Текст книги "Яйца всмятку (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Глава 25

Валера

Сегодня рабочий день закончился поздно. Нужно было составить отчётность по всем пациентам за месяц. Мы с Полиной, моей медсестрой, засиделись. Ну, и я предложил подвезти. Она не противилась.

Милая девушка. Ямочки на щеках. Будь я лет на десять моложе, влюбился бы точно! Но сейчас... Мне кажется, я вообще неспособен влюбиться ни в кого. Разве что возжелать...

– Ой, ну спасибо, Валерий Егорович, – улыбнулась Полинка, демонстрируя ямочки.

Её перчатка соскользнула с колена и упала куда-то между сиденьями моей машины. У меня простенький старый Опель. Надёжный, спокойный, под стать мне самому.

Я потянулся достать. Полинка не сумела.

– Сейчас, мы отодвинем сиденье, – склонился я, чтобы нащупать рычаг.

Она вжалась в спинку и на меня пахнуло её мятной жвачкой. Не знаю, как получилось... В общем, мы поцеловались! Я давно знал, что нравлюсь ей. Как мужчина. А она, само собой, нравится мне. В таком возрасте, как Полина, невозможно не нравиться! Свежесть, юность, азарт в глазах.

– Прости, – отодвинулся, выдохнул.

Думал, проститься, отправить её поскорее. Но Полинка прижалась губами к моим, на сей раз сама. И я не посмел прерывать это действо! Наслаждаясь им, так и сидел. Ощущал вкус её мятных губ. И то, как она порывисто мнёт ими мои губы, по-девичьи, требовательно и ненасытно.

Подумал в тот момент: «А сумею ли я удовлетворить её потребности в постели? И так ли они велики?». Ведь я не какой-нибудь гуру секса! Я обычный, среднестатистический мужчина. А ей бы кого помоложе найти...

Полинка сказала, перестав целовать:

– У меня мама дома.

Это звучало как вопрос, как безвыходность, как желание большего, но невозможность его получить.

Я сглотнул, трижды подумал: «Оно тебе надо?». А потом сообщил:

– Тогда едем ко мне.

Так мы с Полиной, моей медсестрой, оказались в моей тесной квартире. В одной комнате – кот, в другой – мы. Я решил: «Почему бы и нет?». В конце концов, я живой человек! Три с лишним месяца воздержания доведут до греха. Начну приставать к пациенткам! Уже мысли всякие постыдные в голову лезут, когда какая-нибудь симпатичная женщина передо мной раздевается. А я понимаю, что мы в кабинете одни...

Как было с той женщиной, Ольгой. Но там был форс-мажор. Кстати! Недавно встретился с ней, в обычных, жизненных обстоятельствах. Оказалось, мы ходим в одни и те же магазины. И живём неподалёку друг от друга. Она – в старых домах, а я – в новостройке.

Так вот. С Полиной у нас получилось. Я не могу оценивать себя с точки зрения успешности миссии. Но, мне кажется, я её выполнил. Миссию. Довёл её до оргазма. Может быть, она имитировала, конечно? Не знаю! Уж очень громко стонала. Так громко, что мне пришлось зажать ей рот ладонью. А затем начала изгибаться подо мной и царапаться. Пришлось собрать её руки над головой и держать. Ощущал себя монстром каким-то, насильником! Кончил и понял, что будут проблемы. Придётся менять медсестру...

– Валера, – болтает Полинка в воздухе босыми ногами. Пяточки сверкают в полутьме моей комнаты.

– Валерий Егорович, – говорю машинально. Ничего, что я голый? Ничего, что я только что был в ней? Нет, всё с осторожностью, в презервативе! Хотя, наши девочки регулярно проходят медосмотры. Никаких ЗПП, и тем более... вшей.

– Ух ты, – хмурит носик Полинка, а он у неё маленький, вздёрнутый кверху, – Такой серьёзный доктор!

Пальчики Поли ползут по моей груди, путаясь в волосах. Я ловлю их, кладу на постель.

– Тебе не понравилось что ли? – с тревогой в голосе вопрошает она.

Я ощущаю себя настоящим чудовищем! Только что сам затащил девчонку в постель. Отымел, так сказать... А теперь? Единственное, чего мне хочется – это как можно скорее спровадить её.

– Понравилось, – смягчаюсь я, – Конечно, понравилось. Как ты могла усомниться в этом?

