Текст книги "Яйца всмятку (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Глава 20

Валера

Мы с Лилей прожили долго. В самом начале, мне кажется, даже любили друг друга! Как могут любить два одиночества.

Первая дочь, от другого, моя падчерица, сейчас уже – москвичка. Замужем и счастлива в браке, надеюсь. Мы с ней в хороших, тёплых отношениях.

После рождения второй, нашей общей с ней дочери, Лиля стала меня ревновать. Жутко! А главное, безосновательно. Ревновать гинеколога к пациенткам, всё равно, что мента… Не знаю, к кому? К потерпевшим, или хуже того, к трупакам.

Когда полицейский, к примеру, следователь, уходит ночью на задание. Жена должна понимать, что его вызывают. Что он идёт не к любовнице, а по долгу службы. У меня тоже долг! Только врачебный. И я лечу, а не «ищу, где получше».

На самом деле везде одинаково. Нет, конечно, все вульвы разные! Это как отпечатки пальцев, наверное? Только у женщин. Нет двух одинаковых вульв! Но об этом я предпочитаю размышлять про себя. А вслух говорю, что для меня это в первую очередь – орган, который требует лечения.

Но Лиля не верила, ни единому слову. Сперва она подозревала, что я изменяю ей с пациентками, потом перешла на медсестёр. А однажды пришла ко мне на работу и буквально набросилась на медсестру, которая трудилась в паре со мной. Якобы я здесь её «оприходовал», как она соизволила выразиться! Но даже это не стало последней каплей.

Моему терпению пришёл конец, когда наша пятнадцатилетняя дочка Агата, сказала:

– Когда вы уже разведётесь? – став невольным свидетелем очередной нашей ссоры.

И тогда я решил, что нет смысла жить вместе! Если даже Агата, ради которой я, собственно, жил в последние годы с женой, говорит, что пора разводиться. Мы расстались болезненно! Очень. И я до сих пор получаю от неё гневные письма и упрёки.

Как-то раз она приходила ко мне на квартиру. Где я теперь живу не один. А с котом. Но она искала там не кота, а любовницу! Не найдя, успокоилась. Села. Расплакалась. Предлагала сойтись и просила прощения. Говорила, что с ревностью покончено. Но теперь уже моя вера в неё пошатнулась.

Три с лишним месяца прошло с тех пор. А кажется, три с лишним года. Я привык быть один. Но в последнее время тоскую. Не по ней, а вообще! Мой приятель, коллега, Денис, говорит:

– Найди себе женщину.

Как будто это так просто. Захотел и нашёл! Служебных романов я избегаю. Пациенток вообще не рассматриваю в этом плане. В общем, всё, что творится со мной на работе – это работа. А кроме работы у меня ничего. Только кот. Его зовут Стёпа. Степан. Он жирный и много ест. Впрочем, я тоже! Мы с ним в чём-то похожи. Это я его подобрал, откормил. И теперь он мне благодарен за это…

В дверь стучат. На сегодня это – последняя моя пациентка. Смотрю на карточку. Ольга Сорокина. Это не та ли, которая с вшами?

Листаю бегло. Ну, точно! Она. Очень милая барышня. Я даже слегка удивился, когда прочитал. Но… Всякое в жизни бывает. Уж мне ли не знать? Я такого насмотрелся за годы работы врачом. Уж лучше не перечислять.

Бросаю:

– Войдите! – а сам заполняю журнал.

В кабинет, вместе с ней врывается запах. Приятный, с горчинкой и свежестью.

– Простите, я опоздала! – запыхавшись, произносит она.

Я поднимаю глаза от журнала. И замираю… Передо мной стоит женщина. Очень красивая женщина. Я и в тот раз заметил её красоту. Такую неброскую, скромную, женскую прелесть. Но сейчас… Даже не знаю! Наверное, она шла на свидание, но случайно попала ко мне?

Платье облегает фигуру. И сейчас видно тонкую талию, бёдра и грудь. Волосы вьются, а ноги… Какие ровные ноги! Давненько не видел таких ровных ног.

Я, откашлявшись, отвожу глаза. Бабич! Прекращай пялиться. Это всего лишь твоя пациентка. На сегодня последняя. Чем быстрее закончишь, тем быстрее окажешься дома, с котом. Степан уже ждёт! Наверняка, голодный…

– Присаживайтесь, – указываю на стул.

Она садится, кладёт сумочку на колени.

– Простите, я опоздала, – повторяет и протягивает мне документы. УЗИ.

