Текст книги "Яйца всмятку (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Глава 41

Анжела

Курю, стоя возле подъезда. Не своего, а Женькиного. Хотя, он тут не живёт. И чего я пришла? Не знаю. Хотела сказать ей что-то. Даже речь репетировала! Типа, начать надо так:

– Ты чего уцепилась за Женьку?

Думаю: стоит ли добавлять «как банный лист за жопу?». Это же типа я Женьку жопой обзову? Как-то не очень звучит…

Она такая скажет:

– Потому, что мы с ним муж и жена!

А я ей отвечу:

– Да он давно тебя не любит уже! Те чё не позорно держать мужика, которого от тебя воротит? Да у него аппетит пропадает, когда он твоё имя слышит!

Ну, это я, конечно, утрирую! Ну а что? Должен же ей кто-то глаза раскрыть на правду?

Ну и чё она может ответить? Скажет мне:

– Ты всё врёшь! Он меня любит! Он детей любит! У нас с ним семья.

– Ага! – поддакну, – Потому он со мной уже три года от этой семьи отдыхает.

Думаю, надо давить на гордость. На остатки самоуважения. Если, конечно, они у неё сохранились.

Перетаптываюсь с ноги на ногу. Холодно, блин! Ну, и где эта курица ходит? С деревьев уже посрывало листву. Вся листва под ногами. Дворников у них, что ли нет? Поналипло к ботинкам…

Я нагибаюсь, чтобы убрать с голенища листок. Слышу над ухом:

– Приветик!

Поднимаю глаза. Вижу девочку. Катька! Это Женькина дочь.

«Блин», – проносится в голове. И охота дать дёру! Как будто она может чем-то мне навредить. Да что она может? Слабачка! Джинсы широкие, куртка короткая. Типа, модная такая вся. Накрашена с толком. Волосы торчат из-под вязаной шапочки. И на что повёлся мой Мишка? На юность, наверное. На свежесть. Целовались, наверное? Тискались с ней?

– Ну, здравствуй, – давлю из себя улыбку. Главное, не поддаваться панике. И действовать по ситуации.

Катя держит руки в карманах. Смотрит с каким-то превосходством. Хотя и ростиком ниже меня. Ростом она в свою мать! А лицом больше в Женьку. Такие же губы и нос.

– Чё пришла? – бросает внезапно.

Это «тыканье» просто выводит меня из равновесия. Я даже теряю дар речи! Так и стою, раскрыв рот.

Ах ты, дрянь малолетняя!

– Не к тебе пришла, ясно? – парирую, взяв себя в руки.

Катя хмыкает:

– К матери?

Я поднимаю нос кверху, чтобы казаться ещё выше её:

– Ты давай домой шуруй, а то там «Спокойной ночи, малыши» уже в самом разгаре, наверно?

«Господи, с кем я бодаюсь? С девчонкой», – стыжу себя мысленно. Ну, а что мне делать? Молчать?

– Это ты домой шуруй, поняла? Там уже сериал «Содержанки» начался! – с язвительной рожицей фыркает Катя.

У меня аж челюсти сводит судорогой от такого нахальства. Вот, воспитание, а? Ну, точно в мамашку вся! Не в отца же? От рук отбилась, пока его не было! А то ли ещё будет? Как хорошо, что мой Мишка с ней разосрался. От такой малолетней кусаки ничему хорошему не научишься.

– Катя, я понимаю твою обиду на меня, – решаю я сменить тактику и уповать на свой возраст, – Но ты должна понять, что это – взрослые разговоры. Они касаются только взрослых, меня, твоей мамы и твоего папы.

– И чего он нашёл в тебе? Не понимаю. Ты и внешне похожа на шлюху, – бросает мерзавка.

– Ротик закрой, – цежу я сквозь зубы.

– А то что? – вскидывает она подбородок.

– Узнаешь! – впиваюсь глазами в лицо, нагловатое, юное. И уже представляю, как могу расцарапать его до крови…

Чтобы поправить ремень на плече, она достаёт из кармана ладошку. Я вижу на пальце правой руки у неё кольцо. Такое широкое, с косыми насечками. Золотое. Моё…

Я вспоминаю, как потеряла его этим летом. От обиды даже всплакнула! Мне его бывший дарил. Я думала, где-то в ресторане посеяла. Всю квартиру обыскала. А оно вон где!

