Текст книги "Скандал у озера [litres]"

Автор книги: Мари-Бернадетт Дюпюи

Зайдя под навес, старик снял шляпу и поправил воротник рубашки. Из уважения к окружающим он всегда тщательно следил за своей внешностью.

Внезапно из дома послышался звонкий и очень приятный голос, напевающий мелодию из оперетты. Голос принадлежал Рене[18]18
  Поэтический перевод Юрия Димитрина.


[Закрыть]:

 
Ночь любви дарует нам блаженство опьяненья.
Нежных роз вдыхаем мы волшебный аромат.
Краток миг любовных грез, так пей нектар забвенья.
Ты любим, пока цветет желаний дивный сад.
 
 
Даруй нам любовь,
Даруй нам любовь,
Краткий миг опьяненья.
Даруй нам любовь,
Даруй нам любовь,
Сладкий яд забвенья.
Сладкий яд забвенья.
Сладкий яд. Сладкий яд[19]19
  Баркарола из оперы Жака Оффенбаха «Сказки Гофмана», написанной в 1881 г. (Прим. авт.)


[Закрыть]…
 

В то же мгновение Франк Дрюжон открыл окно и поприветствовал гостя:

– Входите, Фердинанд. Моя супруга занимается глажкой и, как обычно, напевает песенку.

Растроганный, очарованный мелодией и голосом Рене, Фердинанд смахнул слезу. Затем протянул соседу выложенную соломой корзинку, куда сложил дюжину яиц со скорлупой цвета слоновой кости.

– Яйца у нас еще не закончились, зато теперь будет повод приготовить пышный омлет, – заверил Франк. – Я как раз отложил вам кроссворды… может быть, это немного вас отвлечет. Я вырезал их для вас из другой газеты, которую по субботам покупаю в универсаме.

– А! Я слышал о них, но не совсем понимаю, что они собой представляют, – признался Фердинанд.

– Это изобретение одного англичанина, Артура Уинна. Он опубликовал первую кроссвордную сетку в 1913 году, в New York World. Постепенно игра усовершенствовалась. Я же познакомился с ней во Франции, четыре года назад, когда еженедельник Le Dimanche-Illustré поместил кроссворд в рубрику «Загадочная мозаика». Вскоре дань моде отдали и другие газеты: Le Gaulois, L’Excelsior… Но сначала присядьте! У вас, мой друг, очень уставший вид.

– Я подустал от всего происходящего, вы правы, – признался старик, ободренный, однако, добродушной улыбкой и ясными, излучающими симпатию глазами Франка Дрюжона. – Покажите мне ваши кроссворды; может быть, они меня немного развлекут.

– Непременно, можете мне поверить.

В этот момент появилась Рене Дрюжон. Она перестала напевать и даже бросила глажку, чтобы немного поболтать со своим старым соседом, которому жизнь уготовила столь жестокое испытание.

– Здравствуйте, Фердинанд, – приветливо поздоровалась женщина. – Я знала, что вы здесь, поэтому сразу отправилась на кухню, чтобы угостить вас цикорием. В углу печи у меня всегда стоит горячая вода. Я всем рекомендую пить цикорий: по сравнению с кофе он менее вреден для сердца и нервной системы.

С такими словами эта сдержанно элегантная женщина со светло-русыми волосами, обрамляющими ее лицо, подала Фердинанду чашечку на блюдце с печеньем.

– Я так доволен, что вы оба у меня есть! – радовался Фердинанд. – Вы меня балуете, видит бог! С тем горем, что на нас свалилось…

Супруги Дрюжон уселись по обе стороны от него, в кресла с цветочной обшивкой. По уже заведенному обычаю Франк взял в руки номер газеты Le Colon, но сейчас в его жесте не было привычного энтузиазма. Рене смущенно протянула мужу остальные страницы.

– Почитаем немного, Фердинанд? – предложил он. – Послушайте-ка это: люди на пределе, и я их понимаю.

