Самая, самая! – обнимает дочурка.

Я усмехаюсь, смахиваю слёзы со щёк:

– Даже красивее, чем эта твоя... Как её там? Трам-пам-пам...

– Тейлор Свифт что ли? – отстраняется Катька, – Да ну! Если с неё косметику смыть, то она вообще не особо красивая. А в детстве она была страшненькой между прочим!

– Да что ты? – расправляю я дочкины волосы, – А ты у меня и в детстве была красотулечкой. И сейчас. А дальше будешь ещё красивее становиться.

Катька шмыгает носиком. Я вытираю её щёчки. Как же люблю её сильно! Так, что сердце, кажется, вот-вот разорвёт на куски от любви.

– А хочешь, я тебе ногти накрашу? – видит Катька мой облезший маникюр. Я как раз собиралась стереть его, после уборки.

– Хочу, – говорю.

Плюнув на всё, мы решаем устроить себе маленький салон красоты на дому. Катюха тащит в зал все свои принадлежности. Лаки и кисточки. Какие-то наклейки и блёстки. Чувствую, мне предстоит ещё много узнать...

Через пару минут мы уже выбираем, какие рисунки будут у нас на ногтях. Оказалось, что эти наклейки на водной основе. Их просто наклеить самим! И Катюха уже поднаторела в этом.

– Смотри, вот бабочки классные! – тычет в них пальцем.

Я примеряю:

– А, может быть, что-то осеннее?

– Ну, можно тогда вот такие цветы, – Катька достаёт из своих закромов ещё больше наклеек.

Призналась мне, что хочет наращивать ногти. Обучится на онлайн-курсах. Маникюр она делать умеет. Осталось только купить аппарат. А он тыщ десять стоит как минимум! Ну, по крайней мере, я знаю, что подарить ей на восемнадцатилетие.

– А, может быть, через один? – предлагаю, когда Катюха уже вырезает осенние листья и надписи для моего маникюра. У неё самой на ногтях красуются блёстки и бабочки. Очень красиво, кстати!

– В смысле?

– Ну, я думаю, указательный и безымянный сделать с рисунками, – растопыриваю я пальцы, – А остальные накрасить цветным лаком.

– Ааа, круто! – соглашается дочь.

На моём безымянном кольцо. Обыкновенное, советского образца. Без камней и насечек. От времени оно слегка поцарапалось и потеряло свой блеск. Как и я сама! Думаю, снять. Но не при Катьке же? Уберу его с глаз долой. Хотя я пока ещё замужем. Но развод неизбежен. Как бы собраться с силами и подать заявление...

Катюха останется жить со мной, я надеюсь. Сорокин пускай платит алименты. Приходит с ней повидаться. Я не буду препятствовать! Я – адекватная мать. Квартира моя. Он, конечно, вложился! Деньгами и силами. Сам делал ремонт, сам плитку клал в санузле. Сам ламинат реставрировал. Но ему это было не в тягость. Не станет же он претендовать на часть жилплощади? Совести хватит уйти?

Андрюха возвращается с работы домой, когда мы с Катькой сушим ногти. Решаем, кто будет открывать ему дверь. Я сижу, растопырив пальцы. Изучаю художества дочери. Вот, мастерица! Кто бы мог подумать? Не просто наклейки, а целая композиция. Даже жалко такое стирать.

– О! – восклицает Андрюха, увидев меня.

Я демонстрирую свой маникюр. Катька тоже заходит. Садится на кресло с ногами.

Сын глядит на нас поочерёдно:

– Эт заразно? – кивает на ногти, – А то я лучше пойду тогда.

Катюха, закатив глаза к потолку, отвечает ему:

– Тебе не грозит! Успокойся.

Он тихо смеётся, качает головой. В его взгляде сквозит: «Девочки, что с вас возьмёшь?».

Да, наш дом осиротел без кормильца. Но Андрюша пока живёт с нами. Как будто он чувствует эту ответственность, эту потребность сейчас быть в семье. Ведь мы всё-таки семья. Пускай и без папы. И всё у нас будет хорошо. Я просто уверена в этом!

– Сынуль, разогреешь себе? – кричу ему в сторону кухни.

К Оксанке он теперь приезжает погостить. Та относится с пониманием. За что ей большое спасибо. Я знаю, что это временная мера. Что он скоро съедет обратно, во взрослую жизнь. Но пока наслаждаюсь моментом!

