Текст книги "Яйца всмятку (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Глава 45

Валера

Этот день начинался, как самый обычный. Я принимал пациентов, планировал вечером встретиться с Олей. Для этого даже придумал очередную отговорку для Поли, сославшись на дочь.

А потом, после обеда… звонок.

– Агата в больнице! – только и смогла сказать Лиля.

Больше я ничего от неё не добился. Она плакала, была не в себе. Я отпросился. Помчался туда.

Наша дочка – аллергик. Есть много того, на что у неё аллергия. Но самая сильная – на арахис! Даже крошка которого, добавленная в еду, может спровоцировать отёк. Дважды в жизни у неё был отёк Квинке. Один раз она чуть не умерла! Из-за чего Лиля винила себя, на чём свет стоит.

Но в те времена Агата была ещё мелкая. Могла стащить со стола что-нибудь. Она не знала, что ей нельзя. Просто видела, что другие дети едят и обижалась. Думала, мы запрещаем, потому, что не любим её! А потом она выросла и стала сама следить за своим рационом. Лиля составила ей полный список продуктов. Агата у нас очень самостоятельная девочка, и мы как-то привыкли к этому и расслабились. Получается, зря…

В больнице я выяснил у врача, что она съела арахисовый батончик. Просто взяла и съела его! Это стало для меня настоящим шоком. Моя дочь не могла… Но тем не менее, она это сделала! И даже оставила упаковку от искомого батончика лежать рядом с рюкзаком на подоконнике. Где её и нашли одноклассники. Уже в таком состоянии, из-за которого скорая мчалась, семафоря огнями, боясь не успеть.

Сейчас она в реанимации. Я – врач. Так что мне разрешили быть там. Рядом с ней. Я стоял за дверьми. А Лиля сидела на стульчике возле дверей и качалась, обнимая себя руками за плечи.

Теперь угроза уже миновала. Нашу дочь скоро переведут в обычную палату. Но сейчас она пока без сознания. Я, кажется, тоже…

Не могу взять в толк, почему? Почему она так поступила? Для неё – съесть арахисовый батончик, равносильно тому, что покончить с собой. Вот так просто! Другим приходится резать вены, падать с крыши, закидываться энной долей снотворного. А ей – просто съесть то, чего есть нельзя. Неразделённое чувство? Или бунт против общества? Возможно, её гнобили в классе, а она не делилась этим с нами?

Догадки мечутся в голове, как снежинки. Я стою возле окна, за которым сейчас идёт снег. Агатка так любит снег! Но сейчас моя дочка не видит его. И мне остаётся надеяться, что скоро её глазки откроются, и она снова сможет смотреть…

Который час? Вспоминаю про Ольгу. Чёрт! Чуть не забыл. У нас же сегодня свидание. Уже вечер. Пять часов. Нужно бы ей позвонить?

Набираю.

Ольга снимает трубку, её голос даже так, дистанционно, действует на меня успокаивающе. Кажется, что всё хорошо и это всё… И больница! И Лиля, рыдающая в носовой платок, как будто дочка уже умерла. И Агата, личико которой так сильно распухло, что её не узнать… Всё это мне померещилось! Вот сейчас я открою глаза, и всё будет, как раньше.

– Валера? – звучит её голос.

– Да, Оль, это я, – говорю обречённо.

– Валер…, – отвечает она, – Что случилось?

По голосу слышит. Какая же она чуткая женщина, чёрт подери! И как же обидно, что я не могу…

Я вздыхаю, прислоняюсь лбом к холодному стеклу, надеясь, что оно приведёт меня в чувство:

– Оль, сегодня у нас не получится встретиться. Я позвоню, отменю ресторан, – ощущаю, как мой голос становится глуше и ниже.

– Что… случилось? – повторяет она, уже совсем другим тоном.

– Агата в больнице, – бросаю на выдохе.

– Что? – ахает Ольга, – Что с ней? Она жива?

– Да, – отвечаю я с тяжестью в горле, – Уже откачали! У неё был аллергический шок. Она съела батончик с арахисом.

– Господи, – комментирует Ольга, – Зачем?

– Хотел бы я знать, – говорю.

– Может быть, ей подложили его? – выдвигает гипотезу.

– Может быть, – отвечаю устало.

– Валер! Ты держись! Я с тобой, слышишь? Ты можешь звонить мне в любое время дня и ночи, – пытается Оля меня ободрить.