Да, точно! Я просил её сделать. Так, и что тут у нас?

– Угу, – изрекаю, – Всё как я и думал. Правый яичник шалит. Признаки воспаления. Будем наблюдать!

Отложив документ вместе с карточкой в сторонку, я киваю на кресло:

– Прошу вас!

Она чуть смущается. Но встаёт и покорно следует за ширму. Пока она там, я сижу и задумчиво хмурюсь. То ли запах духов меня так расслабил. То ли просто устал…

«Ольга Сорокина», – читаю на карточке дату рождения. Вспоминаю её мимолётное:

– Муж заразил! – в прошлый раз.

Запомнил, надо же! И то, как смущалась, запомнил. Муж, объелся груш! Навряд ли он этих вшей подхватил случайным образом. А впрочем, какое мне дело до этого?

Я поднимаюсь, дав ей достаточно времени, чтобы раздеться.

Интересуюсь:

– Готовы?

За ширмой что-то происходит… Суета, нервные вздохи.

– У вас всё в порядке? – встаю в двух шагах.

– Я… Я… Не совсем! – голос, полный отчаяния, вынуждает меня сделать шаг.

Вижу её, полуголую. Платье лежит на кушетке. А вместо него, а точнее, под ним обнаружилось нечто такое…

– Э…, – выдавливаю из себя, – Достаточно было раздеться ниже пояса.

Сам думаю: «Это купальник? Или… Но слишком уж он кружевной для купальника. И слишком… соблазнительный».

– Ой! – вскрикнув, она хватает с кушетки снятое платье и прижимает к груди.

Я спешу отвернуться:

– Простите.

– Я знаю! – говорит с дрожью в голосе, – Я просто… Я не могу расстегнуть…

– Что…, – пытаюсь понять, – Что расстегнуть? Если речь о бюстгальтере, вовсе не стоит…

– Да нет же! – она чуть не плачет, – Вот… это. Его!

Теперь уже у меня не остаётся выбора, кроме как повернуться и попытаться понять, о чём речь.

Она уже надела платье обратно. Приподняв край, демонстрирует мне свои трусики.

– Это к-комбидрес, – говорит, – Он имеет застёжку внизу! Я думала, так даже удобнее будет. Ну, я расстегну его, сяду, и не придётся снимать ничего. Ну, кроме колготок… А он застрял! Не расстёгивается.

Пальчики её ныряют между ног. Она нагибается, чтобы увидеть:

– Никак!

– Э… Ну, что ж! Позвольте, я сам? – предлагаю я помощь, – Садитесь. Сейчас посмотрим, что там у вас.

Она робко стелет простынку. Садится на кресло. Разводит ноги в стороны. Замечаю, на ней каблуки. Ну, точно на свидание шла! В таком-то наряде.

– Н-да, действительно, здесь есть крючки, – говорю, приглядевшись. Таких я ещё не видал!

– Вот только они не расстёгиваются, – сетует барышня.

– Ничего, мы сейчас расстегнём, – обнадёживаю её.

– Только прошу, не порвите! – привстаёт она, – Это очень… очень дорогое бельё, – добавляет, краснея.

– Хорошо, уверяю вас, я буду очень осторожен, – потираю ладони друг о друга.

Бёдра, почти лишённые загара, молочные, я бы сказал, напряжённо застыли с обеих сторон от меня. Тонкая ткань белья отделяет от взора промежность. Гладко выбритую, как у девочки. В прошлый раз я заметил её нежный цвет. Обычно, у женщин, рожавших по нескольку раз, цвет половых губ меняется на более тёмный. Но только не у неё…

«Так, соберись», – говорю я себе. Приноровившись, пытаюсь понять, как избавить её от белья. Но, стоит коснуться сквозь ткань, как она нервно дёргается. Но продолжает покорно лежать. Даже сквозь ткань ощущаю тепло её плоти. Что-то не так! Только, что?

«Вот же чёрт!», – понимаю с большим опозданием. Ведь я без перчаток. Забыл их надеть! Поздно. Теперь уже поздно метаться. Это будет выглядеть, по меньшей мере, странно. Стоит сперва расстегнуть эти чёртовы крючки, а затем уже облачаться в спасительный латекс. Именно он отделяет меня от искомого тела обычно. А сейчас только ткань. Всего лишь тонкая ткань.

– Ну, что там? – начинает она нетерпеливо ёрзать на кресле.

– Лежите спокойно! – говорю ей достаточно резко.

