Текст книги "Яйца всмятку (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

Глава 3

Моя бабуля была очень набожной. Чего нельзя сказать о матери. Последнюю видела редко. Она работала далеко. Вот только кем, так и осталось загадкой. Отца своего я не знаю вообще. Так сложилось.

Как-то раз у бабули спросила:

– А мама, как дева Мария, зачала меня от Христа?

На что бабушка грозно ответила:

– Сравнила жопу с пальцем! – и приказала молиться.

А я и молилась. И в церковь ходила по воскресеньям. Даже пела в церковном хоре. До сих пор люблю петь. Потому и считала, что спать с мужчиной до свадьбы греховно. И когда полюбила, сказала об этом ему.

На что Женька ответил с сомнением:

– Свадьба, так свадьба, – и, спустя пару месяцев сделал мне предложение.

У него-то, конечно, уже опыт был. Хотя он убеждал, что я у него тоже первая. После свадьбы любились почти непрерывно. Потому и зачали Андрюху так быстро. Он родился спустя ровно год. Так что семейная жизнь началась и продолжилась.

Теперь вон живёт на квартире. Как он говорит: «Сепарировался». Ага, сепарация! Было бы сказано. Денег у нас занимал? Занимал! Вещей грязных накопит и тащит их к мамке, стирать. Правда, давно не таскал. Да и занимать перестал как-то. Даже обидно. Неужто и в самом деле, сепарировался…

Я всю ночь не спала. Нюхала сынкины вещи. Вспоминала его, ещё мелкого. Как они с Женькой то на рыбалку, то на футбол. И всё вместе! Женька был счастлив, что первенец – сын. Правда и дочке был рад. Что вторая.

Сердце болело, когда из-за двери доносились шаги. Он целую ночь шастал курить на балкон. Приносил с собой запах табачного дыма. И холод осенней листвы. Я терпела! Хотя так хотелось пойти к нему, выведать всё до последнего слова. Где? Когда? С кем? Почему промолчал? Почему изменил? Неужели тебе со мной плохо?

Я кусала подушку. Ждала, что войдёт. Даже, кажется, пару раз шаги его замирали у дверей моей спальни. Но затем отступали. А я продолжала беззвучно рыдать. И чесаться… Так как зуд не прошёл.

Утро пришло вместе с головной болью, осознанием произошедшего, стонами Катьки:

– Мамуль, отвали!

Её по утрам не поднимешь. Хорошо, что ей в школу сегодня. А вот Женьке на смену идти только в ночь. Вот об этом-то я не подумала…

С утра по привычке готовлю яичницу мужу. Яйца всмятку. Чтобы снизу поджарились, а сверху ещё «доходили». Опомнившись, долго смотрю на «яичную рожицу». От злости решаю отправить её в мусорное ведро! Катька всё равно яйца не ест. Только варёные. Только вкрутую.

Самой кусок в горло не лезет. Дочери делаю кашу из хлопьев, изюма и ягод. Даже осенью можно купить голубику. Вот жизнь-то пошла!

Она ест, параллельно глядит в телефон.

– Кать! Отложи и поешь нормально, – упрекаю её.

Кажется, я постоянно её упрекаю? Но это не так! Просто дочка всё время ведёт себя странно.

– Ну, ща, – машет рукой на меня.

– Не ща, а положи и поешь, я сказала! – повышаю я голос.

Катюха с обидой глядит. На голове у неё что-то в стиле Мэрилин. Благо, что Катька у нас не блондинка! Мы оба с Сорокиным тёмные. Он, правда, уже поседел.

– Что у тебя с волосами? – вопрошаю.

– А что? Это мокрые локоны. Круто же? – выпрямляется Катька и трогает волосы пальцами. Словно это парик.

– И что у вас в школе так ходят? – вздыхаю я.

– Как? – хмурит Катька фигурные бровки.

– Ну, вот так! С распущенными.

Для меня это – нонсенс. Мы в своё время ходили всегда, кто с косичками, кто с пучком. Но вот так безалаберно – нет!

– Ой, ма! Ты отстала от жизни. Тебе бы тоже причёску сменить не мешало. И цвет.