– Спасибо, Оль. Правда. Спасибо, – отвечаю отрывисто.

Она убеждает меня, что ресторан подождёт и всё в порядке. Говорит что-то ещё в том же духе – держаться, крепиться и быть молодцом.

Я так хочу продлить этот разговор. Так бы слушал её и слушал! Но время не ждёт. Нужно проведать, как там Агата. Я уже десять минут тут стою. А она там… Лежит.

Мы прощаемся. Я медленно, нехотя, словно боясь, иду по больничному коридору. Тут мало людей! Мало кого допускают сюда. А у меня тут знакомые. Нас допустили. Нас с Лилей. Ей вкололи успокоительное, по моей просьбе. Она перестала рыдать.

Что рыдать? Ведь Агата была в школе. Она сама съела этот батончик! И никто её не заставлял.

У дверей палаты, где она лежит сейчас, окружённая разными трубками и аппаратами, я встаю как вкопанный. Не могу сделать шаг. Слышу писк из палаты. Дочкин пульс. Господи… Этот звук, словно манна небесная! Если бы он оборвался, то я бы… То я…

– Девочка моя, милый мой котик, – слышу я голос Лили. Усталый, надрывистый, тихий.

И прислоняюсь к стене. Не решаюсь её оборвать своим вторжением.

Она продолжает общение с дочерью. Хотя та не слышит её. А, может быть, слышит? Кто знает.

– Ты прости меня, доченька, – всхлип, – Прости, если сможешь? Я так виновата! Не ты виновата, а я.

Я кусаю губу. Лиля всё время, наделает глупостей, а потом винит себя на чём свет.

– Это я виновата, что папа ушёл! – произносит и плачет.

Я закрываю глаза, и мой слух обостряется…

– Ты забудь о том, что я говорила тебе, слышишь? Я не со зла! Я не всерьёз! Солнышко моё…, – снова всхлип, – Я просто злилась.

«И что же она говорила ей?», – думаю я. И ответ звучит следом…

– То, что ты виновата, это не правда. Я! Слышишь? Только я виновата. И все мои упрёки забудь, слышишь?

Мои зубы скрежещут. Так вот оно что? Она обвиняла нашу дочь в том, что я ушёл от неё? От Лили, не от Агаты. Я от Лили ушёл! А она…

– Не повезло тебе с матерью, котик, – продолжает она, – Вот такая досталась. Не зря говорят, что родителей не выбирают. Я бы и рада другой быть… И папа ушёл потому, что не выдержал больше со мной. Я его понимаю, Агат! И ты пойми. Ну, кто станет жить с твоей матерью? Ты вон, даже не можешь.

Далее следует всхлип. Лиля громко сморкается. Голос её гундосый. Видно, плачет давно…

– А знаешь, что? Ты когда очнёшься, ты езжай жить к отцу, хорошо? Вам вдвоём будет лучше. А я… Я одна поживу. Поделом мне! Сама виновата. Меня, может быть, вообще нужно изолировать от общества? Жаль, у меня аллергии нет! А то бы я тоже…

Она снова плачет. Потом говорит, успокоившись:

– Ты же очнёшься, малыш? Откроешь глазки. Мне больше ничего в этой жизни не нужно. Я клянусь, я смирюсь с тем, что папа ушёл! Я тебе разрешу всё, что хочешь. И пускай он живёт с другой тётенькой…, – снова всхлип, – Ты прости меня, дочь.

Заглянув в дверную щель, я вижу, как Лиля сидит у постели на стульчике. Держит Агаткину руку и смотрит на дочку. Словно боится пропустить тот момент, когда Агата, услышав, откроет глаза.

Я вхожу. Лиля тут же вся подбирается. Вытирает мокрые глаза платочком.

– Ну, что? Как тут? – бросаю.

– Нормально, пищит, – отвечает, имея ввиду аппарат.

Я киваю:

– Есть хочешь?

Она пожимает плечами:

– Не знаю.

– Там, – бросаю взгляд за спину, – Есть лендинговые аппараты.

– Это что? – хмурится Лиля.

– Ну, там всякие снеки, батончики…, – отвечаю, не успев подумать.

Она снова заходится плачем.

– Ну, Лиль! Перестань, – подхожу и беру её за плечи, – Ты так рыдаешь, как будто наша дочь при смерти.

