Текст книги "Яйца всмятку (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Глава 27

Женя

Мать давно живёт с тёткой, со своей сестрой. Теперь они – кумушки. Как две клуши! Одна в разводе, другая – вдова. Обе работают на птицефабрике. Обе вышли на пенсию, но продолжают работать.

Раньше мы жили здесь, в городе. Это потом мать слиняла в Тепличный, когда убили отца. В том, что его именно убили в тюрьме, я уверен! Как говорится, «присел на перо». Отсиживал он за одного фраера, потому в воровской среде его чтят до сих пор. Бандитствовать начал ещё до моего рождения. Колесил на машине, наводки давал на барыг. Дружки приезжали и вершили своё правосудие. «Крышевали», в общем.

Блатным он никогда не был. Был простым «мужиком». А они не имеют права голоса и не участвуют в разборках. Но причастны к делам и всегда на подхвате. Имел свой барыш с общака и довольствовался этим до поры до времени. Когда начал залупаться, тут его и закрыли! Мол, отсидишь, а тебе ещё денег заплатят.

Весть о том, что отца не стало, мы получили от его корешей. «Кореша», как называл их сам папа, взяли меня и маманю под свою опеку. Как делали со всеми семьями, оставшимися без «кормильца». К ней даже сватался кто-то из ушлых! Но мать была непреклонна. Ума не приложу, за что она любила его! Но ведь любила. До сих пор на могилу ездит дважды в год. Если я не могу подвезти, снаряжает кого-то из общих знакомых.

– Серёженька, – только так она его называла. И сейчас называет. А когда злится, когда речь о чём-то плохом, то – «отец». Это в моём присутствии.

Мы никогда не нуждались. Даже потом. До тех пор, пока наши деньги не сгорели в одночасье. Мать так боялась тогда, что я пойду по отцовским стопам. Хотя я всегда уверял её, что далёк от этого!

Я даже фильмов бандитских и то не смотрю! Нажрался по самое горло. Ещё в детстве мне хватило этой «романтики», песен блатных и вечных его встреч с друзьями. Когда я был маленьким, то всё это меня вдохновляло. Большие дяди, всегда добродушные ко мне, пацану, сажали на шею, говоря:

– Смена подрастает!

Что это значит, я не знал. Но понимал, что на меня возлагают надежды. А сумею ли я оправдать? Не сумел.

Помню, когда папа умер. Мне шёл тогда двадцатый год. Меня пригласил к себе в гости один из его… корешей. Нет, он корешем не был, конечно! Он был вором в законе. Саша Серов, в широких кругах его звали СС. Наверно, за то, что был слишком жестоким?

– Ну, что? Примешь знамя? – хмыкнул в усы.

Я почесался:

– Неа!

– А что делать думаешь?

– Пойду на завод, – объявил. Это, в моём представлении, было тем самым, абсолютно противоположным тому, чем занимался отец. И олицетворяло собой исключительно честную жизнь.

СС усмехнулся:

– И кем будешь по жизни?

Недолго думая, я сообщил:

– Человеком.

В его взгляде увидел ответ. Отчуждение. Даже презрение! Словно я оскорбил его этим.

Мама уехала, а я остался жить в городе. Доучился на слесаря, закрепился в рабочей среде. Встретил Ольгу…

Стыдно признаться, но я никогда не скучал по отцу. Я был рад, что его больше нет, и не будет. Только матери об этом не говорил! Она не поймёт. Мне было всё равно, чем он там занимался. Отбирал у богатых и отдавал бедным, или наоборот. Я только не мог простить ему того, что он бил нас.

Мать была, не то, чтобы очень красивой. Но её красота была настоящей, исконной. Что называется, от земли! Коса до пояса, фигура, как на картинах художников. И на эту красоту слетались, как мухи на мёд, мужики. И отец ревновал! Иногда очень сильно.

Он избивал её, а после, судя по звукам, насиловал. А она всё прощала ему. Говорила:

– Это я сама виновата! Это я его спровоцировала на ревность.

И она в самом деле заставляла его ревновать. Уж не знаю, специально, или случайно? А потом горевала. И так постоянно.