– Ах, ты…, – хватаю её за рукав.

– Отпусти! – кричит Катька.

Но я так вцепляюсь в её ручонку, буквально сжимаю кольцо. Готова оторвать его вместе с пальцем.

– Ты чё, больная совсем? Отвали! – вырывается мелкая.

Кольцо поддаётся. Катюха истошно вопит, и бьёт меня кулачком второй ладони по плечу. Но меня уже ничем не остановить! Пока не сниму, не отстану. А дома Михона ждёт жёсткий разбор полётов. Значит, начал таскать вещи из дома? Мои вещи! Для своей мелкой шалавки?

– Это что тут творится такое? – слышу сзади раскатистый бас.

Какой-то мужик в тельняшке под курткой защитного цвета, стоит и сурово так смотрит на нас.

– Дядь Мить, помогите! Она сумасшедшая! – плачет Катюха.

Он ловко хватает меня за шкирку. Как щенка, буквально. И, приподняв от земли, вынуждает её отпустить.

Катька, вырвавшись, и прижимая к себе ладонь, которую я истерзала, бежит к подъезду:

– Дура! Ты психичка! Я в суд на тебя заявлю, поняла? – попутно кричит в моей адрес.

Мужик, что держал, отпускает пальто и встаёт у меня перед носом:

– Ну, чё? Будем ментов вызывать, или так обойдётся?

Я тоже шмыгаю носом. Скорее от злости, чем от обиды! Будь моя воля, я бы убила их всех.

Продолжаю упорно молчать, когда он произносит:

– Такая взрослая, а на ребёнка чего накинулась, а?

Я отвожу глаза в сторону. Но не от стыда, а от нежелания с ним говорить. Какой-то пьянчуга подзаборный будет меня ещё жизни учить.

– Значит так, кто бы ты ни была, – говорит он и тычет в меня своим гадким пальцем, – Если ещё раз Катюху тронешь, я не посмотрю, что ты баба, так вмажу, что будешь лететь и попёрдывать, ясно?

Я ахаю, готовая вылить на него поток матерных слов. Но в этот момент мой смартфон начинает жужжать. Старый дятел уходит. А я вынимаю свой гаджет и вижу, что это – Женёк.

«Блин», – проносится в голове. Неужели тварюшка уже рассказала папуле?

Не взять трубку нельзя. Будет только хуже! Чего доброго Женька вообще передумает и больше не придёт.

Я трижды вздыхаю, беру себя в руки. И нажимаю «принять».

– Это чё за хуйня, а? Я тебя спрашиваю, чё происходит?! Какого, мать твою, хера, ты попёрлась туда? Я же просил не ходить! Ты же мне обещала, Анжела! Почему мне звонит Катерина и плачет? Хуя ты ей сделала?! А ну отвечай! Чё молчишь? – надрывается в трубке Сорокинский бас.

– Да потому я молчу, что ты мне слова не даёшь вставить! – пытаюсь его переорать, – У неё кольцо моё! Ей, наверное, Мишка его подарил, уродец малолетний! Весь в отца, мать вашу! Как вы достали меня уже все! Идите вы на хер, понятно?

Из глаз текут слёзы. И на сей раз – это слёзы обиды. Мне обидно за Мишку! За то, что он так поступил. За себя, что меня все ругают. За кольцо, которое так и осталось у этой мерзавки. А ей хоть бы что?

– Какое, сука, кольцо? Чё ты мне впариваешь? Ты какого попёрлась туда, я тебя спрашиваю?! Ты что Катерине сказала? Какого, мать твою хера, она вся в слезах? – продолжает Сорокин орать.

– Такое кольцо! Золотое! Моё! – ору я сквозь всхлипы.

– Я те зад надеру, поняла? Если Катьку обидела, я тебя укакошу, пизда белобрысая, ясно? – рычит в трубку Сорокин. Рычит так яростно и зло, что у меня вырывается поток новых рыданий.

– Своей малолетней шалаве зад надери! Чтобы чужое не воровала! – кричу напоследок и вешаю трубку.