Она тут же опять замирает, покорно давая себя изучать. И эта власть над ней почему-то так будоражит воображение…

«Бабич, возьми себя в руки!», – произношу своему подсознанию. Но подсознание не реагирует. Оно зацепилось за ткань и ведёт по ней взглядом. Туда, где тонкое кружево мнётся в ложбинке тугих ягодиц…

«Поддеть и расстегнуть. Всего лишь два действия», – думаю я напряжённо. Подцепив пальцем ткань на лобке, я веду им вдоль шва. Погружаюсь чуть глубже. Захватив край белья, проникаю ладонью… И вдруг! Как ошпаренный, дёргаю ткань на себя.

Вот зачем, мне нужны были эти чёртовы перчатки! В них я бы не чувствовал близости тела. Её притаившихся нежных глубин. Этих складочек, что ненавязчиво трутся о кожу. Мою кожу, стоит заметить! Которая в данный момент уязвима, как никогда…

Поднимаю глаза на неё. Вижу, свои она зажмурила так, будто я собираюсь причинить ей боль.

«Расстегни, наконец», – даю команду рукам. Но они не слушаются! И жар, исходящий от нежной промежности, как пламя огня, согревает меня. Я делаю над собой неимоверное усилие, чтобы, наконец, завершить марафон. Осторожно расцепляю крючки на белье. И даю взору вдоволь насытиться. Да, чёрт возьми! Этот розовый цвет, словно спелое яблоко. Так и тянет прижаться губами…

«Бабич, найди себе бабу!», – ругаю себя, на чём свет. Пожалуй, мой цугундер затянулся. Пора бы действительно, уже найти хоть кого-нибудь. Просто для секса! Чтобы снять этот мышечный спазм.

На костяшках левой руки осталась её влага. Неужели… ей тоже понравилось? Вряд ли! Судя по лицу и закушенной нижней губе, она стойко терпит мои прикосновения. Что ж, ускоримся!

Я надеваю перчатки. Провожу осмотр.

– Почему задержались с УЗИ? – интересуюсь.

– Да так, – отвечает, – Сначала болела, потом… По семейным обстоятельствам.

– Ясно, – стараюсь быть безразличным, – Анализы в норме. Но воспалительный процесс стоит пролечить.

– А… этих, как их… Ну… не видно? – поднимает она голову.

«Животных», – смеюсь про себя.

– Вшей? Нет, не вижу. Вы закончили курс препаратов от педикулёза?

– Да, всё делала. Мылась и мазалась. Вот даже бреюсь теперь. Вдруг они возвратятся.

Я не хочу её расстраивать и говорить о том, что бритьё не панацея. Что фтириус обитает в волосяной луковице. Но очень надеюсь, что на этом её страдания завершатся.

– Всё чисто, – смотрю на её гладко выбритый лобок. Теперь я в перчатках и могу трогать смело. Сквозь латекс ничего не чувствую.

– Хорошо, – отвечает она.

Я завершаю осмотр, уже отбросив все прочие мысли:

– Прошу, одевайтесь.

– А вы не могли бы…, – кусает губу.

– Застегнуть?

Вместо ответа кивает.

Я с лёгкостью, в этот раз проще, провожу процедуру. Вот женщины! Сами проблему придумают, сами не могут решить.

– Спасибо, – она встаёт, одёргивает платье. За ширмой надевает колготки. Садится на стул.

– Давайте мы с вами не будем затягивать, чтобы не доводить до хирургического вмешательства.

Она бледнеет. Переборщил?

– Я выпишу вам препараты. Понаблюдаем. Если очаг воспаления будет уменьшаться, значит, мы на верном пути.

– Как скажете, доктор, – сглотнув, кивает она.

Я откашливаюсь. Что-то горло першит! Не простыл ли?

«Как скажете, доктор», – звучит в голове её фраза. Хм! Как звучит…

– Так, ну вот, – кладу перед ней рецепт, – Через пять дней ко мне на приём. И не позднее! Понятно?

«Ну же», – думаю я, – «Скажи ещё что-нибудь в этом роде. «Как скажете, доктор! Я сделаю всё, что вы скажете, доктор». В этот раз она просто кивает.

Невольно увидев её правую руку, замечаю кольцо. Обручальное. Да! Это факт. Подобные женщины редко бывают одни. Наверняка, она милая, добрая? И хозяйственная к тому же. Не пилит своего благоверного. И не устраивает ему ежевечерние разборы полётов. Вот же кому-то повезло…

– Всего доброго, Ольга… Викторовна! – прощаюсь, стараясь теперь на неё не смотреть.

