Текст книги "Яйца всмятку (СИ)"
Автор книги: Мари Соль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)
Глава 5
Без Женьки стало попроще. Не нужно искать по квартире носки. Не нужно готовить ему постоянно. Катька ест мало. Я – и того меньше. Так что времени хоть отбавляй! С утра сходила в ТЦ. Правда, чуть не нарвалась. Наш зав кадрами тоже «прогульщица». Мерила там сапоги. Я с трудом прошмыгнула мимо, оставшись невидимой. Нужно блюсти этикет. Я всё же болею!
Вот теперь сижу дома. Решила посвятить этот день красоте. Теперь у меня бразильская эпиляция. Можно стринги носить. Скоро выведу вшей. Расцвету…
Сижу с маской на морде. Смотрю мелодраму по телику. Ноги в тазике, в мутной воде с явным запахом роз. Растопила шипучую бомбочку. Купила пахучее масло для тела. Написано – если им мазать регулярно, то «апельсиновой корки» не будет. Верится с трудом, конечно! Но пахнет приятно. Ещё потом ногти накрашу Катюхиным лаком. И всё. Королевишна. Можно нового мужа искать.
В дверь звонят. Я пугаюсь! Ну, кого там нелёгкая принесла? Неужели соседка «за солью»? Или муж. Старый. Вшивый-плешивый.
Выдыхаю, решив затаиться. Но не тут-то было! Настойчивый новый звонок отбивает настрой расслабляться. Напрягаюсь всем телом. Встаю. Торопливо вытираю ноги и сую их в домашние тапки. Надо намазать их кремом. Но тут же кому-то не терпится! Только пусть это Женька. Убью его к чёртовой матери. Если соседка, вообще не открою. Пошлю прямым текстом. И всё.
Но за дверью ни тот, ни другая. Там Генка. Мой коллега, а ещё институтский приятель. Мы вместе учились. Это он подтянул меня на хлебозавод, в лаборантки. Правда, сам уступил место технолога мне, когда вопрос встал ребром. Честно признался:
– Я не карьерист, Оля.
Я тоже не карьеристка. Но зарплата имеет значение. Точнее, её размер.
Изучаю его сквозь глазок. В маске. Совсем обалдел?
И тут вспоминаю. Тьфу ты! Я же болею. Генка снова звонит. В руке у него большой белый пакет. Неужели, проведать пришёл? Без звонка?
Я мечусь по прихожей. Ловлю своё отражение в зеркале. Сдёрнув с лица тканевую маску, дышу через раз. Как там Сорокин вчера притворялся больным?
Вижу шарф на крючке. Обмотав вокруг шеи, решаю, что этого мало. Носки! Надеваю носки, шерстяные. Ещё кофту. Ну, вот! Так-то лучше. Напоследок решаю взлохматить волосы. Придаю лицу измученное выражение. Вроде, похоже.
Выдыхаю, кричу:
– Я сейчас! – тут же кашляю, вспомнив, что я простужена.
Когда открываю, то Генка ещё не ушёл. Терпеливо стоит у двери.
– Оля, – слышно сквозь маску, – Я думал, тебя увезли.
– Куда? – вопрошаю.
– В больницу.
– А… нет. Я спала! Проходи, – отступаю на шаг.
Генкины брови взлетают на лоб:
– Вот я дурак! Не подумал. Думал, если тебе позвоню предварительно, то разбужу. А если приду…
Он замолкает, виновато глядит в пол.
– Да заходи уже, – хватаю его за рукав. Добавляю, – Если заразиться не боишься.
– Не боюсь! – расправляет он грудь, – Я предпринял превентивные меры предосторожности.
– Таблетками, что ли, закинулся? – хмыкаю я, не забывая при этом покашливать и шмыгать носом.
– Ну, да, – смущается он.
Генка вечно смущённый. И такой нерешительный! Помню, как-то напился на корпоративе. И такое сморозил! Говорит:
– Твой Сорокин не пара тебе! Выходи за меня!
Я говорю:
– Мне сначала нужно развестись. А Сорокин не даст мне развода.
Шутила, конечно. А теперь вот совсем не до шуток! А что, если правда не даст? Да и стану ли я подавать на развод?
Генка ставит пакеты на пол.
