Текст книги "Яйца всмятку (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Глава 12

Оля

Я нашла сына в спальне. В его бывшей детской. Хотя, она и сейчас его детская. Как одежда, из которой он вырос.

Он сидел, уставившись в пол, опираясь локтями о колени. Я не знала, как быть. Как загладить вину. Нашу с Женькой вину перед ним.

– Я ненавижу его. Как он мог? – не разжимая зубов, произнёс Андрюха.

Мне хотелось обнять его, приголубить. Но я понимала, что эта нежность сейчас ни к чему. Нужно быть жёсткой и стойкой! Иначе раскисну сама и его потяну за собой.

– Ты не должен, Андрей! Я не хочу, чтобы ты ненавидел отца, чтобы вы воевали, – сказала, сложив на груди руки, – Думаешь, мне легче будет от этого?

Хотя бы такой аргумент должен был сработать. Но только Андрей был настолько подавлен услышанным, что, кажется, даже не понял, о чём я.

– У него там, что… дети? – он таким тоном сказал это слово, как будто речь шла о чём-то отвратительном, гадком.

– Нет, – поспешила ответить. Но тут же задумалась. А ведь я не спросила Анжелу. Её «я же мать» могло относиться к их общему чаду.

Меня передёрнуло! Если Сорокин покрывал вторую семью? Если там растёт сын, или дочь?

– Хотя… Я не знаю, – добавила я, пытаясь быть честной.

Андрей покосился и встал:

– Понятно.

– Куда ты? – спросила, когда он прошёл мимо меня.

– Покурить, – сын тоже повёл себя честно. Не стал выдумывать отговорки, вроде «позвонить надо», или «размяться».

Я бы могла запретить ему. Но не сейчас! Мне и самой хотелось чего-то такого, запретного.

В холодильнике отыскался один язычок. Слишком жёсткий, но я подогрела его. Заварила чай. Себе и Андрею. Он же вернётся.

На кухню, зевая, вышла сонная Катька. В пижаме и тапочках.

– А я думала, папа останется? – огляделась она. На вешалке не было папиной куртки. Его ботинки «ушли».

– Ты чего не спишь? – взглянула наверх, где висели часы. На часах была полночь.

– Уснёшь тут! Одни через стенку бубнят, одни тут, – нахмурилась дочь, намекая на нас.

– Шумели, да? – я виновато поджала губу.

Катька уставилась на меня долгим взглядом. Волосы у неё растрепались. Но оттого она смотрелась ещё более нежной и маленькой.

– Мам! – строго спросила дочурка, – Ну, и где ты была?

Я пожала плечами:

– Гуляла.

Катька в ответ закатила глаза к потолку:

– Больше не делай так, ладно?

Я улыбнулась ей:

– Ладно, не буду.

Андрей вошёл, принеся с собой с площадки прохладу и запах сигарет.

– Эй, малая! Ты чё тут шаришься? – дёрнул Катьку за кофту.

Она огрызнулась:

– Отстань! – и, посмотрев на меня, уточнила, – Ма, он чё теперь, с нами живёт?

Андрей хмыкнул:

– Да! А чё, тебя не устраивает?

Поймав его взгляд, я прикусила губу, давая понять, что Катюха не знает. И не должна узнать ничего, пока я не решу! Сын опустил глаза. И я почему-то ощутила дикий стыд перед ним. Он шёл из глубин. И мне показалось, что он его видит и чувствует…

– Вот здесь остановите, пожалуйста, – прошу я водителя.

Таксист покорно встаёт, примостившись в карман на парковке у кладбища. Я с весны не была здесь. Как заменила цветы после Пасхи, так и не была. Почему после? Да потому, что воруют! А потом продают. Людской жадности нет предела. Воровать у мертвецов – это не грех, это уже патология.

Иду проторенной дорожкой, мимо могил. Вот где ничего не меняется, так это здесь! Всё те же лица глядят с надгробий, всё те же имена и даты. Правда, не стоит ходить туда, дальше. На «новое» кладбище. С каждым годом оно подрастает. Кажется, скоро место закончится, и хоронить будет негде.

Лес обступает кладбищенское безмолвие, добавляя ему тишины. Когда умерла моя бабушка, мир исчез! Вместе с ней умерла я сама, моё детство. Хотя, я была уже взрослой, сама имела семью и ребёнка. Но в душе оставалась ребёнком, пока была жива она.