– Цвет чего?

– Цвет волос! – изрекает дочура.

– Знаток, блин, – вздыхаю я тихо.

Школа поблизости. Рядом живут одноклассницы. Я смотрю из окна, как они, встретив друг друга, дружной кучкой бредут по аллее наверх. Выдыхаю, почувствовав вдруг, что на кухне уже не одна…

Сзади муж. Встал всего в двух шагах от меня. Тоже смотрит в окно. Поверх моей головы.

– Оль, я должен признаться тебе, – произносит.

Я вижу следы недосыпа, щетину, помятость. Наверно, я выгляжу также. Интересно, он мылся шампунем? Но я не решаюсь спросить.

– Валяй! – говорю, принимаясь готовить себе перекус. Нужно что-то поесть. А то на нервах совсем отощаю.

Он грузно садится на стул. И вздыхает. Спиной ощущаю его прожигающий взгляд.

– Я тебе изменил, – говорит.

– Да неужто? – мой голос звучит иронично. А сердце подпрыгнуло так, что теперь оно бьётся под нёбом.

Женька снова пыхтит, выдыхает. Собирается с мыслями, видимо.

– Помнишь тот день, когда вы с Катюхой остались у матери. А я поехал домой, мне нужно было на смену?

– Ну, допустим, – припоминаю.

Он медлит:

– Я… Я ехал тогда, и увидел на обочине девушку. Она машину ловила. Было поздно уже и темно. Я подумал тогда: «Какого хрена она тут стоит?». Ведь кто-то посадит её, изнасилует, там… Не знаю! Убьет, может быть. Так и появляются всякие эти истории о пропавших девушках.

– Ага, – усмехаюсь я, чуть не отрезав себе пару пальцев, – И ты решил сам… изнасиловать?

– Дура что ли? Чё ты несёшь? – огрызается Женька.

По моему молчанию осознаёт, как не прав.

– Оль, прости! Просто я… весь на нервах. Полночи не спал.

«Он полночи не спал», – усмехаюсь уже про себя. А я целую ночь! Да, представь себе! Целую.

– Я просто решил подвезти. Мало ли. Думаю, чё с ней случится, потом буду винить себя, что не взял. Даже представил себе объявление на столбе. Мол, пропала девушка. И приметы. Помнишь, у нас висело однажды? Потом её нашли в лесополосе.

Было такое. Припоминаю. Несчастная. Жалко её.

– Ну, в общем…, – продолжает коряво, – Она на переднее села. Ну, мы проболтали о разном. Я на подъезде уже говорю. Типа, мне денег не надо. Я за так. А она мне: «Я тоже». И давай раздеваться.

Нож замирает в руках. Я поворачиваюсь к нему. Медленно, плавно. Женька сидит, опираясь локтями о стол. Голову держит в ладонях. Как будто она у него сейчас лопнет. Взлохмаченный, как воробей. На футболке заломы.

– И… что? – говорю не своим голосом.

Он выдыхает:

– И то. Она оказалась проституткой. Она там работала.

– Как мило, – рождаю я фразу. От которой мурашки по коже. Неужели, он трахнул её? Прямо в нашей машине? Какую-то шлюху с обочины. Прямо вот так…

– Я никогда, ты же знаешь! – восклицает, как будто прочтя мои мысли, – Но тогда переклинило, Оль! Просто завис. Думал: «Ну, разик». Ведь ничего же не будет от разика? С презиком. Я думал… Она же эта, ну как её? Жрица любви! Знает, наверное, разные штуки.

– И как? – говорю металлическим тоном, – Понравилось?

Женька сопит и мычит, закрывает руками лицо:

– Нет, Оль! Вообще не понравилось. Я потом так ругал себя. Даже думал тебе рассказать. Было стыдно. Но решил, что забуду. Просто возьму и забуду. Типа не было ничего. Типа это не я был вообще.

Вспоминается выдержка из статьи: «Передача половым путем, несмотря на использование презервативов, очень высока, поскольку презерватив не покрывает всю область гениталий, где могут находиться лобковые вши».

А ещё врачихино: «Однако, подхватить его проще всего именно через половой контакт. Причём, тесный и длительный! С человеком, у которого эта зараза уже прогрессирует».