– Эт что? – я киваю на сумки.
– Провизия, – он так и стоит на коврике возле двери. Как будто ждёт разрешения.
– Проходи, говорю, – приглашаю.
Генка пугливо озирается, смотрит вглубь квартиры. Как будто оттуда появится зверь. А что? Сорокин похож на медведя.
– Ты одна? – интересуется шепотом.
Так охота сказать: «Не одна». Вот сейчас выйдет Женя и настучит тебе по лбу.
– Входи! – приглашаю настойчиво.
Генка, поняв мой намёк, разувается. Прихватив пакеты, шагает за мной на кухню.
Он тщедушный, смешной. Правда, наш коллектив его любит! Почти сплошь женский, он опекает Геннадия всячески. Кто-то по-матерински, кто-то по-дружески. А кто-то, доподлинно знаю, претендует на большее. Например, та же Анька, давно положила на Геночку глаз. Но Генка в её сторону даже не смотрит. А зря! Ведь не старый ещё. Сорок пять. Мог бы жениться, ребёнка родить. А то так бобылём и помрёт…
– Ну, ты как себя чувствуешь?
– Да, нормалёк, – я кашляю в кулачок.
Генка качает головой:
– Ты хоть лечишься? Я тебе тут лекарства принёс всякие, – и принимается перечислять.
– Боже ты мой, ты всю аптеку скупил? – прерываю.
– Ну, не всю, – он смущается.
– Маску-то снимешь? Я чаю налью, – ставлю чайник. Варенье осталось и сырника два. Мне и Генке.
– Ой! Я же принёс язычки из столовой. Сегодня свежие были! Как ты любишь, – воодушевившись идеей чаепития, произносит мой гость.
«Ой, Гена, Гена! Поцеловать тебя что ли?», – думаю я с озорством. Вспоминаю, что я по легенде болею. А то бы точно расцеловала его в обе щеки.
Мы увлечённо пьём чай, Генка меня развлекает. Транслирует новости. Кто с кем поссорился, кто помирился.
– А у нас на складе в муке завелась мукожёрка.
– Кто?! – я смеюсь.
Но Генке мой смех непонятен.
– Ты что? Это такой паразит. Мелкий, чёрненький, жрёт и фекалии распространяет.
Мне снова мерещатся вши. И лобок начинает чесаться. Я осторожно чешу его сквозь халат.
– Ой, прости. Аппетит испортил? – сетует Генка.
– Ну, есть немного, – киваю.
– Теперь рецептуру придётся менять, пока новую партию не закупят. Вместо первого сорта второй.
– А цены опустят? – размышляю я вслух, – Это ж на качестве скажется.
– Скажется, – Генка вздыхает, – Убытки опять же.
– С нас вычтут, – я хмыкаю.
– А мы тут причём? – Генка хмурит кустистые брови.
Я смотрю на него:
– Святая наивность.
От чая вспотела, приходится сбросить и кофту, и шарф.
– Что? Жар? Может, приляжешь? А я посижу, – мельтешит.
– Да нормально, – машу на него.
– А вкусы и запахи чувствуешь? – Генка призывно ведёт носом по ветру.
– А то, как же? – смеюсь, – Язычок вот, к примеру, отменный. Наверно, из старой муки.
Мы усмехаемся. В этот момент открывается дверь и в квартиру заходит Катюха. На Генку в эту секунду страшно смотреть! Он бледнеет, слабеет. Наверное, хочет забраться под стол, или прыгнуть с балкона? Как будто мы тут занимались такими вещами, о которых Катюхе не следует знать.
– Ой, здрасте! – говорит Катька, увидев незваного гостя, – А чё это вы тут делаете?
– Да вот, – беру на себя объяснения, – Дядя Гена пришёл навестить. И лекарства принёс.
– Для папы что ли? – поднимает брови Катюша.
– Для папы лекарства, для нас язычки, – я киваю на выпечку.
Катька про всё забывает. Хватает оставшийся кусь:
– Вот спасибо!
Генка, которому я наступила на ногу, чтобы он не удумал меня перебить, принуждённо кивает:
– На здоровье, Катюшечка! Здравствуй!
Его тон вызывает улыбку. Катька хихикает:
– Ладно, пойду.