Заявление, дошедшее до нас прямо из региона Лак-Сен-Жан

Господин каноник Лавуа и мсье Жозеф Жирар в своем обращении требуют вмешательства властей с целью прекращения все усиливающегося наводнения. Прошлой ночью рухнул мост Таше. Эстакада разбита, и ее частями заблокирован сброс воды.

Этим утром мы получили следующее сообщение:

Сен-Жедеон, газета Le Progrés du Saguenay, Шикутими

Сегодня утром уровень воды на мелководье озера достиг отметки 24,1. Пять сбросов из семи на Птит-Дешарж закрыты. Паводок блокирует дорогу; строения вязнут в иле; убытки, нанесенные из-за перекрытых задвижек на шлюзах, — неисчислимы. Мы призываем власть заставить компании открыть все сбросы воды на плотинах. На протяжении последних сорока пяти лет подобного наводнения еще не наблюдалось, даже в период, когда шлюзов не было. Вода по-прежнему поднимается.

Подпись: Э. Лавуа, Жозеф Жирар

– Я тоже никогда подобного не видел, – сказал старик. – Хотя по работе мне приходилось часто бывать на озере: зимой, летом, весной и осенью. Во время нашего с Олимпией свадебного путешествия мы пересекли его на «Мистассини», красивом белом корабле. Если бы я знал, что однажды здесь, в Сен-Приме, утонет моя внучка…

Фердинанд беззвучно заплакал. Растроганный Франк похлопал его по плечу, пытаясь успокоить.

– В газете есть статья о вашей малышке Эмме, – тихо сказала Рене. – Кажется, ваш зять решительно настроен взвалить всю ответственность за ужасное несчастье на компанию «Дюк Прис». Мы понимаем его поведение, не волнуйтесь. Но мы с супругом были раздосадованы. Мы не знали, предупредил ли он вас о своей жалобе.

– Нет, нет, я ничего об этом не знал. Шамплен преувеличивает. Эмма с детства умела плавать, и ей хорошо были известны все подступы к пляжу. Лично я думаю, что в этой истории есть что-то мутное. Я свое мнение не высказывал, а если бы я это сделал – мне бы все равно никто не поверил: все приняли бы мои слова за старческое слабоумие. Все, кроме моей Жасент. Мне кажется, она слишком изводит себя из-за всей этой трагедии.

Сильный порыв северо-восточного ветра заставил его замолчать. Дом задрожал. Снова пошел дождь. Все трое почувствовали яростный рокот большого, объятого безумием озера. Рене перекрестилась. Франк закурил свою трубку.

– Черт возьми, если так будет продолжаться, нам всем конец! – воскликнул Фердинанд.

* * *

Между домами супругов Дрюжон и Фердинанда Лавиолетта возвышалось еще одно здание, уже два года как заброшенное. Краска снаружи начинала облупливаться. За сероватыми оконными рамами, в каждом углу которых висели пыльные паутины, желтели занавески десятилетней давности. Сидони, поджидавшая под навесом возвращения дедушки, с интересом рассматривала пустующее жилище.

Будучи вынужденной жить на улице Лаберж до спада воды, молодая портниха воспользовалась случаем, чтобы основательно изучить дом дедушки, с тем чтобы устроить в нем деревенское ателье. Но места было мало, и она не могла себе представить, как будет принимать гостей в узенькой, плотно заставленной мебелью комнатушке.

«Если Жасент действительно хочет работать медсестрой в Сен-Приме, как она говорила, мы могли бы разделить с ней этот дом. Что поделаешь: в Нью-Йорк нам не суждено поехать! Потратим здесь деньги, которые дедуля отложил для нас».