Аппетит пропадает. Становится гадко. Охота помыться. Опять. И тошнит. Хотя нечем! Со вчерашнего вечера ела всего-ничего – бутерброд с колбасой и печеньку.

– Оль, ну скажи что-нибудь не молчи, – усталый Женькин голос возвращает меня с того света. Из мира, где всё хорошо. Где сегодняшний день мне привиделся. И эта история про проститутку – всего лишь страшный сон.

– А что ты хочешь услышать? – давлю из себя по слогам.

Он выдыхает:

– Ну, я же признался! Я мог бы соврать. И сказать, что не знаю, откуда. Что сам без понятия.

– Подожди, – осеняет меня, – Так ты знал? Ты что, знал и спал со мной? С… вшами.

Он убирает ладони, глядит на меня недоверчиво:

– Оль, да ты что? Я, если б знал, я б не спал! Я бы сроду не спал, если б знал.

– Но как ты мог не знать? И не чувствовать, – меня аж всю кривит, когда вспоминаю.

– Ну, вот такой я бесчувственный, да! – восклицает в сердцах, – Ну, может, чесалось чуток. Я подумал – бельё из синтетики.

– Я сроду тебе из синтетики не покупала, – говорю, – Ни трусы, ни носки.

– Оль, ну прости! – с болью в голосе просит Сорокин.

Я молчу. Я пока не усвоила эту историю. А потому не решила, возможно, такое простить, или нет.

– Тебе лечиться надо! – бросаю. Отхожу к окну. И смотрю сквозь него на окружающий мир.

Утром позвонила на работу. Взяла без содержания, сказалась больной. Так оно, по сути, и есть! Инка звонила, справлялась. Соврала подруге, что дико простыла. Жар, озноб и т. п.

Одна ложь порождает другую. Сорокин заставил меня им всем врать. А что будет дальше? Вообще без понятия.

– Я вылечусь. Я уже записался к врачу, – пытается он оправдаться.

– Зачем? – недоумеваю я. Хотя ещё буквально вчера отправляла его на приём.

– Как? Чтобы знать, чем лечиться, – отвечает Сорокин.

– Я всё знаю! – бросаю, – Шампунь и мазь. Только нужно сначала побриться.

– Ну…, – отвечает он, – Нужно, так нужно.

– И не только в паху, а везде! – добавляю со знанием дела. У самой-то волос кот наплакал. Подмышками только.

– Зачем это? – хмурится Женька.

– Затем! – говорю, – Я читала, что эта пакость не только между ног селится. Её вполне устраивают волосы на теле.

– А голову, чё? Тоже брить? – восклицает Сорокин, ладонями оберегая свою сокровенную плешь.

– Нет, голову не нужно, – вспоминаю статью, где говорилось о том, что структура волос на голове и на теле разная. Оттого головные вши на подмышках не селятся. Боже ты мой! Я теперь всё знаю о вшах. Как мне с этим жить?

– Ну… Я побрею, – кивает он, – Там, где достану.

– Везде, – повторяю, – Вез-де!

– Ну, – ухмыляется Женька, – Где, везде, Оль? Ты сама-то подумай! Как я спину побрею, к примеру? А у меня там волос до фига! Руки и ноги, чё, тоже брить надо?

Он поднимается.

– Да! – говорю, – А иначе они переждут и опять атакуют тебя. И это будет продолжать бесконечно.

Он раздражается, строит гримасы:

– Ну, ты тоже, блин! Ты начиталась там всякой херни, в своём интернете! Ага, бриться! Сравнила себя и меня!

Я усмехаюсь: «Что правда, то правда».

– Но не я принесла эту пакость в наш дом! – говорю по слогам.

– Ты думаешь, я типа рад, что так вышло? – сокрушается Женька, – Да знала бы ты, как я грыз себя после! Я ночи не спал! Я стыдился в глаза посмотреть. И тебе, и Катюхе.

– Не знаю, – поднимаю я брови, – Мне казалось, ты преспокойненько жил. До вчерашнего дня. Пока я тебе не сообщила. А так бы и дальше жил! Пока у дочери вши не появятся.