Отцовские кореша с детства внушали мне мысль о том, что, если не заниматься собой, то вырастешь «задохликом». А я не хотел быть задохликом! Чем старше я становился, тем сильнее хотел дать отпор. Отцу! Ну, кому же ещё? И потому занимался всеми видами спорта сразу. И вольной борьбой, и боксом, и плаванием. Думал, когда отец вернётся с отсидки, то я ему вмажу. Не позволю ударить, ни мать, ни себя. А вышло вон как. Судьба сама поквиталась с ним за все его грехи.

Мать и сейчас продолжает следить за собой. Хотя, после отца, у неё было мало мужчин. Никто не заслуживал гордого звания отчима. Тёть Тане бог детей не дал. Она бесплодная! Видно поэтому от неё ушёл муж? Хотя она говорит, что причина другая. В общем, мне всё равно, если честно! Я приезжаю нечасто, но деньги всегда привожу. Вот и сейчас, не с пустыми руками.

– Женюр, ну, зачем? – хмурит мать брови. Берёт из моих рук конверт.

– На жизнь, – говорю, опускаю на пол пакеты с едой.

– Ой, вот это вообще ни к чему! Мы с твоей тёткой на диете с недавних пор, – изрекает мамуля.

– Ну, значит, домой увезу, – говорю, поглядывая на палку колбасы, торчащую из пакета.

На кухне прибрано. Пахнет приятно. На столе стоят яйца. «Издержки профессии», а точнее, бонусы в виде яиц, которые мама и тётка слаженно таскают с птицефабрики.

Разбиваю одно о кухонный стол. Всмятку, как я люблю! Так варить может только мама. И Оля. А больше никто. Чтобы желточек был жиденьким, а белок загустел. У Анжелки не выходит! Я ей постоянно твержу, что она передерживает. Своенравная дура! Даже в такой ерунде…

– Яичная что ли, диета? – беру ещё одно яйцо. Сейчас обожрусь, и будет у меня это, как его… Белковое отравление, во!

– В том числе, – соглашается мама, выбирая из пакета с провизией то, что им с тёть Таней можно.

– Как тёть Таня? – интересуюсь.

– Да что ей сделается? – мать суёт в холодильник молочку.

– Сама как? Что нового в вашем курятнике? – говорю я, имея ввиду птицефабрику.

Мама машет рукой:

– Да что там может быть нового? Грозятся уволить!

– Пора бы! – хмыкаю я, – Одной шестьдесят пять, другой под семьдесят.

– Ой, я тебя умоляю! – мама садится на стул, поправляет ажурную шаль на плечах, – Кто к ним пойдёт на такую зарплату? Там прямо очередь выстроится из желающих, да!

– Молодёжь подрастает, – отвечаю задумчиво.

– Молодёжь уезжает! – бросает она, – Отсюда так точно!

«Да», – размышляю. Тепличный вроде как спутник нашего города. Как Луна у Земли. Маленький да удаленький! Спонсирует всех курятиной и яйцами.

– Я тебе свеженьких положу с собой, возьмёшь? – улыбается мама, кивая на яйца.

«А кто варить-то их будет? Анжелка?», – про себя размышляю. А вслух говорю:

– Ты мне лучше варёных отсыпь.

– Да, на здоровье! Я ещё сварю! Вот прямо сейчас возьму и поставлю, – мама встаёт, принимается ставить на газ маленькую кастрюльку, в которой варятся яйца.

«Даже кастрюля имеет значение», – думаю я. А у Анжелки и кастрюль-то нормальных нет! Может, купить ей кастрюли?

– И что у тебя происходит? – неожиданно интересуется мать.

– Что? В смысле? – хмурюсь в ответ.

– А то я не вижу! – смеётся она.

– Чего ты не видишь? – пытаю.

– Что ты весь расстроенный!

– Ага, – усмехаюсь, – Прям весь.

Яйца «ныряют» в холодную воду. Мать солит их. И ставит на газ.

– Как там Оля, как дети? – слышу резонный вопрос.

Я и сам хотел начать с этого:

– А… Ольга тебе не звонила?

– Нет, – хмурит мама лицо, – А что случилось?

– Ай… Ничего! – машу я рукой. Скорлупы набросал целую гору возле себя.