Она поднимается:

– Спасибо, Валерий Егорович! До свидания.

«Ольга», – думаю я, – «Прямо как княгиня из учебника истории». Легко могу представить её в подобном образе.

Когда дверь закрывается, я кладу ручку на стол. Обычно в конце дня я тщательно мою руки, обрабатываю их антисептиком, прежде, чем покинуть свой кабинет. Это как правило! Но бывают же исключения? К примеру, сегодня. Когда её запах до сих пор у меня на ладони. И мне так охота его сохранить.

Глава 21

Женя

Катьку словил у школы. Избегает меня! Оно и понятно. Женская солидарность, ничего не попишешь.

Глаза закатила, увидев. И сделала такое снисходительное лицо. А я – умоляющее. Только когда увидел её, понял, как сильно скучал. Нет, я и до этого знал! Листал её фотки. Но вот когда увидел вживую, то просто нож в сердце. Захотелось обнять при всех, расцеловать в румяные щёки. И пускай отбивается! Ей же при девках своих неудобно обжиматься с отцом…

– Приветик, зайчиш! – говорю.

Катька бросается с натянутой улыбкой:

– Привет, па!

– Побазарим? – предлагаю я и киваю на лавочку, – Или, может, в кафеху? Мороженка, капучина твоя? Всё, как ты любишь.

– Подлизываешься? – щурит глаза.

Я ворошу волосню на затылке:

– Есть такое дело.

– Давай лучше тут? По бырому. А то мне уроки ещё делать! – деловито бросает.

– Когда это ты за учёбу парилась? – говорю на её языке.

Катька хмыкает. Что означает: «Па, не перебарщивай!».

– У меня скоро контрольная по алгебре. А ещё по истории даты учить, – ставит портфель на скамью. Опускается рядом.

Я достаю сигарету. Стою в стороне. Присесть не решаюсь. Смотрю на неё сверху вниз. Красавица выросла! Принарядилась, ты погляди? Боты новые, куртка.

– Мать что ль купила? – киваю на обувь, – За какие такие заслуги?

– За то, что отец от нас ушёл, и чтобы я не расстраивалась, – говорит она с вызовом и поднимает глаза на меня.

Меня аж в жар бросает. Остра на язык, ничего не попишешь!

Выдыхаю весь воздух:

– Катюх…

– Ой, па! Не надо! – бросает по-женски. Совсем, как Ольга, – Не ври! Я ж не маленькая, да? Я всё понимаю. Ну, влюбился ты типа, ну с кем не бывает? Типа у вас с мамой уже не любовь, а так…

– Не! – прерываю её откровения, – У нас с твоей матерью кризис просто. Такое бывает со всеми! Это временно. Это пройдёт.

– Да? – щурится Катька, – А вот она говорит, что подаёт на развод.

Я усмехаюсь, тяну в себя дым:

– Да она просто злится, твоя мать. Оно и понятно!

Катька молчит. Смотрит в сторону.

– Зайчиш, – приседаю на корточки возле неё, – А ты на меня сильно злишься?

– Неа, – бросает, – Я злюсь на себя! Злюсь, что не сказала ей тогда ещё, в марте. Ведь ты же мне клялся, что бросишь её?!

Последние слова она буквально кричит мне в лицо. Ошарашенный, я продолжаю сидеть. Фильтр в руке задымился. Тушу его пальцами, жмурюсь:

– Катюх, я же бросил! Я бросил, уже…

– Да ты что? – отвечает она, – Поклянись!

– Ч-то? – недоумённо хмурю я брови.

– Поклянись, – повторяет она, – Моей жизнью!

Я встаю в полный рост:

– Кать! Ты поаккуратнее со словами, ладно?

– А что здесь такого? – встаёт она рядом со мной, – Если ты правда её бросил, то что здесь такого? Или думаешь, я умру прямо сейчас, если ты поклянёшься?

– Катюш, перестань, – морщусь я словно от боли. Ведь знаю, что не смогу! Подловила.

– Потому, что ты не бросил её! А я из-за тебя тоже предательница. И я никогда себе этого не прощу. И тебе не прощу, понял? – шмыгает носом Катюха.

И, до тех пор, пока я успеваю опомниться, хватает портфель. И сбегает…

– Кать! Катя! – кричу ей вслед.