Раньше у Сидони не было возможности обустроить помещение по своему вкусу. Она представила, как перекрашивает дощатый настил и перегородки между стенами в цвета, которые выберет сама, как шьет шторы, соответствующие воображаемому интерьеру дома, в котором больше не придется сталкиваться со вспышками отцовского гнева. Шамплен Клутье всегда проявлял властность, а также строгость, временами доходящую до насилия, повергающего детей в трепет. С тех пор как умерла Эмма, он походил на бомбу замедленного действия, готовую взорваться от малейшего шума.

Сидони сокрушенно вздохнула. Как она сможет оставить мать без должного ухода на ферме, лежащей теперь на плечах одного Лорика? «Еще одна сказочная мечта, всего лишь мечта», – подумала она.

Взгляд ее блуждал по обветшалому фасаду заброшенного дома, когда ее увидел Лорик: брат возвращался после кормления овец. Сидони показалось ему хрупкой, миниатюрной и безгранично печальной. Он покровительственно обнял сестру одной рукой и поцеловал ее волосы.

– Держись, моя Сидо, когда-нибудь все устроится. Непременно!

Она прижалась к брату и закрыла глаза. Такими их увидела Альберта, приоткрыв дверь дома. Мать отступила назад, перекрестилась и принялась молиться.

Глава 9
Секреты Эммы Клутье

Сен-Жером, комната Эммы, тот же день

Воды затопили мыс Сен-Жером, чтобы затем, словно хищник, жаждущий крови, обрушить свою безудержную пену на стены домов и ангаров. После такого штурма во́ды озера мирно растеклись по улицам и садам: они успокоились, с тем чтобы всецело завоевать землю, традиционно принадлежащую людям. Как и в Робервале, Сен-Приме или Сен-Методе, здесь в тусклом зловещем свете открывался все тот же безутешный пейзаж: затянутое облаками небо, ливни, молодая растительность, погребенная под страшной водной вселенной.

Стоя у входа в школу Сен-Жерома, Жасент спрашивала себя, не исчезли ли еще в природе солнце и голубое небо. Но ее руку сжимал Пьер – это не давало ей до конца впасть в отчаяние.

Они ждали мэра, который в десятке метров от них разговаривал с новой преподавательницей – темноволосой женщиной приблизительно сорока лет. Как только женщина простилась с мэром, тот подошел к ним.

– Мы пришли к согласию, мадемуазель Клутье! – воскликнул он. – Я предоставлю в ваше распоряжение помещение, куда вы сможете сложить вещи вашей сестры. Когда приходит беда, необходимо помогать ближнему. Видите слева от вас то здание?

– Благодарю вас, мсье, – тихо ответила Жасент.

Глава муниципалитета в третий раз выразил свои соболезнования, подчеркнув, какой эмоциональный шок и потрясение он испытал, узнав о гибели Эммы.

– В понедельник утром меня проинформировал об этом ваш брат с помощью телеграфа, но, к счастью, вы приехали лично, поскольку телефоном мы больше не располагаем. Нам очень повезло, что наша деревня была построена в стороне от озера, на возвышенной местности. Занятия в классе продолжатся завтра. Вода, безусловно, спадет.

– Ситуация должна улучшиться: говорят, что шлюзы плотин на Гранд-Дешарж откроют, – сообщил Пьер. – Это уже не просто слухи. Убытки становятся слишком значительными. Властям придется действовать.

Мэр покачал головой, пристально вглядываясь в молодого человека любопытным и одновременно недоверчивым взглядом: с тех пор как вода начала разливаться, нервы у него были на пределе. Ему было интересно, что связывает этих двоих его посетителей. При этом мэр был уверен, что уже видел Пьера возле школы в прошлом году. Он предпочел осведомиться:

– Простите меня, мсье, не вы ли были возлюбленным Эммы Клутье?