– Ты чего так рано? – кричу я ей в спину.
– Да, урок отменили последний, – бросает она.
Когда остаёмся вдвоём, сквозь молчание слышится явный вопрос: «А что с папой?». Но я не спешу отвечать на него. Обойдётся! Благодарю, давая понять, что пора уходить. Генку долго просить не приходится. Он понятливый.
В дверях произносит:
– Звони, если что, я на связи. Ты знаешь, где меня найти! – напоминает о лекарствах и необходимости принимать их по инструкции.
Катька в наушниках смотрит какой-то девчачий подкаст.
– Катюш, – вынимаю наушник, – Я можно твой лак для ногтей возьму?
– Да, конечно! – бросает она, – А какой?
– Ну, розовый, светлый, – припоминаю.
– Да, бери! Он всё равно мне не нравится, – хмыкает Катька.
– Уроки когда будешь делать? – интересуюсь.
– Ма, имей совесть! – произносит она, – Я только из школы пришла. Дай мне хоть немножечко передохнуть.
– Ой, устала она! Вы на неё поглядите, – журю я дочурку. Ласково глажу ей волосы.
– Не прилизывай, ма, – отстраняется Катька.
– Да пожалуйста, – я поднимаюсь, – Если хочешь растрёпанной быть!
Уже в дверях она окликает меня:
– А чего это дядь Гена для папы лекарства принёс?
Я застываю в проёме:
– Да так. А чего бы и нет?
– Ну, – Катька пожимает плечами, – Они же вроде эти… Ну, как их? Соперники.
– Чего?! – усмехаюсь.
– Только не говори, что ты не заметила, – совсем уж по-женски бросает Катюха.
– Чего не заметила? – щурюсь в ответ.
– Того, что дядь Гена залип!
– Это как? – поднимаю я брови.
Катька закатывает глаза, тем самым давая понять, насколько её мать отстала от жизни.
– Ну, влюбился, втрескался. Как там у вас говорят?
– У кого это, у нас? – я складываю на груди руки.
– У старпёров, – бурчит.
Цокаю языком, не найдя, что ответить.
– Умница-разумница моя! Давай полчаса, и садись за уроки.
А сама, уходя, размышляю. «Старпёры!». Да. Я в её возрасте думала также. Для меня все, кто старше тридцати были уже старики. А сейчас?
Лак находится там же, где все остальные. Кроме розового, в Катюхиной копилке есть куда более яркие. Вот как возьму, как накрашу лиловым! Тоже мне, бабку нашла…
Глава 6
Ещё через день у дверей возникает Сорокин. И на мой вопросительный взгляд говорит:
– Я кое-какие вещи возьму. Можно?
Пожимаю плечами:
– Пожалуйста.
Он после ночной. Обычно в таких случаях он потом целый день отсыпается. А тут вроде бодрый. Как будто и не работал! А, может и правда, отгулы взял? Тоже. Лечится.
Он исчезает в супружеской спальне. Теперь там, кроме мишки, которого он подарил мне однажды, никто не живёт. Я закрыла её. Словно вши могут выжить! Наверное, сдохли уже? Без носителя.
Эту квартира досталась мне по наследству, от бабушки. Сперва мы жили втроём. А затем вчетвером, когда появился Андрюшка. Он помнит бабулю! Её тёплые руки, и сказки, которые «баба» сама сочиняла ему.
Он просил меня потом:
– Расскажи.
Но у меня так красиво не получалось.
Когда бабуля умерла, мы взяли себе её спальню. Мне казалось, что дух моей бабушки нас охраняет. Всю предыдущую жизнь так казалось! А теперь, наверно, мой ангел-хранитель покинул меня? Может быть, я провинилась? Перестала молиться. Поститься. Да и в церкви давно не была. И вот, наказание не заставило себя долго ждать.
«Прости меня, ба», – говорю про себя. И надеюсь, она ещё слышит…
В спальне шорох. Сорокин копается. Ищет в шкафу что-то. Перерыл уже всё! А спросить не решается. Подойдя еле слышно к двери, я уже собираюсь окликнуть его. Сколько он будет здесь рыться? Как вдруг…
Он раздетый по пояс. На широкой спине лейкопластыри. Несколько. В разных местах. Один даже кровью пропитан! Я с трудом понимаю, что это – последствия. На спине ещё видно проплешины. Куда не достала рука. Представляю себе это зрелище! То, как он изощрялся, пытаясь побриться. И почему-то сейчас ощущаю такую потребность коснуться его. Хотя бы кончиком пальца. Провести по спине, по широким плечам. И вдохнуть его запах…
Сорокин резко выпрямляется. Словно мой взгляд осязаем.