А после, сажусь на скамейку у подъезда, к которому добрела, пока говорила с ним. Сажусь, сгибаюсь вдвое, и рыдаю что есть мочи. Просто сил нет! Да пошло оно всё. Вот уеду! И пусть все живут, как хотят. И насрать и на Мишку, и на Сорокина. Пускай один облизывает эту сучку мелкую. А другой – чешет обратно, к жене…

Домой возвращаюсь под утро. Просидела всю ночь в ресторане. Проплакала. Девки молчали, в душу не лезли. Знают, что у меня сейчас такая ситуация сложная. Видели, как мне плохо! И подливали по чуть-чуть в опустевший стакан. В итоге налакалась я, конечно… Такси вызвали прямо к рестику и оно отвезло меня к дому.

Кое-как добираюсь на свой этаж. Не могу ключ достать из кармана. Достав, пытаюсь долго его вставить в замочную скважину. Дверь открывается прежде, чем мне удаётся это сделать.

На пороге Михон. Смотрит сурово, даже не пытается матери помочь. А я шатаюсь, хватаюсь за лутку дверную. Изо всех сил делаю вид, что я трезвая!

Телефон надрывался всю ночь. Причём, звонили оба. И Михон, и Женёк. Мне насрать было на всех! Я пила, как не в себя. А теперь… Ну, не то, чтобы сильно жалею. Но немного здравомыслия мне бы точно не помешало.

– Дядь Жень, она тут! – кричит Мишка за спину.

Из кухни выходит Женёк. Недовольный. В рейтузах. Теперь две пары глаз смотрят на меня осуждающе.

Я перешагиваю порог, пытаюсь разуться. Но это охренеть, как сложно! Замок на ботинке заел что ли? Сажусь на пол, сгребая с вешалки всё, что на ней висело.

Мишка меня поднимает:

– Ма, стой!

– Отвали! – я толкаю его.

– Да она пьяная в хлам, – комментирует он «дяде Жене».

Тот стоит, даже не пытаясь помочь.

Я снова берусь расстёгивать обувь. Сын приседает на корточки возле меня.

– Дай, я сам.

Я опираюсь на его плечи руками. Мир шатается, едет! Каруселька, мать её… Не нужно было мешать пиво с водкой. Вот не нужно было!

– Отойди! – толкаю я Мишку, когда он встаёт и берёт меня под руку.

– Мы уже в морги звонили, в больницы, ма! Ты бы хоть трубку взяла что ли? – раздражается в спину.

– Идите вы в жопу! – бросаю ему.

По стеночке медленно, иду в направлении спальни. А там, увидев кровать, буквально валюсь на неё, в чём была. Мир продолжает кружиться, хотя я лежу. Под закрытыми веками не спрятаться от этого безумного кружения.

Кто-то заходит в спальню, кто-то садится на кровать, тревожа матрас. Я издаю тихий стон, когда он начинает пружинить.

– Хули ты надралась так? – слышу сквозь вату Женькин голос.

Не могу ответить. Только стоном.

– Алкашка-ебанашка, – комментирует он. И, закинув на постель мои ноги, свисавшие вниз, оставляет лежать.

Образы в моей голове сменяют друг друга. Катькин язвительный голосок, физиономия того мужика… Откуда ни возьмись, появляется бывший. Мишка! Так похожий на него внешне. И кольцо в красном бархате.

– С годовщиной, – слышу сквозь пьяный туман в голове, голос бывшего.

И погружаюсь в бездонную пропасть тяжёлого мутного сна.

Глава 42

Женя

Да, Анжелка, конечно, учудила! Не ожидал от неё такого. Хотя… Кого я обманываю? Неужели, когда она сказала мне, что не пойдёт к Ольге, я поверил ей на слово? Нужно быть дураком, чтобы верить Анжелке. Но такого даже я не ожидал.

Оказалось, что Мишка и правда подарил Катюхе это кольцо. Он сам признался! А что? Мать закинула его в дальний ящик. Типа, с глаз долой, из сердца вон. Оно же от бывшего! А про него Анж вообще говорить не любит. Видать, сильно обидел её в своё время? Так что Мишка решил, что его можно взять. Пусть послужит. Да и Катьке понравилось.

Дочка вообще в непонятках. Решила, что «папина пассия» чокнулась! Я подтвердил. Сказал, что у неё на почве нервного срыва чуток съехала крыша. Мол, расстроилась сильно, что я её бросил, и пришла учинять разборки.