– А что, разве нет? – поднимает глаза.

– Ну, я бы предпочёл думать, что это просто кризис, – формулирую я, глядя на Агатку.

– Умеешь ты утешить, – отвечает Лиля и даже слегка улыбается.

– Ну, так что? Поедим? – уточняю.

Она снова касается дочкиной ручки, безжизненной, хрупкой…

– Ты предлагаешь оставить её?

– Тебе нужно отвлечься, – беру Лилю за руку.

Она противится:

– Нет!

– Ну, хорошо, – соглашаюсь, – Я принесу сюда. Что тебе взять?

Она неотрывно следит за динамикой пульса на мониторе:

– Всё, что угодно, но только не арахисовый батончик.

Я усмехаюсь:

– Я рад, что ты можешь шутить, – и отпускаю её, чтобы выйти.

– Валер, – окликает она, когда я у двери.

Я оборачиваюсь:

– А?

Лиля медлит:

– А я записалась к эндокринологу. Ну, просто так… чтобы ты знал.

Я задумавшись, киваю:

– Молодец. Правильно сделала.

– Решила, – пожимает Лиля плечами, – Пускай проверит. А вдруг у меня и правда, какие-то сбои.

– Да! – тороплюсь поддержать, – Это будет не лишне!

Мы снова молчим. Только дочерин пульс прерывает молчание. И ниточка на мониторе, которая так безусловно связала нас всех.

Вот теперь выхожу. И за дверью опять прислоняюсь к стене. Выдыхаю. Как будто всё это время я не дышал. В голове кружится! И мне приходится какое-то время постоять так, приводя в норму свой собственный пульс.

Слышу за стенкой знакомое пение.

– В чаще леса густой под зеленым листом, Жил трудяга смешной, добрый, маленький гном, – выводит Лиля песенку, которую пела ещё в детстве нашей дочери.

Мне бы уйти за провизией. Но я не могу! Не могу сделать шаг. Так и стою, прижимаясь затылком к стене. И всё слушаю, слушаю…

– Как-то ранней весной за рекой голубой, Он увидел её и утратил покой…, – продолжает она монотонно.

И я невольно вспоминаю ту, прежнюю Лилю. Молодую, желанную, нежную. С малышкой Агатой на руках. Ведь мы же с ней были так счастливы? И куда это делось потом?

– С той поры по земле бродит маленький гном, Ищет счастье своё в шумном мире людском, Он живёт средь людей и вам тоже знаком, Очень грустный, смешной, добрый, маленький гном, – завершает она свою песню.

А я… Ощущаю, что плачу. Вот, дурак! И кого мне в этой ситуации жалко? Гнома, который пожертвовал всем ради бабочки? Или себя, отпустившего жизнь под откос?

Провожу рукой по лицу, закрываю глаза.

– Когда вы уже разведётесь? – слышу я голос Агаты. Ненавидящий, тихий. Как будто этот вопрос уже давно беспокоил её.

О чём мы тогда спорили с её матерью? Я не помню! Каждый день начинался с взаимных претензий. И ими же кончался.

Этот вопрос, по сути, был риторическим. Он не требовал ответа. И я не ответил! Я просто ушёл. На следующий день собрал вещи. Воспринял её зов души как сигнал.

– Ты прости меня, солнце, – шепчу, – Виновата не только твоя бестолковая мать. Виноваты мы оба.

Глава 46

Саша

Зима. Декабрь. Снег идёт. Не успеешь оглянуться, и новый год настанет. Очередной новый год в одиночестве? Чебушев опять будет звать к своему столу, на свои гульбища. Он такой! Где ни появится, тут же обрастает друзьями, знакомыми. Он у нас – харизмат. Я и сам таким был. А сейчас разучился.

Не люблю незнакомых людей, большие компании вызывают отторжение. Когда нужно сидеть и строить из себя кого-то, делать вид, что тебе весело. Притворяться, в общем! Я лучше один посижу. Закажу ресторанной еды. Спиртное мне противопоказано. Посмотрю «Голубой огонёк», или что там транслируют?

Любимая присказка Володьки: «Алкоголь, музон и бабы – вот и всё, что нужно нам». А мне ни того, ни другого, ни третьего! Бабы? От них одна головная боль! Вот взять, для примера, эту его технологиню. Ольгу Викторовну. То ли Мужицкую, то ли Сорокину? Я так и не понял, какая она.