– А что тогда? – кривит губки Полина. Какой же она ещё ребёнок! В этом освещении, без помады на губах, с размазанной тушью, особенно.

– Тебе сколько лет? – задумчиво хмурюсь.

– Двадцать пять, – отвечает Полина.

Про себя усмехаюсь: «Браво, Бабич! Она тебе в дочери годится!».

– Ты что, комплексуешь? – садится Полина, даже совсем не стесняясь своей наготы.

А я вот стесняюсь... Стесняюсь смотреть на неё! Хотя только что сам целовал её груди. Ласкал шею губами, прижимался к её обнажённому телу своим...

– Комплексую? – спешу уточнить. Может быть, я себе льщу? И я был не так уж хорош. Ей, полагаю, есть с чем сравнить? Это она для меня за семнадцать лет – первая женщина. Кроме жены.

– Ну, – пожимает Полинка хрупкими плечиками, – По поводу возраста. Так ты ещё ничего! Я вообще думала, тебе ещё нет сорока.

– Мне сорок шесть, – ворошу свои волосы. Они влажные от пота. Да... Попотели мы тут! Ну, хоть напряжение снял.

– Ну, и что? – донимает Полина, – Это ещё целых шесть лет до пятидесяти. А для мужчины вообще это не возраст. Ты и подтянутый вон, и потенция в норме.

«Ну, допустим, не так уж я и подтянут», – смотрю на брюшко. Небольшое, но всё-таки... Выходит, и насчёт потенции она соврала? Нет, не соврала. Скажем иначе – польстила.

– Тебе бы на психолога идти, – улыбаюсь Полинке.

– Да, я хотела сначала, – поднимает глаза к потолку, – Но потом решила, что это слишком напряжно. Да и образование нужно получить такое, чтобы везде пригодилось! А на психолога можно и курсы окончить потом.

– Что правда, то правда, – киваю. Встаю, обернув вокруг бёдер большой тёмный плед.

– Ты куда? – испуганно шепчет Полинка.

– В душ, – отвечаю.

– А можно с тобой? – улыбается так плотоядно.

Я смотрю на своего младшего братца, и вполне отдаю себе отчёт в том, что в ближайшее время он вряд ли поднимется. Стоит набраться сил! А разочаровывать её неохота. Так что...

– Нет, не стоит, – бросаю, – Я быстро. Лежи, отдыхай.

Полинка берёт пульт от телевизора. Включает, ищет музыкальный канал. По дороге в ванную я заглядываю в смежную комнату, где сидит кот.

– Ну, как ты тут, друг? – уточняю, – Обиделся сильно?

Но Степану, кажется, нет дел до моих развлечений. И киска ему не нужна! Лежит на тахте, молча дремлет. Лиля легко рассталась с котом. Он никогда ей не нравился. Она предпочитает породистых кошек. А я... Как там Ольга сказала? Зачем покупать, если столько бездомных? Вот и я так считаю! Зачем покупать?

– Сладких снов, Стёпка, – желаю коту.

И с чистой совестью иду, чтобы смыть с себя запах Полинки. Сам, пока моюсь, думаю: «И что теперь делать?». Как это принято? Нужно оставить её ночевать? Но ведь это означает – позавтракать вместе. А потом вместе поехать на работу? Ну, уж нет! Но не гнать же её, в самом деле? Я, признаться, надеялся, что она сама уйдёт... Ну, когда мы закончим. Да! Как оказывается, плохо я знаю женщин. Или мои представления о них не вяжутся с реальным ходом вещей.

Из квартиры доносятся странные крики. Я опрометчиво думаю: «Неужели, Полинка прибавила звук до такой степени?». Вот это – издержки возраста! Небось, ещё танцы устроит? Потом объясняйся с соседями.

Но это не телевизор. Это... Лиля?

Узнав её голос, я наскоро вытираюсь, надеваю штаны, что сушились на батарее, и выбегаю в коридор. Там, в пределах прихожей, происходит борьба! Полинка, в одной простыне, как в древнегреческой тоге, кричит что есть сил и толкает вцепившуюся в её шевелюру, Лилю.

Лилю трудно узнать. Она в ярости сама на себя не похожа! Взгляд остервенелый, дикий. Оскал, как у зверя. Из груди вырываются какие-то первобытные звуки.

Я спешу на помощь Полинке. Хватаю бывшую за талию и ору ей на ухо:

– Уймись!