Знаю, что если побегу следом за ней, то она не дастся в руки. Как маленький дикий зверёк. Ощетинится и не дастся.

Вместо этого я опускаюсь на лавку. И выхода нет. Нужно действовать! Анжелкина смена сегодня вечером. Наверное, спит? Я решаю не звонить, а поехать к ней прямо сейчас. Просто взять и поехать. Благо, машина под боком.

Когда веду, слышу, что-то клокочет внутри моей пташечки. Да, никак не решусь поменять её. Ведь для этого нужно продать, а затем взять с доплатой. Не могу с ней расстаться! Ведь, если её «причесать, нарядить и помыть», то будет совсем как новая. Вот бы ещё к мастеру заехать, старые болячки подлечить…

– Ничего, моя милая, скоро я тобой займусь вплотную. Вот свои дела порешаю и сразу займусь, – глажу руль.

У Анжелки паркуюсь возле подъезда. Поднимаюсь наверх. И стучу. Дверь открывают не сразу. На пороге Михон. В штанах, которые вот-вот сползут с его тощей задницы. Он отслужил, повзрослел и вернулся серьёзным. Помню, Анжелка тряслась за него и писала, чуть ли не каждый день.

– Привет, мать дома? – произношу обречённо.

Он пожимает плечом:

– Неа, свинтила куда-то!

– Да? – досадливо хмурюсь я, – Далеко?

– Да к соседке, на чай. Щас наболтается и вернётся, – зевает Михон, – Проходите, дядь Жень!

Я мнусь на пороге. Его присутствие здесь нежелательно. Сейчас я скажу Анжелке, что мы расстаёмся, она начнёт плакать, кричать. Зачем Мишке слышать такое? Но и сказать, что я был, но не остался её подождать, не могу. Это вызовет подозрения. И Анжелка заранее почует неладно! Лучше войти. Что я и делаю.

– Чё сонный? Дрыхнешь что ли, средь бела дня? – интересуюсь у Мишки.

Как для парня, он симпатичный. Андрюхе моему, уступает, конечно. Но тож ничё!

– Да я полночи не спал, – говорит.

– Да? А чем занимался? – интересуюсь я. Наверное, девушка есть! Чем же ещё занимаются в этом возрасте.

– Работал, – удивляет Мишка.

Я сажусь на диван:

– Да ты чё? И кем же?

Он опять подавляет зевок:

– Да мы с парнями там темку одну развиваем.

– Интересная темка? – поднимаю я брови.

– Да так, – хмыкает он, – Непонятно пока.

На стене висит фото Анжелки с сыном. Ему на фотографии годика два. Анжелка ещё совсем юная, не обесцвеченная. Даже макияжа почти нет. Интересно, если бы я её встретил тогда, мог бы влюбиться в такую?

Мишка встаёт.

– Дядь Жень, вы есть будете? А то мать там борща наварила, – кивает он в сторону кухни.

– Можно, – хлопаю себя по коленям и в предвкушении иду за ним следом, на кухню.

Там в режиме самообслуживания наливаем себе каждый сам. Мишка кромсает хлеб как попало. Садится, согнув одну ногу и принимается есть.

– М-м-м, знатный борщец! – говорю.

Всё, что умеет готовить Анжелка – это борщи. Говорит, научилась от бабушки. Всё остальное – котлеты, жаркое, у неё так себе. Хотя, я привык к Ольгиной стряпне. Но вот яйца Анжелка варить не умеет! Яйца должны быть всмятку…

– Да я помою потом, пусть стоит, – бросает Михон, когда мы почти в унисон доедаем.

– Ну, ты, хоть это… замочи его, что ли? – киваю я на тарелки.

Курить выхожу на балкон. Квартирка у них итак тесная. Мишка тоже выходит.

– Дядь Жень, сигареткой угостите? – клянчит он.

– Бери, – я киваю на пачку.

Мы недолго стоим, каждый курит в окошко. Мишка накинул толстовку. Прислонился к стене и ссутулился.

– Я это… Хотел сказать кое-что вам.

Я перевожу взгляд с дерева возле подъезда, уже почти облетевшего, на него. Наверное, скажет про мать? Никогда не знал, как он реально относится к нашему с матерью роману. Знает, что я – «приходящий»! Но разговоров на эту тему не заводил. Я так понял, у них с матерью такой семейный устой. Она не лезет в его жизнь, он не лезет в её. Пока обе этих жизни не перехлестнутся друг с другом.