– Так! Ты давай не юли! – мать принимает серьёзную позу.

«Не финти», – изъяснялся отец.

Я усмехаюсь, припомнив. Н-да! Интересно, что бы он на это сказал?

– Да… Всё равно, наверно, узнаешь, – прижимаюсь спиной к холодильнику, слышу как тот монотонно урчит, – Разводиться она собирается со мной.

У мамы из рук выпадает солянка.

– Ну, вот! Это к ссоре! – сокрушается мама. Садится на корточки.

Я тороплюсь ей помочь. Но она отстраняет меня:

– Нет, не трогай! – затем берёт щепотку соли и бросает через плечо. Что-то шепчет себе под нос.

«О! Эти бабские штучки», – про себя раздражаюсь.

Когда соль убрана, мать вспоминает про яйца.

– Ой, проворонила из-за тебя! – громко цокает, – Теперь всмятку не получатся!

– Ну, что уж теперь, – выдыхаю.

Отчаявшись добиться от яиц нужной консистенции, мама садится за стол:

– Почему?

– Что, почему? – хмурюсь я.

– Не прикидывайся! У меня пока склероза нет! Почему Ольга хочет с тобой разводиться?

«Не забыла, ну надо же», – с досадой думаю я. А склероз бы сейчас был не лишним…

– Вот так ей захотелось потому что, – отвечаю я матери. Отчасти радуясь тому, что роль первоисточника выпала мне. С другой стороны, тяготясь этой ролью.

– Это с чего бы ей так захотелось? – всплёскивает мама руками.

«Вот у неё и спроси!», – собираюсь сказать. Но вовремя себя останавливаю. Она же спросит! В конце концов, она действительно спросит. И узнает о том, что я изменил. Лучше покаяться…

– Ну, она в обиде, – начинаю издалека подбираться к главному.

– За что? – терпеливо «толкает в спину» мама.

Я долго гоняю во рту скорлупу, что попала на зуб. В итоге плюю на ладонь. И бросаю к прочим очисткам.

– За измену.

За столом воцаряется молчание. Мне так охота поднять глаза и увидеть лицо мамы. Какое оно сейчас? Удивлённое? Или разочарованное? Злое навряд ли. Мать злиться не умеет. Только «понарошку».

– Ну, вот, – произносит она, – Дождались. Кровь не водица.

– О чём ты? – смотрю на неё.

Мама сжимает до бледности губы:

– Вот оно где проявилось, отцовское семя.

– Да… чего ты? – бросает меня назад этой репликой, – Причём тут отец?

– Да притом! Что он тоже…, – она не заканчивает эту фразу. Но я знаю концовку: «Он тоже мне изменял. Постоянно! А я терпела. А не нужно было терпеть». Миллион раз уже слышал подобное.

– Наследственность здесь ни при чём! – гаркаю я, – И закончили с этим!

Знает ведь, как я не люблю этих сравнений. Что самое пакостное для меня – это быть сравнимым с отцом. И самый лучший способ меня уязвить, это сказать: «Ты вылитый папа». Да, внешне, я может и вылитый! Но только я не он.

– А ты же мне обещал, что не будешь таким, как отец, – заводит «шарманку».

– Я не такой! Я ж не вор! – со своей стороны я давлю на больное. Матери очень не нравится, когда я называю его бандитом, или вором. То есть называю вещи своими именами.

– Ну, а кто ты? – возмущается мама, – Ты украл у неё драгоценное время! Сколько длится эта твоя связь?

Я думаю: «Говорить, или нет, что три года?». Ольга всё равно скажет. Не скрыть.

– Три года, – роняю.

Вместо ответа мать вздыхает с досадой:

– Ой, батюшки! Вылитый папка. Вот он тоже с последней три года кутил, до того, как его посадили.

– Так, ну всё! – я встаю.

– Ты куда? – удивляется мама, – А яички?

– Обойдусь, – отвечаю.

– Обиделся что ли? Подумаешь, цаца! – привычка «ботать по фене» иногда проскальзывает в её разговоре, даже спустя столько лет.

Последние годы отсидки отца были трудными. Мать, как будто предчувствуя, готовила почву. Всё боялась, что нас предадут. И уболтала тёть Таню приютить, если что. Та как раз была после развода! Так что с охотой «взяла на постой».