– Ах, ты, шалава! Помойка! Сука малолетняя! – не унимается Лиля.

Тогда я легонечко бью её кулаком в правый бок. Она разжимает пальцы, давая свободу Полинке. И та, утирая слёзы, шарахается к противоположной стене. Взгляд безумный:

– Валера, кто это?

– Валера? Валера?! – взрывается Лиля. Бьётся в моих руках, словно птица. Мне охота снова ударить её.

Держа её за руки, как подсудимую, я командую Поле:

– Одевайся! Я пока что запру её в ванной!

Веду озверевшую Лилю к двери. И силой вталкиваю её в узкое пространство ванной комнаты. Жаль, снаружи нет замка, или щеколды. Но дверь открывается наружу. Так что я подпираю её своим телом. И чувствую, как Лиля колотится, что-то кричит изнутри.

Полина, всхлипывая и причитая, быстро одевается.

– Деньги возьми на такси в моём правом кармане, в пальто, – говорю.

Она с обидой суёт туда руку. Вынимает штукарь.

– Забирай! – говорю. Я готов дать и больше, лишь бы только компенсировать причинённый ей моральный ущерб.

Я закрываю глаза. Пожалуй, стоит сменить местожительство? Хотя... Агатка всё равно проболтается маме, где я живу. И Лиля примчится опять.

– Полин! – окликаю девчонку у двери.

Она застывает.

– Прости, – говорю. Хотя... Это прости уже не изменит того, что случилось. И слух обо мне поползёт по больнице. Ну, сам виноват! Все знают, что у меня был тяжёлый развод. Но насколько тяжёлый, не знает никто.

Поля молча уходит. Обиделась? В шоке? Оно и понятно. Но есть в этом и плюсы. К примеру, теперь она точно не станет претендовать на что-то большее между нами. Наши отношения были очень короткими, но очень яркими. Как вспышка света в тёмном туннеле. И вот, вокруг снова темно...

Я долго стою, глядя в стену. Пока не понимаю, что криков изнутри ванной комнаты нет. И никто не бьётся в дверь у меня за спиной. Надо же! Слишком уж тихо. Пугающе тихо. Уж не сотворила ли она что-то с собой?

Кстати, Лиля угрожала мне самоубийством, когда я уходил от неё. Говорила, что отравится, что порежет себе вены. А я записал её угрозы на диктофон. И пригрозил, что покажу суду. И тогда её лишат родительских прав. А того хуже – закроют в психушке.

Открываю дверь ванной комнаты. Вижу – сидит на полу, притянув колени к груди. Плачет.

Я не берусь утешать. Я устал! Наш брак был поздним. Для меня он был поздним. Лилька развелась в первым мужем за несколько лет до того, как мы встретились. Когда я увиделся с ним как-то раз, он сказал мне:

– Сочувствую.

Тогда я воспринял это едва ли не как оскорбление, в адрес своей будущей жены. Я долго не решался остепениться. И только встретив её, захотел. Не знаю, почему? Наверно, и правда, влюбился! Но эту любовь она выпила, иссушила во мне. Своими вечными скандалами, которых становилось всё больше и больше. А я не такой! Я спокойный. Я не могу, к примеру, ударить её, осадить. Я могу просто встать и уйти. Что я однажды и сделал.

– Прости, – причитает она между всхлипами, – Валер, ну прости!

– Лиль, – говорю, прислонившись к дверному косяку, – Сходи к эндокринологу. Проверь уровень гормонов. Проблему можно решить очень просто...

– Я не больная, ясно?! – прерывает она. Взгляд заплаканный, тушь потекла. Но насколько красиво размазалась тушь по лицу у Полинки после нашего секса, настолько же безобразно она размазалась сейчас, по распухшим от плача щекам моей бывшей жены.

– Это не болезнь, это нарушение функционирования эндокринной железы, – продолжаю терпеливо. Я столько раз предлагал ей провериться! Особенно, в последнее время, перед разводом. Но она ни в какую. Упрекала меня в бессердечности, скупости чувств.

– Ты что... Ты любишь её? Вот эту девчонку? Она лучше, моложе меня, да? – смотрит в сторону двери. Как будто не слышит.

– Лиль, я..., – начинаю, желая сказать, что она здесь впервые. Что у меня секса не было ни с кем, ни после развода, ни до. Вот только зачем все эти оправдания?

– Ты любишь её? – опять заходится плачем.