Жасент в смущении высвободила свою руку из руки любимого. Чтобы сразу пресечь дискуссию, она сочла нужным объяснить:

– Действительно, мои младшие сестры и брат с детства были очень близки с мсье Дебьеном, который в то время жил в Сен-Фелисьене. Он часто помогал нам на ферме. Да, вы правы, мсье Дебьен и моя сестра встречались, но этой зимой они расстались. В этом нет ничего предосудительного, всякое бывает. Я бы не смогла разобраться в вещах Эммы без его помощи. Теперь мы можем пройти в помещение?

– Конечно, мадемуазель. Благодарю вас за вашу искренность, точнее, за прямоту. Значит, мадам Лебель обоснуется здесь завтра. Вчера я показал ей дом; все нужно оставить в чистоте. И еще одно уточнение: кровать, мебель и предметы быта являются собственностью муниципалитета. Ваша сестра привезла с собой сундук, платяной шкаф и соломенное кресло. На этом, молодые люди, разрешите мне вас покинуть.

Он попрощался с ними, с удовлетворением думая о том, что новая преподавательница, обладающая малопривлекательной внешностью и, очевидно, серьезно настроенная, создаст ему меньше хлопот, чем чересчур хорошенькая Эмма Клутье, которая часто сказывалась больной, отменяла уроки и вообще казалась какой-то несобранной, даже беспечной.

– Может быть, сначала пойдем в ее класс? – предложила Жасент.

Они зашли в школу, и Жасент открыла нужную дверь. Она внимательно посмотрела на пюпитры из светлого дерева, на географические карты, развешанные между окон, и на черную доску. В помещении пахло воском, чернилами и мелом. Жасент посмотрела на кафедру, где стоял учительский стол. Она без труда представила на этой кафедре Эмму, сидящую за столом: с ее темными кудрями, собранными на макушке узлом, в темной юбке и белом корсаже со стоящим воротником. Рабочую одежду для Эммы выкроила и сшила Сидони: портниха гордилась выбранными моделями.

– Боже мой, мне следовало бы навестить ее вместе с мамой, но у нас всегда не хватало времени, – призналась Жасент. – Пьер, как бы я хотела никогда не находить тот дневник!

– Пойдем, прошу тебя. Такие моменты очень неприятны. Мне больно видеть тебя такой грустной.

– Я еще долго буду такой.

Жасент повернулась к Пьеру, внимательно всматриваясь в его лицо. В это мгновение он казался ей сосредоточением всего самого доброго и лучшего, что только может быть в мире.

– Спасибо за то, что ты здесь… несмотря ни на что, мой Пьер.

Они вышли из школы и направились к стоящему неподалеку дому, в котором находилась Эммина квартира. Пьер первым вошел в широкий коридор с висящими в линию металлическими крючками. Он показал Жасент на лестницу.

– Ты уже был здесь? – шепотом поинтересовалась она.

– Да, но не поднимался выше второй ступеньки. Твоя сестра заботилась о своей репутации; она дорожила своей должностью.

С тяжелым сердцем Жасент подумала о том, что он запросто мог ей солгать, из чувства сострадания.

Пьер погладил Жасент по щеке и повел за собой по коридору. Они молча поднялись по лестнице, оба ушедшие в воспоминания об Эмме, однако каждый – на свой лад.

«В тот день, когда я пришел к школе, – вспоминал Пьер, – Эмма увидела меня из окна своей квартиры и крикнула, чтобы я подождал, пока она спустится. Была суббота, мы собирались ужинать в каком-то дорогом ресторане в Шикутими. Она хотела показать себя красивой, надеть свое новое зеленое платье. Господи, какой она была оживленной, обаятельной, болтливой! Но все же я считал ее слишком экстравагантной. Ее вызывающие манеры заставляли меня испытывать неловкость…»

Прежде чем войти в помещение, Жасент на несколько секунд остановилась.