– Анюрюш, я там отцовские вещи постирала. Домашние. Хочешь, штаны его дома носи? Они почти новые, – говорю, наведавшись на кухню, пока он греет себе ужин. Самостоятельный.

Андрей тянет воздух ноздрями:

– Выбрось их лучше. Или сожги.

– Андрюш, ну зачем ты так? – с болью вздыхаю. В отличие от дочери, он очень зол на отца. И на меня, кажется тоже. Не так сильно. Но всё-таки.

– Мам! – раздражается сын, – Давай не будем, а?

– Хорошо, – я быстро соглашаюсь, – А это что? – киваю на пакеты у стеночки.

– Ой! – вспоминает Андрюха, – Купил кой-чего из еды.

Он вынимает. Мой лак ещё не высох и я могу только наблюдать за процессом. На столе появляются яйца, молоко, макароны, колбаса сырокопчёная, креветки, сыр...

– Андрюш, – понижаю я голос, – Ну, зачем?

– Как зачем? – возражает Андрюха, – Я же ем много!

Основная причина его порывов остаётся за кадром. Но я отчётливо слышу её. Она звучит так: «Я же мужчина. И это мой долг».

«Да», – с упоением думаю я, – «Хороший у нас с тобой сын получился. Интересно, в кого он такой?».

Глава 15

Женя

Я долго потом не приходил в этот бар. Мужики звали, а я отказывал. Ехал домой, к жене и к детям. Пока однажды не обнаружил, что стою возле её дома, тупо караулю, пока она появится. Я уже собирался ехать оттуда, благодарный судьбе, что она не пришла. Как вдруг, в темноте промелькнула шубейка. Искусственный мех. Как сама она скажет потом. Цвет дурацкий такой! Спелый арбуз называется.

У нас было в тот вечер. По быстрому, прямо в машине. Я ехал домой, уже не думая ни о чём. Ни в чём не зарекаясь больше. Почему-то готовый к тому, что Ольга сейчас рассекретит меня. Не знаю, как. Как угодно! По взгляду, по запаху, по волоску на одежде...

Но Олюшка как и обычно, бегло чмокнула в щеку. Отёрла руки о фартук и попросила попробовать кашу на соль. Затем принялась излагать суть проблемы. Она как раз посещала собрание в школе. То ли оценки её не устроили, то ли цена новых парт, за которые нам предстояло платить...

В моей голове уложилось, что это пройдёт. Как болезнь, как прыщик на коже! Однажды возьмёт и само рассосётся. Но весна пришла, за ней лето. А мы с Анж продолжали встречаться и спать. Раз, иногда два в неделю. У нас даже график выработался! Она поняла, что я – семьянин и от жены не уйду. Особенно не напрягала. Но, чтобы свести на нет всё её мысли по этому поводу, я напридумывал всякого. Слово за слово, и легенда обросла новыми подробностями. Неприятными, стоит сказать! Отчего я винился перед Олюней и любил её жарче и чаще, чем раньше. И помогал по дому, и обнимал иногда, просто так, без повода.

А в этом году нашей связи с Анжелкой исполнилось три года. Я не считаю! Это всё она:

– Женечка, давай отметим!

Ну, я букет подарил и серёжки. Вытащил из заначки. На новую бэху коплю. Анжелка была просто в ауте! Облизала меня всего, с ног до головы. Обиделась только, что я не запомнил тот памятный день. А с хрена ли я должен всё помнить? Я помню дни рождения детей и нашу с Ольгой свадьбу. Остальные даты моя память считает не значимыми...

Вижу, как Оля появляется из-за угла. С пакетом в одной руке и туалетной бумажкой в другой. За покупками ходила, наверное? Сегодня же середина месяца, в её любимом магазине большие скидки. Я выхожу из машины, спешу к ней.

– Давай помогу? – подлетаю, встаю на пути.

Ольга глядит на меня снизу вверх:

– Я сама. Он не тяжёлый.

– Оль..., – отбираю пакет, – Давай поговорим?

Она смотрит устало. Замечаю какие-то перемены в ней. То ли во взгляде, то ли в причёске.

– Ты что-то сделала с волосами, да? – пытаюсь понять. Из-под беретки они теперь льются волнами.