Меня разрывает на части. Охота поднять и утешить её. Но часть меня воспринимает происходящее с ней с некой долей садизма. Мне даже хочется выкрикнуть:

– Да! Я люблю! Её люблю, а тебя нет! Я тебя никогда не любил! – хотя это неправда.

– Лиль, давай я вызову тебе такси? – предлагаю взамен.

Она вытирает ладонями слёзы.

– А, можно, я останусь?

– Нет, – отрицаю, – Нельзя. Где Агата?

Лиля шмыгает носом:

– Ночует у бабушки.

Я киваю:

– Вставай.

Руку намеренно не подаю. Знаю, уцепится, снова заплачет, прижмётся ко мне и начнёт причитать.

– Валер, ну, прости, – виновато шепчет Лиля. И я даже верю, что сейчас она искренне раскаивается в том, что устроила только что. Но в тот момент она также искренне этого хотела.

Вместо ответа, я иду в комнату, где до сих пор видны последствия бурной любви. Беру телефон с тумбочки. Вызываю машину.

– Через три минуты подъедет, белая Хонда, номер 755, – говорю в адрес Лили. Которая вышла из ванны и с ужасом созерцает своё отражение в коридорном зеркале.

Наспех вытерев тушь, причесав пальцами волосы и запахнув куртку, она берёт с пола сумочку, которую обронила, войдя. А, точнее, вломившись!

– Я люблю тебя, Вэл, – говорит, не оборачиваясь. Выходит и спешно сбегает по лестнице вниз.

Наверное, думает, я побегу догонять? Прокричу ей вдогонку, что я её тоже? Ну, уж нет! Едва ли сейчас я способен на это. Да и вообще. На любовь. Как на чувство. Вероятно, уже не решусь.

Глава 26

Оля

Субботнее утро. Андрюха у Ксюхи. Катюха с друзьями. А я собираюсь сходить в супермаркет. Даже в «Пятёрочку» теперь наряжаюсь! Мало ли? Вдруг встречу кого? Например, у витрины с кормами для кошек...

В момент, когда завершаю подкрашивать губы, в двери ёрзает ключ. Не Адрюхин! Он знает, что нужно открыть сперва верхний замок, потом нижний. Наоборот нашу дверь открывал только его отец. Он всё делает наоборот!

«Явление» застывает на пороге. Всклокоченный после вязаной шапочки. Небритый давно. Как будто вообще перестал! В свитере с горлом и куртке, которую давно стоит почистить.

– Привет, – говорит сдержано.

Я отвечаю в такой же манере:

– Привет.

Он разувается. Даже не спрашивает, можно войти, или нет?

– Ты за вещами? – уточняю.

– Да, – бросает не глядя.

– Тогда поскорее, – говорю деловитым тоном, – А то я ухожу.

Он как-то хмуро скользит по мне взглядом. Сегодня я в джинсах и свитере. Куртку-бомбер надену поверх, и ботинки на толстой подошве. Этакий молодёжный вариант! Но я ведь ещё не старуха?

– Иди, в чём проблема? – кидает Сорокин, – Я закрою ключом.

Намекает на то, что он тут как дома.

– Ты бы ключик оставил? – киваю на тумбочку в коридоре, где обычно хранятся ключи.

Он застывает, смеётся зловеще:

– Ты серьёзно, Оль?

Пожимаю плечами:

– А что?

– Да ничего! – возникает Сорокин, – Тебе не кажется, что это уже перебор? Документы на развод, ключ на тумбочку? Заигралась ты, мать!

У меня даже слов нет. Но я нахожу:

– Это я заигралась? Не ты?

Он долго сопит, прежде чем выдавить:

– Я готов вернуться в любой момент. Только скажи!

– Я не хочу, чтобы ты возвращался, – развожу я руками, давая понять: мне итак хорошо.

– Я вижу, – он опять окидывает меня таким презрительным взглядом. Как будто новой я ему нравлюсь куда меньше.

– Ладно, – машу я рукой, – Давай бери, что собирался. Я подожду.

Этой репликой я даю понять, что не намерена оставлять его дома одного. Чего доброго Андрей вернётся? Не хватало мне тут ещё их драки!

Сорокин удаляется вглубь квартиры. А я иду на кухню. Там перекладываю вещи с места на место. Как я понимаю, развода по обоюдному согласию сторон не предвидится? Что ж, как сказал адвокат, которого я наняла на Сорокинские деньги: «Тогда через суд».