Я сглатываю. Сбегать уже поздно.
– Ты… что-то ищешь? – говорю осипшим голосом.
Он глядит на меня, обернувшись. Спереди та же картина! Хотя и чуть лучше, чем сзади. Но тоже есть пластыри. А волосков почти нет.
– Я…, – говорит он, – Я майку искал. Вот! – сжимает в кулаке белый ком ткани, – Нашёл уже.
Надевает и морщится. Я кусаю губу. Словно это мне больно! Словно моё тело покрыто порезами.
– Болит? – говорю еле слышно.
Он, спрятавшись за хлопковой тканью, отрицательно машет рукой:
– Нет, нормально.
– Скоро будет колоться, – поджимаю я губы. У самой между ног уже колется. Боюсь представить себе, что придётся всё время там брить. А, может быть, не придётся?
– Ничего, потерплю, – он сглатывает шумно и смотрит в глаза. Хочет ещё что-то сказать, но вместо слов только вздохи.
– Жень, – окликаю его.
Он поднимает брови в надежде услышать какую-то реплику. Вот только, наверное, это не та…
– Ты… мазь купил? – вопрошаю.
Надежда в нём меркнет:
– Да.
А мне так отчаянно хочется снова её воскресить:
– А… шампунь? – говорю.
Он усмехается:
– Мылся уже! Он вонючий, конечно.
Я улыбаюсь:
– Зато помогает.
– Действительно? – щурится он. И надежда опять проявляется искрой в чернильном безмолвии глаз.
– Ну, мне кажется, да, – я спешу обнадёжить его.
Женька сжимает ремень своей сумки. Спортивная. Ей уже столько лет! Мы каждый год брали её на море. Пока не купили модный чемодан на замену. А старая сумка, кто бы мог подумать, пригодилась. Теперь он набил её вещами. Вижу свитер, любимый. Который вязала сама. От бабушки научилась.
– Оль, – отрывисто произносит он.
Я поднимаю глаза:
– Что?
– А…, – он вдыхает и морщится, – Когда пройдёт, ну совсем. Я… можно, вернусь?
Я возвращаюсь на землю. По крайней мере, так кажется.
– Вот, когда пройдёт, тогда и посмотрим, – отвечаю спокойно.
Женька кивает. Наверное, на большее он не рассчитывал?
Пока он думает, что ещё взять с собой, я собираю в контейнер котлеты. Вчера приготовила. Суп наливаю в большой, толстый термос. Обычно он брал его с собой на работу. А теперь что берёт?
– Я тут…, – бросаю, когда он выходит в прихожую.
– А я…, – начинает он, тут же осёкшись.
– Ты говори! – призываю его продолжать.
– Нет, лучше ты, – отзывается он.
– Я тут тебе кое-что собрала. Нам с Катькой много. А ты… Может, на ужин поешь, – я ставлю на пол возле входной пакетик с провизией.
Женька глядит на него. И мне кажется… Борется с чем-то внутри. Дышит шумно и грудь ходуном.
– А что ты хотел сказать? – напоминаю ему, – Я тебя перебила.
– Да я это…, – он ерошит ладонью волосы. Те уже отросли и торчат, – Я там кран закрутил. Подтекал. Надо кранбуксу менять. Я на днях забегу.
– Я сантехника вызову, – осаждаю небрежно.
Женька в ответ замолкает. Точно этим я его задела до глубины души! Как это? Какой-то посторонний мужик будет менять мне кранбуксу? Как будто я спать с ним намерена.
– Ты бы сюда не частил, – объясняю, – Катюха увидит! И что мы ей скажем? Женька сопит. Изображает обиду.
– Еду не забудь, – я смотрю на пакет. Удаляюсь на кухню.