– Я Катьку люблю, – произносит парнишка.

Я задумчиво хмурюсь. Как будто имя это слышу впервые.

– Какую Катьку? – интересуюсь я.

– Вашу, – бросает он коротко и гасит окурок в стакане с водой.

Большой рыжий кот шествует по тротуару. Из всех стоящих возле подъезда машин, он выбирает мою. Величаво взобравшись на мой серый капот, очищает пространство, ложится. Сигнализация опять не срабатывает! Очевидно, села батарейка в ключах.

Я дышу тяжело и надсадно… В голове проясняется… Что?!

– Я готов подождать. Три года – эт недолго. Я уже всё продумал, дядь Жень! Работу найду, квартиру снимем и будем жить вместе…

Катюхин маленький розовый брелок мелькает перед глазами.

«Зайчонок», – рассеянно думаю я. Мой зайчонок! А он… Он тебя…

Сигнализация срабатывает не вовремя. Рыжий кот, озадачившись, спрыгивает на землю. А я потираю кулак, которым только что приложился к пацанской скуле. Мишка стонет, прижимает ладонь к левому глазу. Я выхожу из квартиры в момент, когда снаружи замок открывает Анжелка.

– Ой, Жень? – застывает она, удивлённая.

– Яблоко от яблони, – рычу на неё.

– Ты куда? – кричит мне в спину Анжелка.

Но мне всё равно. Я забыл, зачем приходил. Я забыл обо всём! Только розовый зайчик на маленьком круглом брелке, целиком занимает сейчас мои мысли.

От автора

Глава сегодня небольшая, но острая. О том, как это вышло, что Миша и Катя познакомились, расскажу позднее. А пока пускай Женя переварит эту информацию. Косвенно он виноват в том, что это случилось. И что будет делать, как думаете?

Глава 22

Гена

Отца не стало, когда мне было двенадцать лет. Мать лезла из кожи вон, чтобы я ни в чём не нуждался. Ещё не зная, к чему тяготеет её единственный сын, она учила меня всему. Музыке, рисованию, лепке. Пыталась отдать в спорт, но я был уж слишком неспортивный. Потому в детстве всегда огребал от ровесников.

Мама была человеком очень доверчивым. И когда я возвращался из школы с фингалом, говоря, что упал, она верила на слово. Ведь её сын не может врать! А я часто врал. О том, что не курил, а просто стоял рядом с теми, кто курит. О том, что вместо воды случайно выпил спиртное, не зная об этом. То есть был жестоко обманут и в стельку пьян. О том, что девочка, которую я провожал, мне всего лишь подруга.

Я как мог, берёг мамину психику, жалел её. Но не сумел уберечь от того врага, который притаился внутри. Болезнь начала прогрессировать резко! Однажды, придя домой, я нашёл маму в ванной. Она резала овощи в раковину и ругалась, что газ отключили. Потом как-то раз я увидел, что она отрезает шторы на кухне, мотивируя тем, что «платье слишком длинное и его нужно укоротить». Потом она не узнала меня. И выгоняла из дома.

Поначалу с нами жила её тётка. Но потом она, по причине старости, уже не могла приглядывать за мамой. Я вырос, окончил школу и поступил в институт. Свою тягу к химии обнаружил ещё в старших классах. Я просто очень хотел изобрести такое лекарство, которое вылечит маму. Но, по словам доктора, излечить болезнь полностью было нельзя.

Иногда у неё наступали периоды просветления и они длились достаточно долго. Тогда я мог не боясь оставлять её дома одну. И мы жили душа в душу, как раньше. А потом она снова впадала в беспамятство! Отгораживалась от меня этой тенью, как будто находилась в замкнутом пространстве собственных домыслов. А я ощущал себя лишним, чужим.

Нам платили пособие по утрате кормильца до восемнадцати лет. Потом стали платить пособие по инвалидности для мамы. Я начал работать рано. Писал курсовые и дипломные. Так было проще брать работу на дом. Платили щедро! Особенно, кандидаты наук, для которых писал диссертации. Обидно, что свою я так и не защитил. О моих «махинациях» стало известно в деканате. Меня тогда чуть не исключили из ВУЗа. «Семейная ситуация» помогла. Так что последние два курса оканчивал уже заочно. И параллельно работал.

С личной жизнью всегда было туго. Я знакомился с девушками. Общался с ними. Но, как только доходило до интима, и ситуация требовала уединения, приходилось искать, где это сделать. У неё? Не всегда получалось. Снимать квартиру для этого, не было средств. А вести девушку к себе не решался. Даже просто на чай пригласить, было трудной задачей, со множеством неизвестных.