– Вот, десяток возьми! – суёт мать в пакет упаковку яиц.

Я молчу. Обуваюсь.

– Ну, и что же ты думаешь делать? Вот так вот оставишь семью и уйдёшь с полюбовницей жить? – слышу сзади язвительный голос.

– Мам! Ты вообще-то мать моя, – решаю напомнить, – Должна быть на моей стороне, что бы ни случилось.

– Так я на твоей стороне! – говорит, вскинув брови, а затем уточняет, – Как мать! А как женщина, я на стороне Ольги. Потому, что понимаю её. И что мне, по-твоему, делать? Разорваться надвое?

– Нет, никаких жертв, мам, – я смягчаюсь, – Береги себя, ладно?

– Звони! Если вдруг, – говорит, когда я стою возле лифта, – У нас тут и комнатка есть для тебя.

«Хороша перспектива», – думаю я. Даже не знаю, что должно случиться, чтобы я добровольно приехал сюда. Доживать в городишке, в компании матери с тёткой. И слушать их бред!

– Спасибо, мам, – решаю закончить на доброй ноте. И, махнув, сажусь в лифт.

Уже оказавшись в машине, я думаю: «Ведь она неспроста промолчала? Ведь я был уверен, что мать уже в курсе. И ехал в надежде себя оправдать». Значит ли это, что «развод» это просто слова? А документ? Ну, что документ. Нацарапала «филькину грамоту», подослала ко мне «казачка» для острастки. Даже деньги мои прикарманила!

Н-да, вот этого я никогда не прощу. Не думал я, Оленька, что ты окажешься такой жадной и расчётливой. Никогда не замечал за тобой нездоровой тяги к деньгам. Или это твой способ меня наказать? Что ж, хорошо! Я наказан. Довольна? А теперь поживи в одиночку и подумай над своим поведением.

Уж если Анжелка и то никому не сгодилась, то ты и подавно! Будешь до старости лет нянчить внуков. Если они ещё будут у нас с тобой. А то и просто состаришься в одиночестве. И это при живом-то муже! И кто назовёт тебя умной после этого? Разве что твой задохлик Гена.

От злости я сам не замечаю, как вцепляюсь в руль.

«Гена умнее тебя», – сказала она. «Гена знает». Гена, мать твою! Начистить ему физиономию что ли? Советчик хренов! Небось, ещё и процент поимеет с неё.

«Поимеет…», – от этого слова меня пробирает насквозь. Острый зуд! Так и хочется двинуть кого-нибудь. От напряжения я давлю на «волшебную кнопку». Машина сигналит. И едущий слева водитель стучит себе по лбу, крича в мой адрес что-то явно плохое.

От автора

Дорогие читатели! Всем большое спасибо за поддержку. Немного узнали о Женином детстве. А завтра глава от Анжелы.

Глава 28

Анжела

Сегодня торчим у меня. Мишка в обиде, ночует у друга. Ещё бы! Я как узнала, с кем он мутил, у меня чуть глаза не выпали. Я и сама готова была ему врезать, поставить второй фингал, под другим глазом. Это ж надо, такое скрывать? Из всех девах, доступных ему, он выбрал самую недоступную.

– Чё-то странно, – вздыхает Женька.

– Чё? – отзываюсь лениво. Шерсть у него уже отросла, и теперь моя Пися не такая колючая.

– Да Катька, – бросает на выдохе, – Я думал, будет звонить, ругаться! Обвинять.

– В чём? – уточняю с усмешкой.

– Нуу, – тянет Женёк, – В чём угодно! В том, что эт я виноват, что у них не сложилось с Михоном.

Я поднимаю голову от его груди, отчего звуки становятся чётче:

– Так у них не сложилось не из-за тебя.

– Ну, а из-за кого? – самокритично бросает Женёк.

– Они так, если чё, из-за Соньки расстались! – успокаиваю его.

Женька хмурится:

– Эт ещё кто?

Я машу рукой:

– Да эт бывшая Михина! Ещё до армии у них был роман. Ну так эта сучка его не дождалась, другому дала. А теперь очухалась! Её торкнуло, что Михон нашёл ей замену. Коза, блин!