Я не страдала так сильно по матери. Та погибла в автокатастрофе. Разбилась на скорости. Ехала в шикарной тачке, с красивым мужчиной. К слову, тот был женат! Куда она ехала, понятия не имею. Ну, уж точно, не к дочке. Полагаю, что мать умерла счастливой? Нет, я не злюсь на неё. Я давно отпустила. А на бабушку злюсь! Что ушла.

Нахожу его. Бабушкин «холмик». Мне показалось неправильным замуровывать её в бетон. Бабушка очень любила цветы. И теперь возле камушка – клумба. Сейчас на ней отцветают последние всполохи бабьего лета.

– Привет, бабуш, – сажусь на скамейку. Её сколотил наш сосед. Был у него с моей бабушкой поздний роман. И долгое время, здесь, на могилке, я находила стопку и кусочек хлеба на ней.

Сейчас стопки нет. Сосед давно умер. Многое изменилось с тех пор! К примеру, у нас с Сорокиным появилась Катюша, которую бабушка уже не увидела. Вырос Андрей и превратился в мужчину. Мы с Сорокиным скоро разводимся. Вот об этом я и пришла рассказать.

Вздыхаю. Не знаю, с чего бы начать? Пытаюсь представить, что сказала бы бабушка. Как бы она восприняла эту новость при жизни.

– На всё воля божья, – сказала бы в первую очередь. Она была очень верующей, особенно в последние годы, когда болезнь по капле съедала её.

Я бы уткнулась в её пахнущее мазью плечо и заплакала. А она бы гладила меня по спине своей хрупкой ладонью. Только она умела так гладить и так понимать! Когда она ушла, оставив меня в этом мире одну, я пребывала в каком-то ступоре. И долго не могла из него выйти.

Когда очнулась, увидела суп на плите. На сушилке – носки и трусы. В холодильнике – фрукты.

– Бабушка что ли приходила? – спросила Андрея. Имея ввиду свекровь.

– Не, это папа варил, – поморщился сын, – Пересолен.

– Не выдумывай! Ешь! – появился на кухне Сорокин и потрепал сына за ухо.

Он посмотрел на меня вопросительно. И, не дожидаясь ответа, налил мне суп. Я ела под пристальным взглядом мужа. И понимала, что жизнь продолжается. Что я не одна! И никогда не буду одна. Он – моя опора, моя стена, мой спасительный круг, который всегда будет рядом…

Вместо слов, текут слёзы. И я даю им течь по щекам. Удобрять землю над бабушкой. А они всё никак не кончаются.

– Ба, ну ответь, я прошу, вразуми, – шепчу между всхлипами, – Ну, смотри, я молюсь. Я всё помню, всё! Все молитвы. Пресвятая Дева Мария, заступница…

Начав, понимаю, что слова перемешались в памяти, наслоились друг на друга. А ведь я раньше знала её наизусть! Именно ту молитву, как говорила бабуля, должна знать каждая женщина. Ведь она обращена к деве Марии, заступнице всех матерей.

И мне так обидно сейчас, так больно. Что я позабыла.

– Прости меня, ба! Ну, прости! – мой поверхностный плач перерастает в рыдание. Обняв себя руками, я сгибаюсь пополам и даю боли вытечь наружу слезами.

Вдруг позади слышу тихое:

– Поплачь, милая, поплачь. Слёзы, они очищают.

Обернувшись на голос, я замечаю старушку. Совсем древняя, в платочке, крепко держащем её седовласую голову, она застыла всего в двух шагах от меня. Возле соседней могилы.

Мой плач прекращается. Только слёзы ещё не иссякли. Текут.

– Плакать не может тот, кто ничего не чувствует, – продолжает она, обращаясь ко мне, – А женщинам плакать природой положено. Это она заложила в нас силу целительных слёз. Ты поплачь, не стесняйся.

Я отвожу глаза. Стыдливо бросаю:

– Спасибо.

Хочется, чтобы старушка ушла и оставила меня наедине со своей болью. Но ведь я не могу её гнать? Она тоже пришла навестить кого-то из близких.

Позади бормотание:

– О, Пресвятая Дева, Матерь Господа Вышнего, всемилостивая Заступница и Покровительница всех, к Тебе с верой прибегающих! Воззри с высоты небесной славы Своей на меня, который припадает к Твоему подножью, услышь мою смиренную молитву, грешного и недостойного раба Твоего, и принеси её к возлюбленному Своему Сыну…

Я сама не понимаю, как? Но начинаю шептать вместе с ней. Точно слова, позабытые мной, воскресают из памяти.