В общем, как-то уладил.

Я в целом знал, что Анжелка напьётся. Как я наорал на неё по смартфону. Но заслуженно ведь наорал? Даже знал, что она в своём баре. Но решил, если поеду туда, то убью суку. Точно убью! Так зол был на неё в тот вечер.

А тут Миха звонит:

– Дядь Жень, мать на звонки не отвечает. На работе сказали, что она к ним не приходила. Чё делать?

«Ага, как же? Не приходила», – усмехнулся я про себя. Небось, своим девкам уже рассказала, какой я гондон?

Приехал к Михону. Просто так, по-мужски поддержать. Пожрали, кино посмотрели. Я успокоил его. Он волновался, даже ментам позвонил. Ну, те, само собой, сказали, что должно пройти трое суток. В морге сказали, что такая к ним не поступала. В больнице ответили примерно то же самое. В общем, дождались маманю. А она лыко не вяжет!

Помню, сидел на постели, смотрел на неё. И не знал, чего во мне больше? Отвращения к этой пьяной сучке. Или жалости к ней. Хотелось её придушить! И в то же время… хотелось накрыть одеялом. Что я и сделал. Накрыл. И ушёл досматривать фильм и пить пиво с Михоном. Он же мне теперь как сын, почти.

Сегодня пришёл за вещами. Хочу забрать кое-что из своего. Не всё, конечно! Я всё же надеюсь… Не знаю, на что? Но надеюсь.

Составил список даже, что нужно забрать. Зимнее. Ну, это само собой! Ещё заберу кинотеатр. Вообще-то это я его покупал, если что! Стеллаж, что стоит в коридоре. Тоже я сколотил собственноручно. А Ольга расставила там свои цацки. Ещё коллекцию дисков, мою. Её, кстати, можно продать! Ещё чайник электрический. Анжелка греет на газу, по-старинке, а я привык быстро.

Вот думаю, может, кастрюли забрать и постельное? Это я ей дарил, на всякие там праздники. Пускай купит новые! У неё теперь денег навалом.

Стучу. Открывает. В халатике. Морда накрашена. Волосы убраны кверху. Куда-то собралась? Ну, ясно куда! Опять к мужику.

– Привет, – говорю хмуро.

Ольга отступает назад. Я звонил предварительно. Она не смогла отказать, разрешила заехать.

– Андрюхи нет дома? – интересуюсь, войдя.

– Нет, он у Ксении, – отвечает.

– А Катька? – добавляю я.

– А Катька гуляет, – Ольга смотрится в зеркало, поправляет завитки надо лбом.

– Ты куда нарядилась? – интересуюсь почти равнодушно. Хотя внутри у меня всё кипит. Для меня она так не наряжалась. Для меня хватало и хвостика на затылке. И морду не красила. Я даже не помню, когда она в последний раз для меня что-то делала. А тут… Вы поглядите!

– На встречу, а что? – едким тоном парирует Ольга.

– Да так, – говорю, – Ничего.

Прохожу вглубь квартиры, пытаюсь понять, с чего бы начать свои сборы. Нет, я не намерен съезжать окончательно! Кое-что всё-таки оставлю. Мало ли? Но кое-что заберу. Самое ценное.

Вот и начну с самого ценного. С кинотеатра.

Склоняюсь к колонкам. Начинаю отключать их.

Ольга заходит:

– Ты что делаешь?

– Забираю своё, – говорю равнодушно.

Она стоит в растерянности:

– Ты хочешь забрать телевизор?

– И телевизор и колонки и вот эту херню, усилок называется, – присаживаюсь на корточки возле тумбы и берусь собирать провода. Тыщ на сто с лишним потянет. А если толкнуть вместе с теликом, то и на все триста, небось.

– А где это написано, что он – твой? – сцепляет Ольга руки на груди.

Барыня недовольна. Барыня хотят, чтобы им объяснили.

– Там, – отвечаю расплывчато.

– Сорокин! – взрывается Ольга, – Тебе не кажется, что ты обнаглел?

– Неа, – отвечаю, – Не кажется.

– А мне вот кажется, – стоит на своём.

Я усмехаюсь, смотрю на неё, недовольную:

– Когда кажется, креститься надо. Давай, крестись!