В первый раз она села в мою машину с таким деловым видом. И велела мне ехать! Как будто её ежедневно подвозит к работе авто бизнес-класса. Второй раз мне пришлось говорить с её бывшим. Или он всё-таки муж? Я пока не разобрался! Ну, а третий раз...

Это вообще было нечто! Эта, с виду приличная барышня, так надралась, что блевала почти всю дорогу. Наверное, у них тут, в провинции нравы такие? На людях ты такой весь, из себя деловой и приличный. Но это до первой гулянки! Хотя... Признаться, она не похожа на пьющую.

Помню, как нёс её на пятый этаж. А этот... Как его там? Геннадий, по-моему, коллега её, спотыкаясь бежал вслед за нами. Заботливый, типа? Или у них что-то есть с этой Ольгой?

Хотя... А какое мне, собственно, дело до этого? Пусть все живут, как хотят. А я буду жить так, как мне нравится.

Докурив, пытаюсь попасть окурком в урну. Не удаётся! И он остаётся лежать на снегу. Некрасиво, конечно. Но сделаю вид, что это не я.

К тому же, в этот момент в дверях появляется Чебушев. И в этот раз не один...

Его технологиня семенит по правую руку. Приоткрыв ротик, внимает! Я бы спросил напрямик, есть у него виды на эту женщину, или этот интерес – исключительно деловой? Но, боюсь, что Володька не так расценит моё любопытство. Решит ещё, что мне есть дело до этой Ольги.

Мы пару раз подвозили её после того эпизода. По тому, как она вела себя, я понял, что она ничего не помнит. Ну, и к лучшему! А то бы краснеть начала и стесняться. Ещё бы решила, что я разболтаю начальству. А я не такой.

Она обычно садится на заднее. И они с Чебушевым обсуждают дела. А я помалкиваю. Думаю о своём. А сам иногда смотрю на неё в зеркало заднего вида. И каким-то странным образом она ловит мой взгляд, опускает глаза и тушуется.

Помню, в прошлый раз Володька свернул с деловой стези и принялся излагать прелюбопытнейшую историю своего имени. Всеволод – так назвала его мама. Сокращённо вообще-то – Севка.

– Но один мой друг детства, – выдал он, косясь на меня, – Исковеркал это имя, и теперь я его не люблю.

– Кого? – уточнила технологиня, – Друга?

Чебушев усмехнулся:

– Если бы! Имя!

– Нужно любить своё имя, – сказала она, – Всеволод – это «владеющий всем»!

– О! – оживился Володька и аж подпрыгнул от такой перспективы, – А Саша? Александр? – поглядел на меня.

– С-а-аша, – задумалась Ольга, – По-моему, если я не ошибаюсь, это значит «защитник».

Я поморщился. Да, уж! Защитничек, чёртов!

Володька поддакнул и тут же спросил:

– Ну, а Ольга?

– А... Ольга, – нахмурилась технологиня.

Тут уж я, неожиданно сам для себя, выдал реплику:

– Это означает «светлая», «мудрая».

– Не знал, что вы разбираетесь в именах, Александр! – удивился мой шеф.

В его глазах промелькнуло озорство. И я понял, что подколов не избежать! Снова замкнулся, глянул в зеркало заднего вида. Ольга тоже молчала, кусая губу.

«Светлая», – подумал тогда. Что-то есть в ней такое... Даже не знаю! Наверное, это и называется – внутренний свет.

Помню, как Чебушев, стоило нашей пассажирке покинуть салон, уставился на меня во все глаза:

– И что это было?

– Что было? – я нахмурился.

– Ну, вот только что? – он кивнул на стекло, за которым уже проплывали студёные улицы.

– А что? – повторил равнодушно.

– Слышь, Санёк! Ты давай, не юли? Цапануло тебя? Цапануло? – принялся Севка толкаться.

Во времена детства он был «Сивкой-буркой». Я впервые назвал его так и мне несказанно понравилось! Севка так пыхтел, так раздувал ноздри, становясь ещё больше похожим на Конька-горбунка. Иногда возвращаюсь к этой давней «традиции», когда он уж чересчур достаёт.

– Тебе померещилось, – попытался уйти от темы.