Я читаю трижды, эту песнь к деве Марии. И душа прекращает болеть. Затихает. Всё это время глаза мои были открыты. Но я как бы смотрела в себя. Внутрь себя. Что я там видела? Свет. Он не погас! А значит, я пока жива. Отныне я знаю одно. Я не должна дать свету погаснуть…

Обернувшись, ищу глазами старушку, в желании ещё раз поблагодарить её. За то, что осталась со мной. Что напомнила. Но её нигде нет. Ах, как жалко! Кусаю губу. Вижу… Что это? Крестик на тонкой верёвочке. Оставленный ею на твёрдой надгробной плите.

«Как же так?», – встревожено думаю я. Поднимаюсь. Как же она без него? Я озираюсь вокруг, пытаясь понять, куда она делась? Ушла. Возле прочих могил стоят люди. Кое-где, далеко от меня. И не спросишь.

Я обхожу то надгробие, где лежит крестик. Поднимаю глаза… Сердце гулко стучит!

«Головина Антонина Петровна».

Судя по датам, она умерла, будучи старой. «Отжившей» – как говорят. Прожила почти век и ушла. Тот же платочек поверх поседевших волос. Светло серая шаль на плечах. Фотография, которую приколотили к камню, выцвела. Но глаза на ней смотрят как будто живые…

Я сажусь на корточки, прикасаюсь к крестику. Просто желая убедиться в том, что мне не кажется. Крестик настоящий! Возможно, он лежал здесь и раньше? Но выглядит так, как будто его обронили, оставили только что.

– Можно? – поднимаю глаза на надгробие. Наверное, я схожу с ума, раз говорю с мертвецами?

Замечаю, как неухожена её могила. Заросла, запылилась! Видно, родственников нет, некому о ней позаботиться. Я беру на себя эту роль. Прибираюсь вокруг, расчищаю её от травы. Тряпка, которую я прихватила с собой, пригождается.

– Ну, вот, – улыбаюсь, проделав работу, – Так-то лучше, да? Антонина Петровна.

И, сжав в руке крестик, добавляю:

– Спасибо.

Дальше, уже на границе старого и нового кладбищ, лежит моя мать. Я иду к ней. В душе ощущаю какую-то странную лёгкость. И даже улыбаюсь погоде и солнечному дню.

Мама красивая. Очень! Я всегда мечтала в детстве, что буду похожа на неё. Но она утверждала, что я – вылитый папа. А папу она не любила. И меня тоже не любила! Хотя ба убеждала в обратном.

– Привет, мам, – говорю ей, – Ну, как ты?

Я пережила свою маму на девять лет. То есть, теперь, получается, я её старше.

– А я, представляешь, развожусь? – делюсь с надгробием, пока стряхиваю с него пыль и растительный мусор, – Почему? Потому!

Выпрямляюсь. На фото у мамы такой жизнерадостный вид. Прямо бесит!

– Что? Простить? Ну, конечно! – натираю я камень, – Изменяют с такими, как ты. А на таких, как я, женятся. Вот и мой отыскал себе куклу.

«Мужики, что с них взять?», – сказала бы мама. Хотя она в своё время брала и брала. Нагрешила при жизни! Ушла. А я теперь отдувайся.

Я плюю на её фотографию. Тру что есть силы.

– Тебе там не жарко, в аду? А то у вас же там круглый год лето.

Бросаю тряпку в пакет. И беру себя в руки. Как говорится, о покойниках либо хорошо, либо ничего. Уходя, я прощаю, её и себя. За отсутствие родственных чувств и семейную карму. Надеюсь, хотя бы у Катьки всё сложится? Ей достанется преданный, честный и любящий муж! Не в пример её «бедному папе».

Глава 13

Женя

На работу я всё-таки вышел. Вот не могут они без меня! Сегодня ночью линия встала. Бригадир позвонил: «Выходи!». Обещал по двойному тарифу. Ну, мне деньги лишними не будут. Катьке надо ботинки новые. Оле подарок какой-нибудь.

Даже не знаю, что именно. Ювелирку? Её набор украшений не меняется. Серёжки от бабушки. Цепочка с золотым крестиком. Обручальное кольцо. Правда… Насчёт последнего не знаю. Надеюсь, пока не сняла.