«На самом деле Эмма бежала от жизни на ферме. В этом она призналась мне и Сидо. Преподавать она хотела прежде всего для того, чтобы жить, как ей заблагорассудится, чтобы больше не помогать родителям стричь овец или замешивать тесто. Она шептала нам о том, что ничто не помешает ей танцевать и развлекаться, что для того, чтобы добраться до Шикутими или Эбервиля, стоит только сесть на поезд. Почему она так сильно отличалась от нас? Почему так жаждала развлечений?»

Пьер снова опередил Жасент. Они очутились в большой, скромно обставленной комнате. Односпальная кровать с железными стойками, шкаф, круглый стол, заваленный книгами, газетами и бумагами. Засохшие полевые цветы чахли в фарфоровой вазе, стоящей на обрамленном коричневыми занавесками подоконнике. Жасент обнаружила небольшую комнатку, переделанную в кухню, с раковиной и маленькой деревянной печкой. Жилище казалось заброшенным. Возле горы наваленных грязных тарелок на линолеуме валялась тряпка. Вещи были разбросаны на поручнях лестничной площадки и на спинке стула. Пол явно давно не подметали. К тому же в помещении было холодно.

– Можно подумать, что Эмма проводила здесь немного времени, – растерянно произнесла Жасент. – Вперед, за работу! Тебе следовало бы разжечь печь, Пьер. Это уменьшит влажность.

Жасент сняла пальто и принялась за уборку, где-то в глубине души возникло смутное, уже знакомое ей тревожное чувство. Ощущение того, что она плохо знала свою младшую сестру, все усиливалось. Она нервно убрала разбросанное белье и сложила его в найденный под кроватью чемодан.

– Мне понадобится еще один! – вздохнула она.

Пьер порылся в шкафу, затем вытащил оттуда большую холщовую сумку.

– Это подойдет? – спросил он.

Жасент находилась во власти смутных образов, она едва осмеливалась посмотреть Пьеру в глаза. Касаясь Эмминого бюстгальтера или шелковой юбки, она представляла обнаженных Пьера и сестру, занимающихся любовью. Потом она мысленно раздевала Эльфин Ганье, охваченная внезапным возмущением при мысли о том, что еще только в субботу вечером эта девушка спала с ним, отдавалась ему, пресыщенная их объятиями. «Точно как я на острове Кулёвр!» – подумала она: самолюбие Жасент было глубоко задето.

– Ты действительно думаешь, что я способна привязать к себе мужчину, который обладает такой властью над женщинами? – внезапно громко спросила она. – Мы еще очень молоды. Еще многие годы ты будешь оставаться привлекательным.

Пьер сидел на корточках возле печи, из которой распространялось успокаивающее гудение, смешанное с запахом сухой горящей древесины; на его лице отразилось что-то вроде извиняющейся улыбки.

– А ты хотела бы, чтобы я стал уродливым и отталкивающим? – попробовал пошутить он.

– Да нет же, – ответила она сдавленным голосом.

Она вкратце рассказала Пьеру о скандале, устроенном Эльфин накануне в прихожей больницы, и последовавшей за этим перебранке. Тронутый ее отчаянием, Пьер обнял Жасент.

– Мне правда жаль, моя дорогая красавица. В субботу, когда ты уехала с Валласом, я делал все возможное, чтобы избавиться от Эльфин. Я был обескуражен. Ты несправедливо обвинила меня, и я не сомневался, что ты еще долго будешь меня ненавидеть. Однако, как только я увидел тебя, мне хотелось лишь одного: оправдаться перед тобой, сказать тебе, что я всегда любил лишь тебя. Я порвал с Эльфин, выпил лишнего. Ей удалось заговорить мне зубы, она умоляла остаться друзьями… Вот так.

– Вот так?

– Я был несчастен. Я не устоял перед ней, в последний раз.

– В этом и заключается твоя проблема. Ты неспособен сопротивляться женщине.

Он поцеловал ее в губы быстрым, но исполненным страсти поцелуем.