Но Чебушев был не намерен меня отпускать:

– Мудрая, светлая? Это ты где вычитал такое? Погоди! – он подпрыгнул, – Так ты читал? Читал о том, что означает её имя? Ты читал, чёрт возьми! Вот так здрасте!

– Ничего не читал, – огрызнулся в ответ, глядя на дорогу, – Просто вспомнилось. В какой-то передаче услышал и всё.

– А наш Санёк влюбился! А наш Санёк влюбился! – стал пританцовывать Чебушев, и даже сделал радио погромче.

«Как ребёнок, ей Богу!», – подумал я. И произнёс, как заклинание:

– Сивка-Бурка, вещая каурка! Стань передо мной, как лист перед травой!

Даже не глядя на Чебушева, я уже знал, что он насупился и раздувает ноздри. И точно! Увидев его, прыснул со смеху.

– Ещё раз так сделаешь, – предупредительно выставил он указательный палец.

– И что? – усмехнулся.

– Я уволю тебя! – угрожающе выдавил он.

– Ц-ц-ц! – цокнул я, – Напугал!

А если по правде, то я и в самом деле читал про неё. Ну, про Ольгу. В смысле, что значит это имя. Просто так, от нечего делать! Как-то же надо себя развлекать? Наведался к ней на страничку. Предварительно «надев» режим невидимки. Зачем мне светиться?

Не нашёл фотографии мужа. Только дети. Как я понял, у неё их двое. Мальчик и девочка. Девочка младшая. Надо же! А так и не скажешь, что она уже дважды мать. В жизни она, кстати, лучше, чем на фото. Фото статичные. На них не видно, как она краснеет, опускает глаза и кусает губу, когда стыдится чего-то. Не видно, как ветер колышет её беспокойные пряди, когда те выбиваются из капюшона. Вот, как сейчас...

Подойдя, Чебушев продолжает говорить. На нём пуховик за сто тысяч. Как по мне, полный кич! А на Ольге пальто с меховой оторочкой.

Она бросает в мою сторону беглый взгляд. И коротким кивком даёт понять, что заметила.

Володька вздыхает, окончив свою пылкую речь. Как обычно, о булках!

– Саш, я вернусь в кабинет, документы забыл подписать. А ты поезжай, отвези Ольгу Викторовну домой, а потом вернёшься за мной, добро?

«Вот, мелочь пузатая», – думаю я, прекрасно понимая, зачем он так делает. Зачем-зачем? Чтобы дать мне возможность «себя проявить». Как он сказал:

– Прояви себя! Женщины это любят.

Я ему не рассказывал, что уже «проявил». И таксистом был, и спасителем, и даже носителем пьяного тела... Это – не женщина, это – авария! Вот уж не позавидуешь тому, с кем она будет жить.

Испепеляющий взгляд лишь добавляет Володьке решимости.

– Ну, ладно, ребят! Я пойду, – поднимает он руку, прощаясь. И, как ни в чём не бывало, оставляет нас с Ольгой одних.

Я смотрю на неё:

– Что ж, прошу! – направляюсь к водительской дверце.

Она так и стоит. Ждёт, когда я открою? А самой не дано?

Ну, наконец-то! Додумалась. Открыла, и села. Назад.

Какое-то время мы едем молча. Я вспоминаю браслет, что лежит в кармане моей куртки. В нагрудном кармане, с левой стороны. Так уж вышло, что теперь он у меня вместо чёток. Этакий успокоительный атрибут. Так что... Простите меня, Ольга Викторовна. Купите себе новый браслет! Вам же Чебушев платит исправно?

– Саша, – голос её, виноватый, вынуждает меня напрячься.

Я поднимаю глаза от руля:

– Да?

Она елозит на заднем сидении. Медлит:

– Я... должна извиниться перед вами.

– В самом деле? – бросаю, – За что?

Она опускает глаза, заправляет волосы за ухо:

– Ну, за тот давний инцидент в подъезде моего дома. Я вам так и не сказала спасибо!

– В этом нет необходимости, – отвечаю я скупо, – Каждый нормальный мужчина на моём месте поступил бы точно также.

– А вы..., – начинает она, осекается, – Вы бы могли ударить человека?

– Если бы он нападал, – говорю.

«На тебя», – добавляю мысленно. Вот если бы он нападал на неё, если бы сделал ей больно, то я бы ударил. Не задумываясь ударил бы! А если бы он стал нападать на меня, увернулся, подставил подножку. Не люблю мордобой.