Неизвестно, во-первых, в каком мать будет настроении. Во-вторых, как к этому отнесётся девушка. Иногда мама была благосклонна. Потчевала гостей чаем, развлекала беседой, и даже показывала мои детские фото. Но иногда заговаривалась, терялась, путала имена. Называла меня чужим именем.

Для меня это была нормальная ситуация. Нормальным было снимать газовый вентиль, уходя из дома. Перекрывать воду везде. Колющие и режущие всегда были спрятаны далеко. Окна закрыты намертво. Но вот для девушек... Они делали испуганные глаза, извинялись. Сочувствовали мне, что было ещё во много раз хуже! Уходили и чаще всего не возвращались назад. Кому нужны чужие проблемы?

Половину зарплаты я отдавал сиделке. Одной из сиделок стала Марина. Красивая и довольно молодая. Какая-то светлая, что ли! От присутствия рядом Марины, душа успокаивалась. И мне казалось, что ещё не всё потеряно.

Помню, как мы пили чай на кухне вечером. Как я поцеловал её, горячо прижал к своему истосковавшемуся по женской близости телу. Помню, как она прошептала:

– Я не могу.

– Почему? Я не нравлюсь тебе? – уточнил.

Марина потупила глаза:

– Не в этом дело. Просто это нельзя допускать. Ведь я на работе, а твоя мать – пациент. Меня обвинят в нарушении правил.

– Ну, тогда я возьму другую сиделку, – решительно выдал я.

И сделал бы именно так. Вот только маме Марина очень нравилась! С ней мама вела себя очень корректно. В отличие от других сиделок, которым могла нагрубить и отказаться принимать лекарства лишь потому, что подозревала в том, что они хотят отравить её.

Так Марина осталась в сиделках, а я терпеливо ждал и любовался ею. И было в этом что-то такое... Даже не знаю! Какая-то скрытая тайна. В этой невозможности коснуться её, и владеть ею. В ожидании большего и довольствии малым.

Я наблюдал, как она ухаживает за мамой. Как ходит по квартире, по-хозяйски открывает ящички. И фантазировал, что Марина – не сиделка, а просто жена. Моя жена! Настоящая. И вот сейчас мы пойдём с ней в нашу общую спальню, ляжем вдвоём на кровать, я её обниму, и...

Однажды Марина сказала, что уходит. Я, дурак, решил, что у неё тоже кончилось терпение. И что она предпочла лишиться работы в пользу наших с ней отношений. Оказалось, Марина беременна.

– Извини, Ген. Так вышло, – пожала плечами.

– А отец в курсе? Я имею ввиду, отец ребёнка, – нахмурился я.

– Да, конечно. Мы уже подали заявление в ЗАГС, – улыбнулась Марина. И ушла из моей обездоленной жизни.

Сам я разрешал себе только мечтать о большем. О семье, о детях. Услышанное мною однажды откровение одного доктора, в интернете... А я слушал много и разных! Навеки засело в мозгу. Он сказал, что недуг этот врождённый. Он живёт в человеке, а пробуждается тогда, когда ему вздумается. Мало того, он – наследственный. И природа его не изучена до конца. Как и множество разных болезней психики, он навсегда останется за пределами научных доктрин.

С этих пор я запретил себе думать о продолжении рода. Я не хотел стать палачом собственному ребёнку! В то же время боялся, что сам заболею, а за мной будет некому ухаживать на склоне лет. Я, как помешанный, проходил всевозможные тесты, помогавшие выявить отклонения разного рода. А потом обратился к врачу. Тому, который лечил мою маму. Тому, который не смог её вылечить.

– Значение самовнушения просто огромно, – истолковал моё состояние врач, – Ваша мать ушла в этот замкнутый мир добровольно. Вы в силах остаться здесь, или последовать её примеру.

Я твёрдо решил остаться! И принял «правила игры», продиктованные маминым недугом. Поначалу опасливо, а затем всё более уверенно, я притворялся тем, кого она хочет видеть сегодня. Чаще всего она видела во мне отца. Моего отца. На которого я с возрастом стал похож, словно капля воды.

– Коленька, – говорила она, стоило мне войти в её комнату.

И я поддакивал, брал её руку, целовал исхудавшие пальцы. Я никому не рассказывал о маме. Не знаю, почему? Не хочу признаваться в том, что мне стыдно. Я предпочитаю думать, что тем самым оберегаю наш хрупкий покой.