Не найдя, что ответить на это, она выбегает из комнаты. Возвращается назад, держа смартфон наготове. Как будто снимает меня. Комментирует громко:

– Мой муж выносит технику из дома. На данный момент он собирается вынести домашний кинотеатр, в составе…

Я, подскочив, выбиваю из рук телефон:

– Хули ты делаешь? – рявкаю.

– Я снимаю, чтобы были доказательства твоего воровства! – плюётся словами.

– Воровства?! – вопрошаю, – Ничего, что это я купил всю эту херню? И подключил её тоже я! Тебе моих денег мало? Ты хочешь ещё и это отжать?

– А это, – тычет она пальцем в тельбас, – Совместное имущество, между прочим! И всё здесь будет оценено по суду.

– И хата эта тоже будет оценена, да? – смеюсь, глядя ей прямо в лицо.

Ольга смеётся в ответ. Тычет мне дулей в нос:

– Вот тебе, понял? А не квартира! Эта квартира – моя! И ты не получишь ни-че-го!

Я хватаю её за руку, чтобы она не сбежала:

– Это кто тебе такое сказал?

Она дышит взволнованно. Пахнет божественно! Смотрит как львица. Вот, бля…

– Адвокат, – чеканит она это слово.

– Адвокат, значит? А ты наняла адвоката? – держу её за руку, крепче сжимаю и вижу, как она морщится, – На мои деньги, я так понял, да?

– Они не твои! Они – общие! – фыркает Ольга.

Вот, сука! Поднаторела. Наобщалась там с адвокатами всякими. А может тот хрен на Опеле – адвокат? Или тот, на Мазде? А сейчас она к кому из них собирается? Может быть, она им не деньгами платит, а натурой? Вон, натуру какую отрастила! Аж из халатика дышит, торчит, окружённая кружевом.

– Эт чё? – не могу оторвать глаз от ложбинки грудей, – Это к кому это ты так оделась, а?

Она ерепенится:

– Не твоего ума дело, к кому! Я теперь одеваюсь, как хочу и во что хочу, ясно?

– Вот ты как запела, пташка моя, – прижимаю к себе, раздвигаю ладонью полы халатика, – Ух, как у нас тут горячо! Сколько кружавчиков много…

– Сорокин, пусти! – вырывается Ольга.

А я не могу… У меня уже встал на такое. На тело! Моё тело, закрытое кружевом. Но так красиво закрытое, что ничего не скрывает. Всё видно и вся она, как на ладони. Моя! Вся – моя.

– Нет! – рвётся Ольга.

Но я, подминаю, кладу на диван лицом вниз.

– Ты давала кому, а? Давала? Сколько раз, признавайся? Куда? – раздвигаю ногой её бёдра. Рукой прижимаю к дивану, чтобы не рыпалась.

Попка её елозит, распаляя меня ещё больше.

– Пусти! М-м-м-м… Пусти, – вырывается Ольга. Рукой пытаясь достать до меня, оцарапать.

– Да где ж тут вход, а? – задрав подол халата, я ощупываю ладонью промежность жены. Ощущаю, что кружево цельное. Нет ни трусов, ни лифона. Это чё за херня такая?

– Пусти! – кричит Ольга.

Я, обозлившись, впиваюсь пальцами в её волосы, прижимаю лицом к диванной подушке.

– Да заткнись ты, – рычу. Отчаявшись понять, как распоясать эту броню, я рву на себя тонкую ткань. Та хрустит под моей ладонью. Поддаётся. И вот… Эти нежные складочки, вход, где я был столько раз, весь наружу.

– М-м-м-м, – стонет она приглушённо.

– Заткнись, – шепчу я ей в ушко, а сам пробиваюсь ко входу головкой восставшего члена. Ещё и ещё! – Чё ж ты сухая такая, сука? С ним-то небось не сухая, да?

Я плюю на ладонь, чтобы сделать движение внутрь. И, войдя, замираю…

– О, да-а-а-а-а, – налегаю всем телом на Олино тельце. И порывисто двигаюсь в ней! Как давно? Как давно… Как давно я тебя не ебал.

– Ах, ах, ах, – отзывается всхлипами подо мной. И уже не противится! Просто смиренно меня принимает. Даёт. Мне даёт! Не ему. Не другому, а мне.