Не проходит и пяти минут, как Сорокин буквально вбегает на кухню:

– Ольга! Ты трогала снасти? – лицо взволнованное, подбородок дрожит.

«Ага», – думаю я, – «Настал момент истины».

– Какие снасти? – хмурю я брови, притворяясь, что не понимаю, о чём речь.

Сорокин машет руками:

– Какие, какие? Рыболовные!

Поднимаю брови удивлённо:

– Я что, похожа на рыболова?

– Оль, я серьёзно?! – взрывается муж.

– Я тоже, – киваю, – Где оставил, там и ищи.

– Я на балконе оставил! – кричит он и тычет в сторону зала.

Я подавляю зевок:

– Ну, так в чём проблема, Жень? Значит, они там и лежат.

– Ну, ты перекладывала их? Там всё переложено! – напирает он.

– Жень, чего ты от меня хочешь? – отвечаю устало, – Да, я переложила! Я прибиралась на балконе. Забирай свои снасти и... давай уже, иди, а?

Сорокин стоит, упирая ладони в бока. Грозно смотрит. Я-то знаю, что именно он ищет и не может найти. Это «что-то» давно пристроено! Большую часть денег я отнесла в банк, открыла вклад. Нам лишним не будет! Остальное истратила. Кое-что осталось. Вот как раз собиралась пополнить запасы провизии и гигиены.

– Деньги где? – терпеливо бросает Сорокин.

«Разродился», – неприязненно думаю я.

– Какие деньги, Жень? – продолжаю играть. Пускай помучается...

Он недоверчиво хмурится. Вдруг, я и правда, не в курсе? Может, это Андрей, например? Или Катька? Но я не намерена подставлять своих собственных детей. Так что признаюсь в итоге.

– Такие, Оль! – вкрадчиво отвечает он, – Такие! Которые там лежали, в коробочке из-под червей.

– Так может, черви съели? – меня пробирает на смех. Так забавно держать его в неведении и смотреть, как его аж корёжит.

– Оль, – поднимает глаза к потолку. Запрокинув лицо, посылает к нему свои тяжкие вздохи.

– Ах, ты про деньги? – изображаю прозрение.

– Да, Оль, да! Я про них! – впивается взглядом своих выпученных глаз. Того и гляди, выпадут из орбит.

Секунду я думаю: как сообщить ему страшную новость? Как подготовить его к неизбежному?

– Их нет, – говорю со скорбным выражением на лице, – Их больше нет с нами.

– Что? – непонимающе хмурится Женька, – Как... Как это нет?!

Я пожимаю плечами:

– Вот так.

Закусив губу, чтобы не рассмеяться, принимаюсь менять местами вещи на подоконнике. «Чеснок пересох, надо бы его в холодильник», – решаю.

Женька берёт за плечо:

– Оль, что происходит? Где деньги? – он говорит это так, как будто я ему что-то должна.

– Потратила, – произношу виновато и поджимаю губу, как обычно делала Катька, когда раскаивалась в чём-то.

– К...как? Что... все?! – ошарашенно пялится он.

– Не-е-ет, не все, – заставляю его хоть немного расслабиться, – Только часть.

Он выдыхает:

– Фуф! – прижимает ладонь к сердцу, – Я уж подумал...

– Что ты подумал?

– Не важно, – он машет рукой. Видно, что отлегло у него, от одного места. Наверное, думает, я всё сберегла, чтобы ему отдать? Ну, взяла пару тысяч на хлеб. Будь я честной женой, я бы, возможно, именно так и сделала. Но я-то плохая жена, меркантильная...

– Хорошо, – переведя дух, он опять приступает к допросу, – Давай!

– Что? – непонимающе смотрю на него.

– То, что осталось, давай, – тянет Женька ладонь. Как будто я прячу в кармане.

– Зачем тебе деньги, Сорокин? Анжелу побаловать? – хмыкаю я.

Он пыхтит, недовольно скрежещет зубами:

– Затем, Оль! Мне жить как-то надо!

– А что, – удивляюсь такому, – Твоей зарплаты уже не хватает? У твоей цыпочки слишком большие запросы на жизнь?

– Бля, Оль! Хватит меня донимать! – повышает он голос, – Я все эти годы копил на машину!

«Отрывал от себя, от семьи», – добавляю я мысленно.