– Подожди, – напрягается Женька, – Так Катька не в курсе, что Мишка – твой сын?

Я пожимаю плечами:

– Насколько я понимаю, он ей так и не сказал. Не успел! Катька узнала, что он с Сонькой спал и послала.

– Вот те здрасте! А я-то думал…, – усмехается Женька.

– Тоже мне, дурочка! Катька твоя, – заявляю, и тут же жалею об этом.

– Чёй-то? – голос Писи становится жёстче. Знаю, за Катьку он жопу любому порвёт.

Я потому офигела, когда узнала, что Михон с ней встречается! Думаю: «Всё, кранты моему дуралею!». Щас Женька узнает, что он оприходовал Катьку, и в ментуру заявит. А он не приходовал. Ждал.

– Того! – продолжаю упорно, теперь во мне говорит обида за сына.

Я сажусь на постели, чтобы видеть его лицо:

– Она чё думала, он будет ждать, пока она совершеннолетняя станет? Ему чё, на узелок завязать причиндалы свои? Он же мужик! Не мальчишка.

Мишка мой стал мужиком раньше времени. Задолго до армии стал мужиком.

– И чё? Ей теперь глаза закрывать, что он трахает всяких там… Сонек? – очевидно, в Сорокине тоже взыграли отцовские чувства. И он, встав на позицию дочери, уже не может с неё соскочить.

– Ну, ты сам посуди! – я толкаю его, – Ему чё, дрочить по-твоему два с лишним года? Когда у неё день рождения?

– В ноябре, – Женька вздыхает, – Бля! Теперь не знаю, чё и дарить. Ольга всё прикарманила.

– Ага! Подарил уже! – хмыкаю я.

Это ж надо! А я была о ней лучшего мнения. О его почти бывшей жене. Деньги захапала, шмоток себе накупила. И ходит такая, типа: «Я ни при чём». Всё жертву из себя корчит! Актриса, блин сраная.

– Ну, всё равно что-то надо, – Писю расстроила, вот. Он сам не свой последнее время.

– Жень, – говорю, – Ну, ты тоже балбес!

– Чего это я балбес? – обижается Женька.

– Да того! – я стучу себе по лбу, – Отдал бы их мне. Я бы припрятала в ящик с трусами. Миха туда никогда не залазит!

Он смотрит недоверчиво.

– Ой! Я бы ни копейки оттуда не взяла! – убеждаю, – Мне чужого не надо!

Женька тёплой ладонью ведёт по спине. Это значит, что я угодила. Сочувствие ещё никому не мешало. Кстати! Меня беспокоит квартира. Выходит, что его разлюбезная жёнушка хочет его выгнать пинками под зад? Мол, хата моя! Я тут главная. А ты иди и живи под забором, так что ли?

– Жень, – начинаю я, – Ты бы нашёл адвоката.

– Зачем? – простодушно бросает Женёк.

– Как, зачем? – удивляюсь, – Развод – это дело такое. Она уже деньги оттяпала. Квартиры лишит, выпишет тебя оттуда. Ещё, смотри, на машину позарится.

Он усмехается. Как будто я говорю ерунду:

– Да, ну! Кому нужна моя старая рухлядь? Её уже на металлолом пора сдать.

– Не правда! Нужна! – убеждаю его, – Ну… Точнее, не мне, а Ольге. Я-то водить не умею.

– Она тоже, – смеётся Сорокин, типа нашёл между нами какое-то сходство.

– Жень! Ты вообще-то имеешь права на квартиру. Ты в курсе? – щурю я глаз, – По закону, всё, приобретённое в браке является общим. Она же эту квартиру от бабки унаследовала уже после вашей свадьбы.

– Не от бабки, а от Нины Лукьяновны! – смурнеет Женёк.

И я понимаю, что допустила оплошность.

– Вот именно! Тебе она тоже была не чужая. Ну, Нина Лукьяновна. Она же хотела, чтобы вы жили вместе. А вы разводитесь! И ты вложился в эту квартиру! Ну, ничего себе? Ты сколько сил угрохал, сколько денег и времени?