– Ясно, – вздыхает она.

«А что ты хотела услышать?», – любопытствую мысленно. Подробное изложение того, как бы я уложил на лопатки твоего бугая? Кстати, да! Её муж – мужичок ещё тот. Вот если бы Чебушев с ним оказался один на один...

От такой перспективы я беззвучно смеюсь.

– Что смешного? – интересуется Ольга.

– Да так, – откашливаюсь, – Шутку вспомнил!

– Поделитесь? – робко произносит она.

– Чем? – уточняю я.

– Ну... шуткой.

Я хмыкаю:

– Вы не поймёте.

– Ну почему же? – Ольга расправляет плечи, чтобы добавить себе деловитости, – Вы хотите сказать, что у меня нет чувства юмора?

– Я сказал то, что сказал, – отрезаю.

– Какой же вы..., – она замолкает, не договорив и отворачивается к окну.

– И какой же? – теперь уже я требую продолжения.

Она упрямо молчит.

– Договаривайте, раз начали, – требую я.

– Это не я начала, это вы, – складывает она на груди руки, задирает нос кверху.

Помнится, когда она лежала у меня на руках, в полубессознательном состоянии, то была далеко не такой гордой. Смешанный запах духов и блевотины не вызывал во мне ничего, кроме желания поскорее сбагрить с себя эту ношу. А она исцарапала шею, впиваясь ногтями. Словно я мог уронить!

– Я слышал, новогодний корпоратив скоро, – роняю как бы между прочим.

– Да, – отвечает, – И что?

– Вы пойдёте? – интересуюсь я так, словно хочу пригласить.

Она снисходительно хмыкает:

– Ну, конечно! Я – главный технолог, мне положено там быть.

– М-м-м, – отвечаю, – А у вас на предприятии степень опьянения зависит от должности?

И чего это я так распоясался? Но уже не могу прекратить этот «баттл». Особенно, глядя на то, как она разом вспыхнула, как загорелись глаза и вся гордость слетела.

– О чём это вы? – интересуется Ольга.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида:

– Я в целом идти не собирался. Но, если вы снова напьётесь, пойду, посмотрю.

– Я?! – задыхаясь, произносит она, – Я не пью!

– Ну, конечно, – киваю с издёвкой.

– Я..., – запахивает она пальто, словно хочет заслониться от меня серым драпом.

– Женский алкоголизм, – я включаю поворотник, чтобы встать в правом ряду, – В отличие от мужского, неизлечим.

– Я..., – оскорбляется Ольга, – Да с чего вы вообще это взяли? Я не пью! Я всего лишь...

– Да, да, – с горечью соглашаюсь, – Всего лишь один раз. А потом и ещё один раз. А потом, не успеете заметить, как пьёте одна, ежедневно. И уже не можете жить без спиртного.

– Я смотрю, у вас богатый личный опыт? – принимает она оборону.

– Я справился с этой пагубной привычкой, и у вас получится, – давлю на «больную мозоль».

– Я не пьяница, ясно?! – взрывается Ольга.

Её праведный гнев так смешит. Щёки красные, глазки горят, из приоткрытого рта рвутся вздохи... И мне так охота добавить жару!

– В начале все так говорят, – пытаюсь быть абсолютно серьёзен.

Получается! Ольга вне себя. Пристыжена, растеряна и разозлена одновременно. Какая буря эмоций! И как это всё уживается в ней?

Мы как раз подъезжаем к «Пятёрочке», где она просила меня остановить в прошлый раз. Прежде, чем выйти, бросает на меня испепеляющий взгляд. Но я слишком холоден! На меня эти взгляды не действуют.

– Вы..., – пытается что-то сказать, а затем, передумав, бросает, – До свидания!

– И вам, – говорю. Наблюдаю её поспешный уход в боковом стекле.

Где-то на полпути к магазину она поскальзывается, сбивается с ритма. И остаток пути проделывает уже, семеня. Хорошо, не упала! Сорока.

Я усмехаюсь, нащупав в кармане браслет. Беру его в руку. Камушки тёплые, гладкие. Перебираю их пальцами.

«Раз, камушек, два, камушек, три...», – и взвинченный ею, мой мозг возвращается в норму. Только сердце ещё продолжает стучать. Непривычно и слишком ускоренно.