Я кончаю спустя ещё несколько ярых толчков. Кончаю в неё. Остаюсь в ней, пока не кончаются судороги. И сползаю, валюсь на пол, как раненый зверь.

Ольга продолжает стоять в такой позе. Еле-еле, как будто в замедленной съёмке, она начинает двигаться. Сначала одну руку выпрямит, затем ногой пошевелит…

До меня также медленно и неспешно доходит факт того, что я только что сделал. Как будто вместе с дурманом желания, охватившего меня в этот миг, с глаз спадает пелена.

– Оль, Олюнь, – я пытаюсь помочь ей.

Но Ольга сжимается в плотный комок, закрывает себя ладонями.

– Оль, ну прости! – продолжаю шептать, вопреки её нежеланию, сгребаю в охапку, – Маленький мой, ну, прости. Виноват. Ну, прости, слышишь, Оль? Ну, Олюнь! Тебе больно?

Она, как безвольная кукла, обмякает в объятиях, дышит как мышка.

– Оль, – говорю, пытаюсь увидеть лицо, убираю ей волосы, – Оленька…

– Ненавижу, – доносится её тихий голос.

– Олюнь, ну, прости, – повторяю я, словно в бреду, прижимаю её к себе, нежную. Как же я мог? Как я мог?

– Ненавижу тебя, – говорит она громче. И начинает толкаться в объятиях.

– Оль…

– Ненавижу тебя! – кричит.

Я отпускаю её.

– Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! – всё громче и громче, словно хочет, чтобы все в нашем доме услышали, повторяет она.

Я сжимаю ладони. Не знаю, что делать! Уйти?

В дверь скребутся. Сосед. Дядь Митя. И всё-то ему надо знать.

– Эй, Жень, привет! – говорит, а сам смотрит мне через плечо, – У вас тут как? Всё нормально?

– Нормально, – киваю, – Разводимся. Делим имущество.

– Ясно, – он кашляет, хмурится, – Ладно. Не буду мешать. Просто… Ольга кричала. Я думал…

– Ты думал, что я её бью? – напираю всем телом.

– Да нее… Это… Просто…, – теряется он. Машет рукой и уходит.

Закрыв дверь, я сажусь на танкетку. Поднимаю ладонь, чтобы вытереть пот со лба. Вижу Ольгины волосы, запутавшиеся между пальцами.

«Ой, бля-а-а-а», – так сильно жмурюсь. Как будто всё может исчезнуть. Всё может вернуться. Уже ничего! Никогда.

– Оль! – кричу, поднимаясь.

Но в гостиной её уже нет. У нас балкон на две комнаты. Так что Ольгу нахожу на балконе. Так и стоит, запахнувшись в халат.

– Ты сдурела? Замёрзнешь! – пытаюсь я накинуть ей на плечи хоть что-нибудь.

Вижу в руке сигарету.

– Ты куришь? – не могу я поверить, – С каких это пор?

– Уходи, – отвечает она совсем тихо, – Сейчас Катерина вернётся. Уходи.

Меня разрывает на части. Охота остаться, молить о прощении. Но с другой стороны… Эта женщина мне как чужая. Даже теперь, после секса! Она – не моя.

– Оль, – говорю ей, – Ты любишь кого-то?

Она молчит.

– Оль, – говорю, – Если ты полюбила, скажи.

Её профиль на фоне стекла непривычный, неузнанный. Волосы так разметало, что похожи на гриву. Лицо в тёмных струйках, видать грим потёк? С одного плеча съехал халатик, обнажая его. И мне хочется… Дико хочется прикоснуться! Со всей нежностью, на которую я только способен.

Она подносит к губам сигарету, вдыхает в себя мятный дым. Что-то бабское! Тонкое.

– Я уже никогда и никого не смогу полюбить. Потому, что любить разучилась, – говорит с хрипотцой.

Я слышу, как тачка моя начинает орать на парковке. Дежавю, бля! Неужели, колёса проколоты?

– Оль, я вернусь! И мы поговорим, да? Я за вещами вернусь, и вообще…, – бросаю, прежде, чем выйти.

Она ничего не говорит. Продолжает курить, глядя вдаль. И я ухожу, благодарный за то, что машина дала мне такой веский повод исчезнуть.