Женька рывком поднимается, спускает ноги с кровати:

– Не боись, к тебе жить не перееду.

– Да я вообще не боюсь, – лепечу, – Жень! Я вообще не боюсь. Переезжай хоть сейчас!

А сама думаю. Он, я, Мишка. Нам и с Мишкой-то тесно было. А если Женёк переедет? Это двум мужикам готовить еду? Это за двумя шмотки подбирать по квартире и настирывать? Это ж сколько расходов прибавится? Хотя… Зарплата у Женьки хорошая. Сколько там причитается на алименты?

– Я вообще-то тебе шкафчик уже освободила, – робко бросаю, подтянув колени к груди.

Женька смягчается, тяжко вздыхает:

– Кис, ты ж знаешь, я ещё в браке?

Он даже кольцо не снимает пока! Словно надеется, что эта коза его примет обратно.

Вонзаю когти в ладони, чтобы не ляпнуть чего и опять не испортить всё к чёртовой матери. Бросаю невинно:

– Я просто хочу, чтоб ты знал.

Женька ложится обратно. Поперёк кровати. Но только затем, чтобы чмокнуть меня.

– Я пойду, покурю.

– Только накинь что-нибудь, а то холодно! – говорю, как жена.

Женька смеётся:

– Накину.

Наблюдаю за ним. Да, мужика в моей квартире недостаёт! Я уже и забыла, как это бывает. Просыпаться вдвоём, засыпать. Может, вспомню?

Беру телефон. Ну, вы подумайте! Ни одного сообщения.

«Скотина такая! Ты хоть матери напиши, что жив-здоров! Я ж волнуюсь!», – отправляю ему сообщение.

Спустя какое-то время приходит:

«Я жив-здоров, мать», – и подпись, – «Скотина».

Я хочу написать, как сильно люблю его. Но я ещё зла! А если бы он в самом деле не выдержал и переспал с Катькой? Это ж подсудное дело! Тюрьма. Пошёл бы по отцовским стопам. Правда, статья куда хуже. Совращение несовершеннолетних. 134 УК РФ, от восьми до пятнадцати лет несвободы. Оно стоит того? Я уверена, нет! Будь я матерью этой засранки, я бы надрала ей зад…

Женёк возвращается, когда нахожу по Смарту свой любимый сериал, «Клан Сопрано», про мафию. Люблю сериалы и фильмы про мафию, про бандитов. «Бандитский Петербург» знаю почти наизусть.

– Анж, ты опять? – возмущается Женька. Грузно ложится рядом со мной на кровать.

– Ну а чё? Крутой сериал! Ты посмотри. Тут всё правда! – я ловлю кадр, где на экране появляется главный герой, мафиози – Тони Сопрано, – Вот! Ты прям вылитый Тони! – говорю Женьке.

Но он, по ходу, не рад.

– Ничё там другого нет? – недовольно бурчит.

Ну, вот! Уже один минус сожительства. Значит, сериалы и фильмы мы любим разные? Ещё эти яйца в мешок… Он достал уже этими яйцами! Я крутые люблю, а он любит всмятку. И что? Разлюбит! И будет смотреть со мной фильмы, как миленький.

– А хочешь, я скрашу тебе просмотр? – улыбаюсь шаловливо.

– Эт как? – он подкладывает ладони под голову, демонстрируя поросль подмышками. Как хорошо, что этих вшей уже нет! А то я замучилась колоться об него. Но вкус этой мази, и запах её, до сих пор преследует меня всюду.

– А я тебе щас покажу, – отбросив простыню, выгибаюсь, ползу по постели к нему. Оказавшись лицом между ног, пробуждаю уставшую плоть к новой жизни.

Женёк закрывает глаза. Слышу сдавленное:

– У-у-ух, Анж, ты волшебница!

«Да, я такая, мой милый», – держу жаркий темп.

Когда Женька кончает мне в ротик, перевожу дух. Ложусь к нему под бочок. Жду, когда он перестанет дышать, как в горячке. Шепчу с лёгкой долей обиды:

– Надо завтра пальто из салона забрать. Отнесла на починку! Мне же кто-то рукав оторвал.

Женька прижимает меня крепче, целует в висок:

– Будет тебе и пальто и сапожки.