Сиделка теперь регулярная. Благо, что я могу позволить себе эту малость. Куда мне расходовать деньги? Женщины нет, увлечений тоже. Я живу работой. И возвращаюсь домой лишь под вечер. Чтобы услышать знакомое:

– Коленька? Это ты? – вопрошает она.

Я прохожу, приседаю к ногам. Мама сидит на кресле и гладит подушку. Я купил меховую. Ей нравится. Она считает, что это – наш кот, Барсик! Был у нас когда-то давно. Когда я был ещё маленьким. И когда папа был жив...

– Да, милая, – беру её руку в свою и целую.

– Коленька, ты голодный? Я разогрею тебе. Я приготовила твой любимый бефстроганов, – произносит она. И смотрит, склонив голову на бок.

Мама осталась такой же. Только морщинок прибавилось. Наверное, отец, будь он жив, любил бы её точно также, как в юности.

– Не беспокойся, я сам, – говорю, – Отдыхай!

– Коленька! А где Гена? – волнуется мама, прижимая подушку к груди, – Он покушал? Я не помню, кормила его, или нет.

– Ну, конечно, покушал, – киваю в дверях, – Он уже спит.

– Спит? – удивлённо вздыхает и на лице отражается непонимание, – Но ведь... Он только вернулся из школы? А как же уроки? Он сделал уроки?

– Ну, естественно, Нюточка! Он у нас молодец, – заверяю её. Отец называл её именно так – Нюта.

На кухне ко мне подходит сиделка, Варвара Михайловна. Она и сама годится мне в матери. Так значительно проще, чем с молодыми. Ведь я не железный! И потребности тела приходится утолять самостоятельно.

– Ну, я пойду, Геночка? – улыбается она.

– Конечно, Варвара Михайловна, идите, – киваю.

Наблюдая за тем, как она обувается, я вспоминаю сегодняшний день. Странный день. Я нашёл Олю плачущей! В последнее время она так изменилась. В лучшую сторону, конечно! Стала одеваться как-то ярко, стильно, по-особенному. Причёску поменяла, и вся стала такая далёкая, ещё более недоступная, чем прежде. Я думал, это признак того, что у неё всё в порядке. Я думал, она счастлива. А сегодня зашёл в лаборантскую. Ушёл на обед и вернулся! Бумажник оставил в кармане.

– Оль, а ты чего? Не пойдёшь? – уточнил, увидев её, стоящей возле окна.

– На диете, – ответила хрипло.

– Тебе-то куда на диету? – брякнул я, – В смысле... Тебе вообще ни к чему!

Рядом с ней я теряюсь. Всегда ощущаю себя полным идиотом! Не могу подобрать нужных слов. В мысленных диалогах с ней, я весьма харизматичен и очень умён. А как доходит до дела, то несу всякую дичь несусветную.

Оля вздохнула:

– Да, мне уже ничего не поможет, – усмехнулась она. И сквозь вздох я услышал тревожные нотки.

Захотелось подойти к ней и обнять за плечи. За хрупкие, нежные плечи.

– Что-то случилось? – спросил, – У тебя.

– У меня, – пожала она этими плечами, одетыми в ткань цвета сливы, – Ничего.

– Но..., – я пытался как мог, – Ты чем-то расстроена?

Но Ольга, как и всегда, воздвигла стену между мной и собой. И отбросила подальше очередной репликой:

– Ой, Ген! Ну что ты пристал, в самом деле? Просто нет настроения. Осень, – кивнула она за стекло.

На улице действительно была глубокая осень. Ноябрь уже обозначил приближение холодов и неумолимую зиму. На смену бабьему лету и золотому убранству пришли затяжные дожди. Но я почему-то чувствовал, что вовсе не это было причиной её плохого настроения.

«Я знаю, что поднимет его», – подумал резонно. Купил язычок. И не один, а целых три! Как раз до конца рабочего дня хватит.

Но Оля отвергла мой дар:

– Ген, я же сказала, что на диете! – раздражённо покосилась на выпечку.

Пришлось съесть самому. Весь оставшийся день я гадал, что на душе у этой женщины. И почему это меня так волнует? Её душа. Она как море. Такая же безграничная. Безмятежная снаружи, а внутри неё бушует незримая жизнь. И как же охота нырнуть с аквалангом! И погрузиться на самое дно. И узнать её тайны...