– Зачем тебе машина, Сорокин? – уточняю, – Ах, да! Точно! Шлюх по обочинам собирать. Ну, так для этих целей и твоя старая бэха сгодится.

Сорокин мотает головой:

– Оль, хватит!

– А что, разве я не права? – усмехаюсь.

Начинать новую жизнь хочется с чистого листа, на новой машине, с новой женщиной. Не мешало бы ещё приодеться во что-то новое...

Он оставляет мой вопрос без ответа и возвращается к жизненно-важной теме:

– Так, короче, не морочь мне голову, Оль! Я не против, чтобы ты накупила себе... всяких цацок, – обводит руками меня всю, – На здоровье, что называется! Я не жадный. Давай мне то, что осталось, и я пошёл.

Его слова унижают меня. Не знаю, почему... Но мне сейчас хочется снять это всё с себя: этот свитер, и джинсы, и даже бельё. Бросить ему прямо в морду! И пускай подавится ими, своими деньгами! Не жадный он...

– Ну спасибо тебе, щедрый ты наш, за доброту твою и за честность, – говорю сквозь зубы.

Женька пыхтит, смотрит в сторону:

– Скажи ещё, что я не был щедрым при жизни с тобой. Я разве когда-то отказывал тебе в чём-то?

– Так я ничего не просила, – пожимаю плечами.

– Эт твои проблемы, – цедит сквозь зубы.

Мы какое-то время молчим. Словно этой фразой он подвёл итог всей нашей семейной жизни. Всех двадцати пяти лет вместе. Просто сделал меня виноватой во всём. А с себя снял вину за случившееся...

– Ладно, Оль, извини, – ерошит он волосы, – Может, я чего лишнего сболтнул? Ты прости меня. В общем... Мне сейчас тоже нелегко, понимаешь?

– Понимаю, – шепчу.

– Машина сломалась, пора ремонтировать, – продолжает он вяло, – Вон ботинки уже прохудились, нужно купить. А меня в этом месяце премии лишают на работе. И вообще... Неизвестно, чё как? У нас там такая запара...

«Ах, так вот оно что?», – с грустью думаю я. Всего-то! Проблемы с деньгами его беспокоят. А я-то думала, его беспокоит душевная боль.

– Они в банке, Жень, – безразлично бросаю.

– Кто?

– Деньги.

Он с минуту стоит, размышляя. Затем кидается к ящику с крупами:

– В какой? В какой банке?

Я усмехаюсь:

– Банк – это финансовое учреждение, Жень.

Он медленно поднимается с корточек. Словно вырастает стеной:

– Ты серьёзно? – шепчет, – Ты шутишь сейчас?

– Не шучу, – подтверждаю догадку.

Он накрывает ладонью свой рот, обросший щетиной. Держит пальцами губы, как будто боится сболтнуть что-нибудь.

– Я положила их в банк, под проценты, – продолжаю спокойно, – Скоро начислят.

– Какой? Какой банк, Оль?! – оживляется Женька.

– Какой? – удивлённо смотрю на него, – «Агроинвест». Там сейчас самые выгодные условия.

– Бля-а-а-а-адь, – тянет он долго, мучительно. И стонет, как будто простился с деньгами. Хотя... Ведь он и простился! Этих денег ему уже не видать, как собственных ушей. Разве что в зеркале?

Я малодушно кусаю губу. Во мне пробуждается жалость к нему. Но до тех пор, пока он не бросает:

– Ты совсем охерела?

– В смысле? – непонимающе хмурю брови.

– В прямом! – орёт он, – Ты своим мозгом куриным ничего лучшего придумать не могла?

– Сорокин, полегче..., – пытаюсь себя защитить.

Но он продолжает:

– Взять и просто вот так подарить мои деньги... Мои! Государству? Я полжизни копил их! А ты взяла и спустила всё в унитаз! – жестикулирует он так энергично, что в какой-то момент задевает меня.

Я отступаю, хватаясь за щёку:

– Я не спустила, дебил ты этакий! Я на них заработаю! Вклад – это выгодно, вклад – это...

– Да я вижу, хорошенько тебе мозги там промыли, в этом твоём банке, – нависает Сорокин. Ощущаю теперь, когда он так близко, исходящий от него запах перегара.

– Сейчас все так делают, Жень! – так глупо начинаю оправдываться, – Никто не хранит деньги дома, под подушкой.

«И тем более, в коробке из под червей», – добавляю про себя.