И слышу, как хлопает дверь. Он ушёл. Но ведь не насовсем? Из окна мне, спустя минут пять, видно, как он уходит. Садится в машину, закинув на заднее сумку. Даже не взглянул наверх. Вот же гад!
Колёса оставляют на дороге влажные следы. Дождь прошёл накануне. И во дворе ещё мокро.
Мои щёки тоже мокрые, от набегающих слёз. Я вытираю их. Сердце болит. Я сейчас понимаю, чего не хватало мне все эти дни. Его. Его не хватало! Смертельно.
Глава 7
Настал момент посещения гинекологии. Оказалось, моя докторица отсутствует. Я уж хотела уйти, но меня записали к другому. Точнее, к другой! По фамилии Бабич. Обнадёживает. Представляю себе большую, дородную женщину. Обязательно добрую и с понимающим взглядом. Попытаюсь быть смелой! Ведь мне не впервой.
Пока жду, туплю в телефон. Как сказала бы Катька. Сорокин прислал мне открытку. Где косматое чудище с цветком в правой лапе улыбается беззубым ртом. И написано: «Может, простишки?».
Простишки. Тоже мне, юморист! А от себя написал:
«Теперь я колючий, как ёж».
Сама не замечаю, как улыбаюсь. И подбородок дрожит. Только не вздумай разныться!
Убираю смартфон от греха подальше. Как раз подходит моя очередь. Девушка, что сидела передо мной, уже зашла в кабинет…
«Ёжик в тумане», – думаю я. Вспоминаю его лейкопластыри. Чёрт возьми! Ну, какая я рохля. Не прошло и недели, как я уже плачу. Какой там развод? Прощу и впущу. И не только в постель, а повсюду…
Девушка выходит спустя минут десять. С такой странной улыбочкой! Как будто ей там сообщили приятную новость. А, может быть, так оно и есть? Узнала, что беременна, например.
Я ныряю внутрь кабинета. Кабинет тот же. И даже щербинка на двери, которую я на удивление помню.
– Здравствуйте, – говорю. Осекаюсь, увидев… мужчину.
– Добрый день, проходите, – спокойно приглашает он.
Но я не спешу проходить.
– А… Где… В смысле, – я озираюсь по сторонам, – Я, наверное, ошиблась дверью?
– Ну, – он собирает ладони в замок на столе и глядит с интересом, – Это смотря, кто вам нужен.
– Мне нужна Валерия Егоровна, врач-гинеколог, – отвечаю по памяти.
Именно так мне сказали в регистратуре.
– Угу, – он кивает, – Валерия Егоровна, значит?
– Да, – пожимаю плечами.
– Бабич? – интересуется он.
– Бабич! – киваю.
– Ну, что ж, – произносит мужчина в халате врача, – Валерий Егорович Бабич к вашим услугам.
Я пару мгновений смотрю на него. А затем утыкаю нос в карточку. Кабинет 27, врач-гинеколог, Валерий! Егорович! Бабич. И как я могла не заметить? Будто сразу решила, что имя Валерия женское, а не мужское.
– Так вы… мужчина? – задаю глупейший вопрос.
Он вздыхает, глядит на себя сверху вниз:
– Я полагаю, что да.
Я нервно смеюсь:
– Ну, тогда мне точно нужно к другому врачу!
– Почему, позвольте спросить? – изгибает он бровь, – У вас предрассудки касаемо пола?
– Никаких предрассудков! – с лёгкой обидой парирую я, – Просто моя тема… Она очень деликатная, и я предпочла бы её обсудить именно с женщиной.
– Напрасно, – произносит он, – Я скажу вам по-секрету, у нас тут все темы деликатные. Других не имеем.
Я колеблюсь, и он это чувствует.
– Присаживайтесь, раз уж пришли, – добавляет почти безразлично. Словно ему всё равно, уйду я или останусь. Наверное, оно так и есть? И мне так охота уйти! Однако же ноги идут в направлении стула. Стул, кстати, тоже тот самый…
Сама не замечаю, как сажусь на него. И держу в руках карту больного.
– Позволите? – тянется лекарь.
– А… да, – отдаю ему свой документ.
Пока он листает, я думаю, как поступить? Вырвать из рук и сбежать? Ведь сейчас он долистает, почти долистал… И прочтёт мой диагноз! А именно – педикулёз. И щёки краснеют заранее.