Упоминание этого тут же меняет настрой. Женька хмурится, словно от боли. Представил, наверное? Катьку… со вшами. Нашу несчастную девочку у гинеколога. И вопросы, типа: «Мам, пап, а как это вышло?». Не смертельно, конечно! Как сказала врачиха. Но весьма неприятно. Для нежной, не окрепшей ещё, детской психики.

– Значит так, Сорокин, – выношу я вердикт, – Забирай свои вшивые вещи и съезжай на квартиру. Пока не долечишься, сюда ни ногой. А Катьке скажу, что у папы ковид.

– К-как съезжай? Насовсем? – ошарашено смотрит Сорокин. Своим телом всю кухню занял. Не пройти, не проехать!

Впрочем, я не пытаюсь его обойти. Я даже касаться его теперь брезгую.

– Не знаю. Посмотрим, – роняю брезгливо.

– Оль, – стонет он, – Ну, Олюнь! Ну, я же без вас, как огурец без полива, зачахну.

Я смеряю его презрительным взглядом. Уж что, что, а зачахнуть ему не грозит!

– А ты прокатись по периметру. Может, кого и подцепишь, – советую, – Только машину помой, ага?

Отвернувшись спиной, слышу шумные вздохи. Он мнётся какое-то время. Но, не найдя что сказать, уязвлено уходит. Надеюсь, пошёл собирать свои вещи? Уж тут я ему не помощник! Его вшивых тряпок теперь ни за что не коснусь.

Глава 4

Женька снял квартиру поблизости. Через пару домов от нашей. Собрал часть вещей, то, что нужно ему постоянно. И съехал. Дочери не было дома. А я предпочла не участвовать в сборах. Но порывалась ему подсказать.

Сорокин сновал по квартире и бурчал себе под нос:

– Бритва, нож… А посуда там будет?

Я усмехнулась:

– Нужно было спросить обо всём! Будет ли там посуда, микроволновка, мебель. Хотя, кто сейчас сдаёт без мебели?

– Точно! Микроволновка! – воспрянул Сорокин. И стал набирать телефон хозяйки квартиры.

Он долго пытал её, перечисляя всё, без чего он не мыслит своей жизни: телевизор, холодильник, чайник, микроволновка, стиралка, балкон.

Я вздыхала, пытаясь представить себе, как он обоснуется там.

Прикололась, спросив:

– Ты сказал ей про вшей?

Он нахмурился:

– Думаешь, надо?

– Ни в коем случае! – предупредила его, – Она же тебя не пустит тогда! Кому нужен вшивый жилец?

Женька поморщился:

– Оль, перестань.

– Ты побрился? – спросила его.

Он потрогал свои гладко бритые щёки:

– Как видишь.

– Я имею ввиду, – обвела взглядом его ниже пояса.

Женька насупился, заскрежетал зубами:

– Побреюсь сегодня.

– И остальное, – кивнула в ответ.

Катька не знает, что папа теперь не живёт вместе с нами. И я морально готовлюсь озвучить легенду! Когда дверь впускает дочурку, прохладную после прогулки из школы, то я уже жду её. На столе любимые Катькины сырники. В пиале – варенье клубничное. Я берегла его на зиму. Но одно решила открыть.

– Ма, привет! А ты чё не на работе? – удивляется Катя тому, что я дома и в фартуке.

– А… так я взяла отпуск, – пожимаю плечами, – Нас обязали всех брать отпуска! У меня неотгулянных столько, что хватит на целый отдел.

– А-а-а, понятно, – произносит с досадой.

Конечно, с досадой! Хотела, небось, посмотреть телевизор? Вместо уроков. Включить свою музыку, или ногти накрасить. Чем она тут занимается, когда меня нет?

– Ручки мой, переодевайся и кушать, – спешу перевести тему.

– Ух, ты! Сырнички! – лыбится Катька. И, не успеваю я глазом моргнуть, как хватает один со стола.

Я любуюсь, как дочка обедает. Поглощает гороховый суп. Сама тоже чуть-чуть поела. А теперь догрызаю хлебную корку и думаю, как бы начать. Но Катька сама подаёт мне идею:

– А папа сегодня в дневную разве?