Ольга молчит, смотрит с укором. А раньше бы она повертелась передо мной, покрасовалась! Я продолжаю, в надежде снискать её взгляд:

– Накрутила, типа, на бигуди? – ворошу рукой возле лица, – А тебе идёт! Живенько так и красиво.

Дальше следует вздох. Комплимент не удался? Понятно! Что-то язык мой подводит меня. А ведь ещё предстоит объясняться.

– Оль, дай объяснить, а? – прошу я.

– Объясняй, – она сцепляет руки в замок. Бумажку теперь держу я.

– Прям... здесь? – оглядываюсь вокруг. С утра дождь был и лавочка мокрая. Намекаю, что надо бы как-то подняться наверх, в квартиру. Там-то уютнее будет! А разговор предстоит долгий.

Но Ольга мои намёки не понимает. Или делает вид:

– Не хочешь здесь, можем отойти в сторонку.

Я вздыхаю:

– Ну, давай отойдём.

Мы отходим к детской площадке. Там на ней, под грибком, и стоим.

– Поставь, – восклицает она, – Что ты держишь её? – косится на туалетную бумажку.

– Так намокнет же, – оглядываю я пространство под ногами.

– Ничего, – отрезает она, – Дома высохнет.

«Дома», – это слово как нож по сердцу. Мой дом. Моя Оля. Мои Катька с Андрюхой. Это всё теперь как будто и не моё вовсе! Я даже прийти не могу туда. Просто подняться и открыть дверь ключом. Не имею права! А кто виноват в этом? Только я сам.

И далась мне эта Анжелка? Вычеркнуть бы её к чёртовой матери из жизни. Вымарать. Но как? Как теперь быть?

– Чёрт, Оль, – тру лицо, – Мне так плохо.

– Да что ты? – смеётся она. Смеётся как злобная фурия.

– Оль, правда! – настаиваю я, – Мне очень плохо без тебя.

– И что ты мне предлагаешь? – поднимает лицо на меня. Глаза безразличные.

– Выслушай хотя бы, – прошу.

– Я слушаю, – пожимает плечами она, – Только если ты намерен врать мне, то лучше не надо.

А я намерен ей врать? Я-то планировал ей сказать, что это Анжелка соврала. Напридумала всякого. А у нас-то и было, всего лишь разок...

– Как давно это длится? – неожиданно спрашивает Ольга.

– Что? – отвечаю растеряно.

– Ну, раз ты сам не можешь начать, то давай я буду задавать тебе наводящие вопросы. Как на допросе в суде.

– В суде, – усмехаюсь, – И приговор мне вынесешь потом?

– Вынесу, – кивает жена.

Меня аж передёргивает. Чё, серьёзно? И какой же?

Она словно слышит мои мысли:

– А какой, зависит от того, насколько ты будешь честным со мной.

Серьёзно? Да я буду честным, Оль! Я буду очень и очень честным. Я наизнанку вывернусь, только прости...

– Да, хорошо, я готов, – говорю, как перед казнью. Ну, давай, мужик, не подведи!

– Первый вопрос уже задан, – напоминает она.

«Как давно это длится?», – стучит в голове. Анж ей сказала, что три года. Правду, то бишь. Ну, тогда и я тоже скажу.

– Три, Оль, – отвечаю упавшим голосом, – Три года.

Она кивает, как будто довольна этим ответом:

– Как часто ты видишься с ней? – произносит следующий.

На этот вопрос мне труднее ответить. Анж, наверное, ей не сказала по этому поводу. Чёрт! Нужно было у этой курвы выведать всё, что она успела сообщить Ольге.

Говорю наугад:

– Раз в неделю.

Ольга издаёт короткий смешок:

– Какой день?

Я закрываю глаза:

– Четверг.

– Чистый четверг, – произносит она с сожалением. Чёрт, вот только не надо сейчас этой мути! Я – грешник, я знаю. Я буду гореть в аду. Я уже горю. Весь горю. Что аж пот по спине.

– Оль, ну, прости...., – не знаю, что сказать. Готов молить, готов опуститься перед ней на колени, как перед иконой. Но она продолжает:

– У неё есть ребёнок. Он твой?

– Что? – ошалело я тру загривок ладонью, – Нет! Ты с ума сошла? Нет! Чёрт! Да её Мишке уже девятнадцать. Это от бывшего сын.

– Хорошо, – коротко кивает Ольга.