Я набираю в грудь воздуха и говорю:
– Вообще-то, я уже здорова. Это… недоразумение.
– Что именно? – исследует он мою карту. Слишком внимательно, стоит сказать.
– То, что случилось со мной, – выдыхаю.
– И что же с вами случилось? – хмурит он брови. Забавно так хмурит!
Он вообще обаятельный. Темноволосый. В меру упитан, слегка круглолиц. Взгляд открытый и доброжелательный. Всё именно так, как я заказывала. Вот только был бы он женщиной…
Долистав, он глядит с интересом.
– Значит, педикулёз, – произносит серьёзно.
Мне слышится некий упрёк. Я спешу сообщить:
– Это муж заразил!
Он издаёт, то ли кашель, то ли смешок.
– Я не знаю, зачем говорю это вам, – добавляю в своё оправдание, – Просто не хочу казаться нечистоплотной. Я бы сама никогда…
Осекаюсь. Не знаю, что дальше сказать.
«Сорокина, заткнись!», – подсказывает мозг, – «Ты итак наговорила уже слишком много».
– Меньше всего вы похожи на нечистоплотную, – утешает меня обаятельный врач. И даже слегка улыбается.
«А на какую я похожа?», – так и тянет спросить. Но я кусаю язык и молчу.
– Что ж, – произносит он, – Прошу на кресло.
– А…, – я испуганно кошусь в направлении ширмы, – Это обязательно?
– Ну, – он кладёт мою карту на стол, – Я предпочёл бы сам оценить результаты лечения. Видите ли, если они недостаточно прогрессивны, стоит назначить другое лекарство.
– Да там всё нормально, – машу я рукой.
Он вздыхает:
– Тогда зачем вы пришли в больницу? Отстояли очередь?
– А…, – теряюсь я, – Чтобы убедиться, что всё идёт хорошо.
– Пра-а-авильно, – тянет он мягким тоном, – Чтобы убедиться. А для этого нужно раздеться и лечь.
Звучит как-то странно, двусмысленно. Но… Раз уж пришла.
Я встаю, держа сумочку возле себя, словно щит.
– Туда? – вопрошаю, хотя мне уже не впервой.
– Да, да, за ширмой вещи оставьте. Ниже пояса раздевайтесь, стелите простынку и на кресло.
За ширмой меня настигает мандраж. И чего я так испугалась? Ну, подумаешь, мужчина! Кстати, моим акушером был мужчина. Во время вторых родов. Но, то был другой мужчина. Грузный, усатый, примерно лет пятидесяти. А мне тогда было тридцать. Есть же разница?
А этот почти мой ровесник. На вид. Не сказать, чтобы очень красив. Но весьма обаятелен. Как-то неловко светить перед ним этим самым…
– Ну что, вы разделись? – доносится голос.
А я до сих пор не разделась. Стою в штанах!
– Нет! Сейчас! – отвечаю погромче.
Стягиваю джинсы. Под ними трусы до пупка. Хорошо, что он всё равно не увидит трусы. Да и какое мне дело, увидит он их, или нет? Ничего тут постыдного нет. Он же доктор.
Трусы остаются лежать рядом с джинсами. А я, прикрываясь простынкой, иду в направлении кресла. Этот Бабич… Он уже там. Напялил перчатки и маску. Как будто у меня между ног карантин.
– Прошу, – указывает на кресло.
Я что, должна ложиться вот так, у него на глазах? Но не просить же его отвернуться?
Кое-как приноровившись и краснея всем телом, я стелюсь. Зад он уже рассмотрел, полагаю. Теперь пришёл черёд переда.
Ложусь, развожу ноги в стороны. Бабич подходит, лёгким движением рук поправляет мои неуклюжие икры.
– Так, ну, посмотрим, – садится. И теперь мне видна голова. Это если привстать. А так, только лоб и макушка.
Что-то это мне напоминает… Только вот, что? Ах, да! Нечто давно позабытое! То, как Сорокин выглядывал, делая мне… Ну, вы поняли.
Бабич трогает. Пока только лобок. Даже фонариком светит. Я кусаю губу. Представляю, что он не мужчина, а женщина. И почему-то меня беспокоит, как я выгляжу с той стороны? Насколько… не знаю! Красиво? Если так можно выразиться.