Я набираю в грудь воздуха:

– Папа у нас заболел.

– В смысле? – дочь прекращает жевать.

– Ну, – я царапаю скатерть, – Ковид у него.

– Что, опять? – Катя ахает, чуть ли не плачет, – Он в больнице?

В тот раз, в самый первый, когда он болел, его положили в больницу. Правда, держали недолго. Он сам убежал! Говорил, что не даст докторам довести себя до пневмонии. Один из его заводских из больницы не вышел. Так и умер, в расцвете лет.

– Нет, нет, что ты! – тороплюсь успокоить, – Папу теперь батогами в больницу не загонишь. Мы просто решили… Точнее, он сам! Что лучше его изолировать. Ну, чтобы ты не подхватила. Это ж заразно! Ты, кстати, как себя чувствуешь? Жара нет? Голова не болит? Обоняние не пропало?

Я тянусь к ней и трогаю лоб. Катька хмурится, нюхает воздух:

– Да нет, вроде чувствую запахи.

– Ну, и ладненько. Значит, мы с тобой не успели заразиться! Он буквально вчера потерял обоняние. Снял квартиру и съехал лечиться. Говорит, пока не выздоровею, к вам ни ногой, – распинаюсь я.

Катька весьма озабочена. Лобик нахмурен. В глазах неприкрытая боль:

– Бедный папочка, – шепчет она.

Я встаю, обнимаю дочурку. Прижимаю к груди её голову:

– Да, – говорю, – Но наш папочка сильный, он справится.

– А как же он там, совсем один? – отстраняется Катька.

– Ну, я ему насовала лекарств и вещей. Носки тёплые, чай с малиной. Будет смотреть телевизор, пить чай и лечиться, – я глажу Катюхину голову.

Она сомневается:

– Да? А мне можно его навестить? Ведь больных навещают в больницах.

– Нет, Катюш, он же заразный пока, – отрицаю я, – Вот, пройдёт несколько дней. Этот, как его там… Инкубационный период? И можно будет сходить к нему в гости.

А сама вспоминаю тот Женькин вопрос: «Насовсем?». А что, если да? Ведь я же пока не простила! И не решила вообще – такое можно простить, или нет. Да он и прощения, собственно, не просил. Разве можно одним лишь «прости» искупить этот грех? Эту мерзость! Переспал с проституткой, подхватил от неё вшей, а потом спал со мной, в нашей общей постели.

Меня передёргивает, мурашки бегут по спине. Нет! Не прощу. Не смогу перестать представлять себе это. И в машину не сяду теперь. Подумать только! Ведь она же сидела на моём месте. Там, где обычно сижу я сама. Ну, и где они сделали это? Прям там, на водительском? Нет! Всё. Довольно с меня. Хватит думать об этом…

Есть в нахождении дома масса плюсов. Прибралась, разложила по полочкам вещи. Всё, что чистое – в шкаф. Всё, что грязное – в стирку. Ближе к вечеру сына звонит.

– Ма! – слышу низкий, мужской голос в трубке. Если ещё на пару нот ниже, то будет совсем, как отец. И не отличишь.

Они и внешне с Сорокиным очень похожи. Андрюха в него! Такой же высокий и крупный. Потому выглядит старше своих лет. Теперь он ещё и борьбой занимается. Возмужал окончательно! Как обнимет, аж кости хрустят. Но для меня он всегда будет мальчиком, милым сыночком, моим малышом. Который хватался за юбку и плакал, когда в его любимом мультфильме погибал король Лев.

– Сыночек, ну, как ты? Давно не звонил, – упрекаю его.

– Да, нормально. Работаю. Дел накопилось, – отвечает Андрюха.

Я цокаю языком:

– Деловой! Ксюша как? Всё нормально? Не разбежались ещё?

Ксения – это его девушка. Они встречаются с ней уже два с лишним года. Бывало, ругались, и он говорил, что расстанутся. Но потом снова сходились. А недавно обмолвился, что собирается брать ипотеку.

«Ну, всё», – подумала я в тот момент, – «Возьмёт на себя, а оплачивать нам».