У нас было просто с подарками. Она говорила: «Мне нужно то-то и то-то», и я покупал. Приурочивал к дате. Сюрпризов я делать не люблю и не умею. Цветы разве что. Но разве цветами загладишь вину? А я виноват. Чёрт побери, я так виноват! Сам знаю. А вот что делать, не знаю. Потому и пришёл в этот бар.

С корефаном сидим, пьём пивко, за людьми наблюдаем. С Борькой знаем друг друга давно! Вот как пришёл на завод, так и познакомились. Он – мужик простой, без закидонов. Говорит, как думает! И это мне в нём нравится.

– А я тебя предупреждал, за двумя зайчихами погонишься, ни одной не поймаешь. Обе дрыснут! – изрекает глубокомысленно.

Я поделился. Надо же с кем-то делиться? Иначе башка треснет от мыслей.

– Да знаю я, – морщусь.

– Чё планируешь? – интересуется он.

Я вздыхаю:

– Ольгу вернуть.

Борька смеётся. Как будто не верит:

– Непростая задача, братан!

Я вижу белый хвост, мелькнувший в подсобке. Сегодня Анжелкина смена. Но эта курва прячется от меня! Наверняка, её подруженции сказали, что караулю снаружи? Теперь сидит, затаилась.

– Подожди-ка, – бросаю Боряну.

Сам иду напролом. Ага! В туалете закрылась. В служебном. Ну, ничего, подожду! При мне её фифы не решаются вякнуть. Зыркают молча. Уходят.

И Анжелка, в неведении, ссыт. Я жду, пока дверца откроется. А вот и она…

– Попалась, красавица? – хватаю её за предплечье, пока не успела сбежать.

Анж вырывается. Но я прижимаю к стене.

– Какого хрена ты делаешь, а? Я просил тебя что ли? – нависаю над ней. Между нами совсем не осталось пространства. Я ведь могу раздавить её, если чуток поднажму.

– Хотела увидеть, с кем ты живёшь, – шипит как змея, – Наконец-то увидела!

– Ну и что? Полегчало? – цежу я сквозь зубы.

– Ага, не то слово, – кривит она ярко накрашенный рот, – Ожидания VS реальность.

Моя ладонь ползёт к её шее. Пальцы смыкаются. Ощущаю биение пульса под кожей. Её пульса. И своего:

– Ты разрушила мой брак, ты разрушила наши с тобой отношения. Ты разрушила всё на хрен! Просто потому, что тебе захотелось увидеть?

– Ты врал! – восклицает она, – Нам обеим. Да будь я на месте жены твоей, после такого сделала бы омлет из твоих яиц.

Она усмехается. Даже в такой позе, даже будучи прижатой к стене, она смеет смеяться в лицо.

– Ты? На месте жены? – хочу я позлить её. Ковырнуть больное место! Знаю ведь, хочет замуж. Хочет, сучка, стать не просто любовницей, но и женой.

– Ну, ты и сволочь, Сорокин! Ведь ты же мне говорил…

– Мало ли что я тебе говорил, – приглушённо рычу, – На тебе, в тебе, под тобой и так далее.

Рука её тянется ко мне. Средний палец поднимается кверху:

– Вот тебе, понял? Дрочи!

Я отпускаю её:

– Ой, кому ты нужна? Разведёнка с прицепом!

– А ты? Больно нужен кому-то? Плейбой престарелый! – не остаётся в накладе она.

– Прислуга! – бросаю с неприязнью.

Анжелка поправляет юбчонку:

– На себя посмотри! Рабочий класс. Слесарь второго разряда.

– Ведущий наладчик станков ЧПУ! – напоминаю я с гордостью, – Я элита рабочего класса.

Она ржёт:

– Ой, элита! В жопе сито! Иди, вон, пиво лакай и не мешай мне работать, – взбивает густую копну обесцвеченных волос и деловито шествует мимо.

– Выдра тупоголовая! – бросаю вдогонку.

Анжелка ловит моё оскорбление и бросает ответочку:

– Вшивый мудак!

Мои кулаки сжимаются на автомате. Ольгу никогда не хотелось ударить. А эту… Убил бы! Вот за то, что она пробуждает во мне отцовские гены, я её ненавижу. И до одури хочу…

Помню наш первый с ней секс. Он был спонтанным. Я вот также сидел с мужиками в баре. Болтали. Когда расходиться, увидел её! Подумал: «Опять совпадение»?

У неё как раз смена закончилась. Она перебросилась фразами с подружкой. Помахала ей на прощание.

Я хотел предложить подвезти. Нашёл её возле «чёрного хода». Анжелка толкала канистру. В ней, судя по цвету, было пивко.