– Кто все?! – орёт он так, что у меня в ушах звенит, – Кто?! Приведи мне хоть один пример из наших общих знакомых!

– Гена! – приходит на ум. Генка всегда обходился с деньгами умело. Правда, не знаю, зачем они ему нужны. Девушки нет, за границу не ездит, недвижимость не покупает. Но тем не менее, именно Генка меня консультировал и посоветовал этот банк. У самого там вклад! Так что теперь мы вместе.

– Гена?! Серьёзно? Этот задохлик? – смеётся Сорокин.

Мне даже становится обидно за Генку.

– Причём тут его телосложение? – становлюсь на защиту коллеги, – Да, пускай у него жира поменьше, чем у некоторых, но мозгов побольше будет, ясно?

– Ах, вот так? Мозгов, значит? – кивает Сорокин, – В общем, короче... Давай, собирайся! Пошли!

И выходит в прихожую.

– Куда? – кричу ему вслед.

– Туда! – передразнивает он, – В банк твой этот пойдём! Деньги снимешь! На хер мне это не сдалось, чтобы я своими деньгами всякие банки кормил.

– Прости, дорогой, – складываю я руки на груди, – Но вклад не снимаемый.

– Чё? – застывает в растопыренной позе.

– Ну, вот так, – говорю извинительным тоном, – До истечения срока вклада деньги снять не получится.

Вообще-то получится, конечно. Если закрыть вклад полностью. Но с какой это стати я должна его закрывать? А Сорокин, с его финансовой безграмотностью, ведётся на это и бьёт кулаком по стене.

– Головой, Жень, – предлагаю ему.

– Ты ёбнулась, блядь? Ты! Курица тупоголовая! – быстрым шагом заходит на кухню и становится возле меня. Кулаки сжимаются так, что, мне кажется, ещё одно слово, и он точно ударит меня.

Я молчу. Просто молча смотрю на него.

– Гена, ей, блядь, посоветовал! Чё у тебя с этим Геной, а? Шуры-муры?

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но Сорокин не даёт вставить слова:

– Твой Генка грёбаный химик! Насколько я знаю, он не банкир! И всё, что он может, это ковыряться в своих пробирках! А ты... Ты! – тянет воздух сквозь зубы, – Ты доверила деньги... ему?

– Не ему, а банку, Жень, – отвечаю как можно мягче. Честно сказать, никогда не боялась своего мужа так, как сейчас. Не знала, насколько ему дороги эти деньги. Что ради них он способен смешать меня с грязью, – И Гена, он гораздо умнее тебя в этом плане.

– Да что ты? – язвительно фыркает Женька.

– Да, – пожимаю плечами, – Мы бы уже заработали, если бы раньше открыли вклад.

– Что ты заладила? Вклад! Вклад! Как сорока! – кривит он губы презрительно. Того и гляди, сплюнет на пол.

Я молчу. Жду, чем закончится.

– Мне-то что теперь делать?! – взрывается Женька.

Я пожимаю плечами:

– Ждать.

– Чего ждать?! Чего? Мне сейчас эти деньги нужны, понимаешь! У меня трансмиссия полетела! Мне к мастеру надо! – машет руками у меня перед лицом.

Я отстраняюсь, чтобы опять случайно не получить от него оплеуху.

– Эту старую рухлядь давно уже на свалку пора отправить, – говорю тихо, имея ввиду его бэху.

– На свалку?! – смеётся Сорокин, – На свалку? Да это тебя на свалку пора давно! Это ты рухлядь старая!

И выбегает из кухни, как зверь.

Я так и стою, прижимаясь к подоконнику мягким местом. С руками, сцепленными на груди. Словно оплёванная! Надеюсь, сейчас он обернётся, попросит прощения? Скажет: «Прости, я погорячился, Оль! Ты не рухлядь. Не старая. Ты молодая, красивая женщина. Это я – старый глупый дурак».

Но Сорокин, обувшись, как пуля, вылетает из нашей квартиры. А затем возвращается, чтобы оставить ключи. Те громко звенят, упав на тумбочку. От этого звука я вздрагиваю.

Когда оцепенение спадает, то заставляю себя подойти и сложить связку его ключей к прочим, в корзинку. Ловлю свой собственный взгляд в зеркале. Становится так больно и так омерзительно! А я ещё губы накрасила, дура...

Стираю помаду, снимаю серёжки. Никуда я уже не пойду!