– А чего мы должны разбежаться? – усмехается Дрюня.

– Не должны! Просто спрашиваю, – поправляю его.

– Да, нормально всё. Мам! А чё, Катька сказала, что у отца снова ковид? – переходит он к главному.

Я напряжённо вздыхаю. Конечно, Катюха сказала. А как же иначе?

– Ну, да, заболел.

– Вот же засада! Серьёзно? – тревожится сын, – И как он там? А то ж он мне правду не скажет. Будет богатыря строить!

– Не-е-е-ет, не сильно, – тяну я уверенно, – Температура небольшая, горло першит. Он нюх потерял совсем! Так, знаешь, резко и окончательно, что я испугалась и отселила его.

– Ну, и правильно сделала! – одобряет сынуля, – Вам ещё с Катькой заболеть не хватало.

– Если б не Катька, то я бы сама ничего, – говорю, – Ты ж помнишь, как она в прошлый раз долго болела?

Сама с содроганием вспоминаю тот, первый ковид. Когда мы всей семьёй, друг за дружкой, слегли.

– Да, да! Я потому и говорю, что правильно. Катька сказала, что он где-то рядом живёт, на квартире. А адрес какой? Я отправлю ему кой-чего.

– Ты ж моё золото! – я называю ему Женькин адрес.

Возможно, теперь будет так. Возможно, этот адрес теперь станет его постоянным. Или он сменит его на другой? Но пока что легенда работает! И пару недель у меня точно есть.

Перед сном с Катькой сидим в зале. Она красит ногти, я делаю вид, что не вижу. Пускай! Скоро вся эта потребность себя украшать поугаснет. Когда семью заведёт, на ерунду не останется времени. Будет секунды выкраивать, чтобы заняться собой.

Между тем я смотрю на свои «ногтевые пластины». Давненько не красила их! Уже и забыла, когда наносила какой-нибудь лак. Он, как правило, быстро облазит. А регулярно его обновлять нет ни сил, ни времени. Инка вон на шеллак ходит. Звала и меня вместе с ней. Но я это всё не люблю, отрицаю. Сначала шеллак, а потом накладные ресницы. Тут только начни! Не успеешь оглянуться, как у тебя в губах ботекс. А я – вымирающий вид. У меня всё своё.

Катюхин планшет дребезжит.

– Ма, возьми! Кто там? – просит она, водит кисточкой по своим ноготкам.

Я открываю «обёртку». На экране отцовская рожа.

«Ну, вот тебе здрасте».

– Отец! – говорю.

– Ой, нажми! – восклицает дочурку и дует на лак.

Я нажимаю «принять». Фотографию сменяет динамичная картинка. На ней Сорокин в таком странном виде. В свитере с горлом, вокруг которого намотан зимний шарф. На голове чёрт копейку искал! Глаза как у побитой собаки.

«Аплодирую стоя», – говорит мой взгляд, адресованный ему.

Он прекращает гримасничать, изображая больного. И громко кашляет:

– О-о-олечка! – тянет любовно.

– Ну, как ты там, болезный наш? – уточняю с сарказмом. Понятным только ему одному.

Он пыхтит, поднимает глаза к потолку:

– Уже получше, получше! Вот только слабость такая, что сил нет вообще.

– Папуль! – Катька прыгает в кресле, – Ма, дай! – тянет руки.

Осторожно, чтобы не испортить свой маникюр, берёт ими яркий планшет. Улыбается:

– Па!

– Приветик, зайчиш! Как ты там? Подросла!

– Да какой подросла? Тебя день всего не было, – Катька смеётся.

– Всё равно подросла. Маму слушаешь? – произносит Сорокин.

– А то!

Я деликатно смотрю в телевизор. А сердце цепляется за разговор! Они так близки, папа с дочкой. Кажется, со мной она не так откровенна, как с Женькой. Значит ли это, что Катька предпочтёт его общество после развода? А что, если Катька к нему переедет, и я останусь одна?

Закрываю глаза. Приказываю себе перестать думать об этом сейчас. У меня есть ещё две недели. Две недели, чтобы принять непростое решение. Всего лишь две недели, чтобы подумать, как жить без него.