– Ага, подворовываешь, значит? – обозначил себя.

Она встрепенулась. Но тут же взяла себя в руки:

– Да его всё равно бы списали. А моим алкашам из подъезда самое то! Ещё и деньжат с них возьму.

Я оценил тяжесть тары. «Предприимчивая», – усмехнулся про себя.

– Как попрёшь-то её? – уточнил.

– Покачу, – сказала Анжелка и указала взглядом на тачку, стоявшую сбоку.

– А если отнимет кто? – сощурил я глаз.

– Ну и хрен! – усмехнулась она, – Оно ж всё равно не моё.

Я, естественно, помог ей. Без расчёта на что либо. Не представляя себе, как она собиралась втащить двадцать литров на третий этаж.

Подъезд у них был «образцовый». Рисунки на стенах, застоявшийся запах мочи. А квартирка совсем небольшая.

– Сюда! Подожди, щас я лампу включу, – прошмыгнула Анжелка в тёмный коридор.

Я шагнул за порог и наткнулся на что. Упал.

Помню, представил, как падаю, ударяюсь обо что-нибудь и теряю сознание. Анжелка, само собой, звонит в скорую. А там уже Ольга! Ей скажут, где они меня нашли. И что она подумает? Подумает, что я был с любовницей…

Свет включился. Я зажмурился.

– Ой, слава богу, живой! – всплеснула руками Анжелка.

Её лицо надо мной расплывалось от света. Она выпрямилась и пнула ногами кроссовки. О которые я и споткнулся.

– Мишка, козлиная рожа! Убью!

– Главное, тара цела, – я похлопал бидон по бочине. Перекатился на бок и встал, – Фуф! В туалет разрешишь?

– Да, конечно! – сказала Анжелка.

Пока отливал, успел оценить обстановку. Скромно, но чистенько. Пацанские тряпки на батарее. Её принадлежности на полочке возле раковины. Пахнет духами и потом.

Я вышел. Анжелка сновала по кухне.

– Вот, лоботряс! Не поел! Ускакал. Говорила же, ужин погрей, – недовольно бурчала она.

– Слышь, ну я это… пойду? – сообщил.

Она бросила взгляд на меня. И вдруг ахнула:

– Ой, а что это? – подбежала и встала на цыпочки, – Кровь?

Я мазнул рукой по лбу. На пальцах правда была кровь.

– О, надо же! Как я умудрился?

– Наверно, об угол комода. О, господи! – Анжелка испугалась не на шутку. Стала расчищать пространство. Доставать аптечку.

– Да я в норме, – пытался её успокоить.

– Да где в норме-то? Вон, кровь у тебя! Господи, а если б убился? – прижала она руки к лицу.

В домашней обстановке её деловитость куда-то исчезла. Передо мной была просто девушка, женщина. Моложавая, резвая. Волосы она собрала в хвостик на затылке. А помада на губах к тому времени стёрлась.

Я позволил себя усадить. Вот эта идея, что я мог убиться, как-то слегка подкосила меня! Пока сидел, а она суетливо сновала вокруг. Я вдыхал аромат её тела и думал, что жизнь так непредсказуема. Вот только что я пил пиво с друзьями. А сейчас сижу на кухне у почти незнакомой мне женщины, и она усиленно дует мне на ранку.

Руки у Анжелки были нежными, быстрыми. Кончиками острых ногтей она прикасалась ко лбу.

– Надо заклеить, – склонилась к аптечке. Ища внутри лейкопластырь. Кофточка чуть обнажила пространство внутри. Я увидел ложбинку грудей. И таким ароматом пахнуло мне в ноздри…

Помню, сам не отдавая себе отчёта в том, что делаю, схватил её запястье.

– Ты чего? – испугалась она.

Я без слов притянул и вдохнул ещё глубже.

– Ты чего? – повторила Анжелка и упёрлась ладонями в плечи.

Я не мог говорить. Только нюхать и чувствовать. Член набухал, отдавая команды рукам. Те поднялись к грудям, крепко сжали.

– Нет, не надо, – попыталась она их стряхнуть. Но отвергнуть меня в тот момент было уже невозможно.

Я встал, отодвинул аптечку. Повернул её тело спиной.

– Не надо, пожалуйста, – зашептала. Но в каждом «не надо», мне совершенно отчётливо слышалось «да»!