Меня бросает в жар. Да! Одно очко в мою пользу. Фу-у-у-уф! Спокойно, спокойно. Знать бы только, каким будет следующий вопрос.

– Ты спал с ней без презерватива?

Я аж давлюсь слюной.

– С....С-с-с-с, – говорю, возражая.

Она усмехается, словно не верит:

– А вши?

– Говорю же! С девчонкой, с обочины.

Ольга поднимает глаза на меня. В них нет слёз, нет боли. Только едкая злоба:

– И сколько же их у тебя?

– Кого «их», Оль? Не сколько! В смысле... Одна. А та, с обочины. Ну, это чистой воды случайность, – развожу я руками. Так оно и есть.

Ольга делает вдох. По глазам вижу, не верит.

– Хорошо. Ну, и что ты ей врал про меня? Я хочу знать дословно.

«Нет», – закрываю глаза. Это ж равносильно, что яйца себе отрезать! Но выбора нет. Я же должен быть честен. Но недоговаривать – не значит соврать? Так что буду недоговаривать.

– Ну... Я сказал ей, что ты изменяешь, – эта фраза даётся с трудом.

– Ещё? – требует Ольга.

Я выдыхаю:

– Что пьёшь, – об этом придётся сказать. Ведь Анжелка сама проболталась.

Ольга смеётся:

– Чудесно! Ещё?

– А... Что ещё? – лихорадочно думаю я, пытаюсь сообразить о чём ещё ей могла сболтнуть эта сука, – Что не любишь меня! Что мы давно живём как соседи.

– А про Катю? – интересуется Ольга.

– А... что про Катю? – недоумеваю я.

– Ты говорил ей про Катю?

– Да, конечно. Она знает, что у нас есть дочь. Которую я не брошу.

– Потому, что твоя жена – чудовище, – усмехается Ольга.

– Нет! Оль, ну зачем ты..., – я провожу ладонью по лицу. Пытаюсь стряхнуть несусветную боль, которая накатывает тяжёлыми волнами.

Моя жена... Да моя жена – лучшая! Она просто золото, чёрт возьми. А я потеряю её из-за этой шалавы.

– Оль, ну прости! Я не хотел разводиться. Да я бы под страхом смерти из семьи не ушёл. Не променял тебя на другую, честно! Я и врал потому, чтобы... ну... чтобы иметь отговорку, – спутано пытаюсь оправдаться.

– Ты уже променял, – отрицает она.

– Оль! – пытаюсь найти её руку под складкой плаща, – Я расстался с ней, Оль! Я послал её к чёртовой матери! Это правда, вот те крест, – осеняю себя крестом.

– Справа налево, – бросает взгляд Ольга.

– Чего? – непонимающе щурюсь в ответ.

– Креститься нужно справа налево! – выдёргивает она свою руку, – Ты ж не католик!

– Оль, – я держу её плечи, пытаюсь поймать её взгляд. В нос ударяет знакомый, до боли родной, её запах. Мягкость волос, нежность губ. Всё это теперь недоступно...

– Оленька, – я опускаюсь перед ней на колени в песок, – Оль, ну прости, – утыкаюсь лбом в её живот. Держу её руки в одежде. Но они какие-то безжизненные. Я беру их, пытаюсь направить себе на шею, на голову. Ну, же! Потрогай меня. Обними. Ну, хотя бы дотронься. Но Ольга не хочет. Ладони её опускаются, тонут в складках плаща.

– Оль, – приглушённо стонаю, сжимая в руках её тело, – Олечка, Оля. Прости меня, Оль.

– Не позорься, Сорокин! Вставай, – говорит её голос. Холодный, как и песок под моими коленями.

Я поднимаю глаза:

– Я не встану! Не встану, пока ты меня не простишь, – и обхватываю её, опоясываю своими руками.

Ольга морщится:

– Жень! Ну, что за детский сад? В самом деле! Ты думаешь, встал на колени, и всё? И этого достаточно? Ты думаешь, так это делается?

– А как? Скажи мне, Оль? Как нужно? Я всё сделаю! Я на всё готов! На всё абсолютно, – в пылу я трясу её, – Ну, хочешь, спать буду на коврике возле квартиры? Ну, хочешь, руку отрежу себе? Палец! Хочешь?

– Лучше член, – отзывается Ольга.