– Ну, да, прогресс на лицо, – изрекает Валерий Егорович.
– Точнее, на другое место, – вырывается у меня.
Он усмехается, смотрит поверх моего гладко бритого холмика.
– Осмотрю вас поглубже. Раз уж вы согласились, – слышу я фразу.
И почему в его речи мне слышится явный подтекст? Поглубже. Согласились.
Внутрь меня проникает металл. Я пытаюсь расслабиться.
– Не зажимайтесь, – советует Бабич, – Цикл регулярный?
– Да, – отвечаю.
– Кровотечения обильные?
– Да, – вспоминаю, что день, или два в каждом месяце я боюсь подниматься со стула…
– В промежутках между месячными кровит? – уточняет по-свойски. Или мне кажется?
– Да, – делюсь я, – Бывает. Ещё до месячных может кровить очень долго и после.
– Ясно, – его инструмент покидает влагалище.
«И что же вам ясно?», – хочу я спросить. Но молчу.
– Одевайтесь, – встаёт.
Я с какой-то неявной досадой сажусь, а потом поднимаюсь, держа вокруг бёдер простынку. Как будто рассчитывала на большее. Интересно знать, на что?
Бабич не слишком высокий. Отмечаю это, пока он моет руки возле раковины. Но достаточно крепкий.
«Не ущипнёшь», – как говорит Инка. А мне и не хочется!
Я снова присаживаюсь к столу.
– Сходите на УЗИ, а после ко мне, с результатами, – диктует он себе под нос.
– Зачем это? – недоумеваю я.
Бабич глядит на меня:
– Недолеченный эндометриоз может стать причиной осложнений. И, раз уж вы здесь, то мы будем лечиться.
Я ощущаю себя по-дурацки. Вот также я обращаюсь и к Катьке, когда она меня не слушается. Говорю ей: «Мы будем учиться», «Мы будем кушать», «Мы будем взрослеть и умнеть» и т. п.
– А как же эти… ну, как их? Животные, – озадаченно интересуюсь.
– Какие животные? – хмурится Бабич.
– Ну… вши, – опускаю глаза.
Он издаёт короткий смешок:
– Вошь – это мелкий кровососущий паразит, а не животное.
– И всё-таки? Они ещё… там? – говорю, а сама ощущаю зуд. Может быть, это фантомный?
– Пока не видно. Но это не значит, что нужно прекращать лечение. Я вам советую, как минимум ещё дней пять продолжать в том же духе. Чтобы не было рецидива, – советует Бабич.
Я вздыхаю:
– Понятно.
– Не переживайте вы так, – утешает меня Айболит, – По статистике, каждый десятый человек на планете хоть раз в жизни сталкивался с площицей.
– С кем? – хмурюсь я.
– Фтириус, она же лобковая вошь, – конкретизирует доктор.
«Как? И вы тоже сталкивались?», – хочу я спросить. Но молчу. И невольно смотрю на его руку. На безымянном пусто! Правда, мне кажется, там ещё заметна полоска кольца. Вероятно, он снял его только недавно? А летом успел загореть.
– До встречи, Ольга Викторовна, – вручает мне карту.
Я принимаю её. Встаю, чтоб уйти. Напоследок бросаю:
– Спасибо вам.
– Будьте здоровы! – отзывается он, не поднимая глаз от стола. И уже заполняет своим беглым почерком карту другой пациентки.
По дороге обратно, вспоминаю, что так и не ответила. Хотя, Сорокин, наверно, уже и забыл?
Долго ищу в интернете открытку. Вдруг вижу ежей. Они что-то ищут в траве. Иголки торчат. Между зелёных травинок с трудом различимы носы. И надпись: «Мы пушистые». Недолго думая, я отправляю. И только потом понимаю, что «мы» не уместно. Ну, да ладно! Просто, картинка понравилась.
Не надеясь получить ответ от него, я сую телефон в глубокий карман своей куртки. Но он издаёт тихий всплеск.
Достаю. На экране, пока не погас, вижу короткое: «Я люблю тебя, Оль». Не нахожу в себе силы ответить ему. Но подсознание тут же даёт лишь один подходящий ответ: «Я тебя тоже».