Руки уже расчехляли «снаряд». Ощущали под пальцами выпуклость чувственной попки. Анжелка была в той самой юбочке, в которой сновала между столиков в баре. И я представил себе, что ебу официантку… Порывисто вставил. И Анжелкино:

– Нет! – потонуло в потоках спасительных ласк.

Ольге сказал, что на работе ударился. Больнее всего было видеть её глаза. Взволнованный взгляд и попытки меня вразумить.

– Нужно быть аккуратнее, Жень, – упрекнула она.

«Да, нужно быть аккуратнее», – подумал я. И сходил, сдал анализы. Хотя оказался чист в итоге, но всё равно зарёкся забыть о случившемся. Ну, накрыло! Бывает. Будем считать, что она расплатилась со мной за «доставку»…

Я возвращаюсь к Борису. Тот доедает сушёную воблу.

– Ну, чё? – интересуется.

По моему лицу видно, что разговор состоялся. Вот только результаты его меня совсем не устраивают. Да и на что я рассчитывал? Что уж теперь? Всё случилось. Не убивать же её, в самом деле.

– Ничё, – отмахнувшись, сажусь рядом с ним.

– Я ещё пивка взял, – докладывает Борька.

Нам приносят. Рука, что спускает с подноса стакан, мне знакома. Эти умелые пальчики многое знают! Я поднимаю глаза на Анжелку.

«Да неужели?», – транслирует взгляд.

Поставив стакан перед Борькой, она берёт в руки мой. И, глядя мне прямо в глаза, смачно плюёт в него. Слюна смешивается с пивной пеной. И когда она ставит на стол, я не могу различить, где плевок, а где пена. Да так и сижу, глядя внутрь.

Борис приглушённо смеётся. Я перевожу на него недвусмысленный взгляд. Мол: «Заткнись». Он берёт свой стакан, поднимает:

– За баб!

Я свой отставляю. Анжелка искоса смотрит от стойки. Вот сука! Пойти, приложить о столешницу. В какой-то момент представляю себе, как встаю. Как приблизившись, делаю это. Беру её волосы и опускаю лицом о громоздкую плоскость стола. И так несколько раз подряд…

– Слышишь, Жека? Глотни, – толкает в плечо Борька. Оказывается, он уже несколько раз предложил. Только я не услышал.

Прекращаю смотреть на Анжелку. Я только в фантазиях такой! В жизни никогда не смогу ударить женщину. А если смогу, тут же сам покараю себя за это.

Отхлёбываю из Борькиного стакана пару глотков.

– Слышь, я чё думаю, – произносит приятель, – Помнишь, Сашку Чухманова?

Я хмуро смотрю на него:

– Ну?

– Его когда инсульт шандарахнул, то он долго в больнице лежал, – напоминает Борька.

Я и сам помню эту историю! Тогда побежал проверяться к врачу. Не охота становиться инвалидом в самом расцвете лет, что называется.

– И чё? – говорю равнодушно. У Сашки был не самый тяжёлый случай, конечно. Но после инсульта он стал заикаться и припадать на одну ногу. Работать уже не мог. Теперь его взяли диспетчером.

– Так он ведь с женой разводился? – припомнил Бориска.

Я навостряю уши:

– И чё?

– А ничё, – отзывается он, – Не развёлся в итоге. Жена от него не ушла.

– Ну, оно и понятно. Из жалости, – хмыкаю я.

– Из жалости, не из жалости, а живут до сих пор, – итожит Борька, – Я тогда приходил его навещать. А он мне говорит, типа жена к нему ходит, а любовница только раз пришла навестить. Вот его и пробило! Типа на фиг он нужен любовнице хромой и заика? А жене нужен, выходит.

Я думаю: «Интересно, Анжелка бы стала ухаживать за мной, за больным?». Олька бы стала, я точно знаю! Она тоже жалостливая, моя Оленька.

– Я в этой теме не шарю. Чем Сашка себя спровоцировал?

– Ты про развод? – уточняет приятель, – Так любовница у него была. Жена узнала. Ну, дальше ты знаешь, как это бывает.

– Да я про инсульт! – говорю.

– А! – усмехается Борька, – Ну это, я думаю, нам не грозит.

Я делаю ещё глоток пива и подвигаю к нему стакан.

– Все мы под богом ходим, – говорю философски.

– Ты чё удумал, Жека? Из строя себя хочешь вывести? – напрягается Борька.

Но я уже строю стратегию. Надо бы с Сашкой как-нибудь пересечься. И ненароком спросить у него обо всём.