– Я серьёзно, Оль, – закрываю глаза, – Что мне делать теперь? Без тебя и без Катьки. Без тебя жизни нет. Нет жизни, ты понимаешь?

Ольга смотрит вперёд, не на меня. Как будто меня и не существует.

– Надо раньше было думать об этом.

– Надо, Оль! Надо. Но теперь-то что делать? – не унимаюсь я. Тычусь в неё, как щенок. Вот только она не приголубит больше. Не коснуться её нежных рук. Вся нежность из них куда-то исчезла.

– Хватит, Жень. Я устала, – отвечает она.

– Ты же говорила, что вынесешь мне приговор, если я буду честным? Ты же говорила, Оль, – напоминаю я, задом чувствуя пятки. Плевать, что испачкаюсь! Я уже так перепачкан, что и словами не выразить...

– А я и вынесла, – усмехается Ольга.

– Какой? – поднимаю глаза на неё.

Она опускает свои:

– Мы разводимся.

Мои руки опускаются. Я жмурюсь от боли. Нет сил пошевелиться даже. Не то, чтобы встать. Она же, воспользовавшись этим, спешит убежать от меня. Хватает пакет и бумагу.

Я догоняю её уже у подъезда. Преграждаю дорогу.

– Ну, что ещё? – раздражённо и зло восклицает она.

– Я не пущу тебя, слышишь? – я уже и сам злюсь, – Я не дам тебе развода!

– Значит, будем разводиться через суд, – равнодушно бросает она и пытается обойти меня сбоку.

Я хватаю её за предплечье:

– Через суд, значит? Да? Вот так тебе не терпится от меня избавиться? А, может, у тебя у самой кто-то есть?

Оля морщится. То ли от боли, так как ладонь моя сжалась уже чересчур. То ли от мерзости сказанных слов. Я и сам себе мерзок! Но этот всплеск, адресованный ей, как акт отчаяния.

– Конечно, – кивает она и кривит губы, – Ведь я же изменщица, пьяница и просто ужасная мать.

Моя хватка на её плече ослабевает:

– Нет, Оль! Оль, прости... Я..., – не успеваю я договорить, как моего плеча касается кто-то. Достаточно грубо и жёстко.

Обернувшись, я вижу Андрея. Его лицо искажено злобой. Кулаки сжаты, словно он хочет ударить меня.

– Чего тебе надо? А ну-ка руки от неё убери! – рычит малолетний засранец.

Я поднимаю ладони вверх, как будто сдаюсь. Он дышит порывисто, вот-вот набросится:

– Всё, всё, остынь! – говорю ему.

– Что ты здесь делаешь? Какого хрена ты ходишь сюда? Ты больше здесь не живёшь, тебе ясно? – исторгает он злость из себя.

Я сцепляю зубы. Так бы и врезал ему! Каждое слово, как плеть. Как будто специально он их выбирает.

– У тебя не спросил, – рычу сдавленно.

– Не ходи сюда больше, иначе..., – прерывает он фразу.

– А иначе что? – выставляю вперёд подбородок. Он хоть и с меня ростом почти и такой же крепыш, но едва ли осилит тягаться с папкой на равных. Мой взгляд говорит: «Ну, давай! Покажи мне, на что ты способен?».

– Андрей! – раздаётся строгий голос матери, – Возьми пакет!

Андрюха пыхтит, аж ноздри раздуваются.

– Андрей! – повторяет она, – Я устала держать, он тяжёлый!

– Так опусти его, – шепчет Андрюха.

– На улице грязь! – членораздельно отвечает Ольга.

– Дома высохнет, – неотрывно глядит мне в глаза мой взбешённый сынуля.

Ольга бросает покупки на землю. И, развернувшись, уходит в подъезд. Мы оба, ошалелые этим внезапным жестом, глядим на кучку, лежащую на асфальте. Бумага в луже, из пакета рассыпались какие-то пузырьки и флакончики.

«Гель для душа «Семейный», липовый мёд», – большими буквами на этикетке.

Андрюха, прозрев, принимается собирать с земли покупки. Я опускаюсь на корточки возле него.

– Ты прости меня, сын, – говорю.

– Да пошёл ты! – встаёт. Подхватив с земли грязную упаковку туалетной бумаги, уходит в подъезд, вслед за Ольгой.

Я смотрю ему вслед. «Ничего», – думаю словно в тумане, – «Дома высохнет».