– Отныне я буду видеть только тебя, я уверен в этом всем сердцем. Если мы случайно пересечемся с Эльфин, я скажу ей, что думаю о ее поведении. Черт возьми, она не должна была оскорблять тебя в больнице, не должна была лгать, утверждая, что мы с ней официально помолвлены. Поверь мне, Жасент, у меня никогда не было намерения на ней жениться. Есть идея! Я мог бы попросить встречи с матушкой-настоятельницей и объяснить ей, что слова Эльфин – полная чушь.

– Спасибо, Пьер, но не стоит. Ладно, за работу!

Жасент взялась за метлу. В течение получаса они не обменялись больше ни единым словом. Пьер поставил воду нагреваться. Закатав рукава рубашки до локтей, он как раз заканчивал мыть посуду, когда Жасент принялась разбирать гору наваленных на столе документов. Среди них было много писем, некоторые из них – из Сен-Прима: письма их матери, Сидони, самой Жасент, открытки от Фердинанда. «Ни единой весточки от возможного возлюбленного! – молча удивлялась девушка. – Может быть, переписку более личного характера Эмма прятала? Я уверена, что этот М. для сестры много значил, что наверняка это он – отец ребенка, которого она носила».

Однако она все откладывала тот момент, когда придется приступить к поискам каких-то доказательств. Заметив дощатый ящик, в котором, должно быть, лежали фрукты, Жасент наполнила его книгами, по большей части французскими романами. Под последним томом она нашла назначения врача: сложенные вдвое листки. Реквизиты можно было легко разобрать. Она тихо прочла:

«Доктор Теодор Мюррей, Сен-Жером».

Написанные пером назначения разобрать было трудно, но только не для Жасент: уж она-то привыкла к размашистому и энергичному врачебному почерку. «Сироп против кашля, аспирин, глазные капли, мазь против укусов насекомых», – читала Жасент, не видя в этих записях ничего важного или необычного.

Но среди документов было еще несколько справок – они свидетельствовали о том, что в связи с состоянием здоровья мадемуазель Эмма Клутье нуждается в четырехдневном отпуске. Заметив, что Жасент изучает какие-то документы, Пьер присоединился к ней.

– Что это? – поинтересовался он, вытирая руки тряпкой.

– Эмма, должно быть, нехорошо себя чувствовала в этот период, в марте или апреле.

– Я знаю Теодора Мюррея. Он женат на Фелиции, кузине Эльфин. Они живут в богатом здании, недалеко от дома священника.

– Следовало бы навестить этого доктора. Он смог бы рассказать нам, какие проблемы со здоровьем были у моей сестры.

– Просто начало беременности, – предположил Пьер. – Будущие матери часто страдают от плохого самочувствия.

– Когда мама была беременна, у нее никогда такого не случалось. Или же она не говорила нам об этом… Но я соглашусь тобой: у некоторых женщин начинается тошнота, бывают даже случаи обмороков.

Жасент сложила бумаги доктора в свою сумку, затем они с Пьером закончили уборку. Вскоре шкаф опустел, полки тоже, а матрас был сложен на сетке кровати.

Им осталось только заехать в помещение, выделенное мэром, чтобы оставить там платяной шкаф и кресло. Пьер погрузил ящик с книгами и чемоданы в багажник своего купленного по дешевке форда с помятым капотом и со спицованными колесами.

– В субботу я заеду за этой мебелью. Я мог бы отвезти ее в Сен-Прим. Я надеюсь, что вода спадет и ездить по дорогам станет легче, чем в последние дни. Ты ведь тоже хочешь увидеться со своей семьей, заодно я смогу подвезти и тебя.

Они разговаривали в темном помещении, куда складировали мебель Эммы. Пьер привлек Жасент к себе и нежно поцеловал в губы. Она безуспешно старалась сдержать его натиск, но он искусно и ласково продолжал ее добиваться. Постепенно пьянея от его горячих губ и требовательных поцелуев, она перестала ориентироваться в пространстве и времени. Сладостный озноб жарко пробежал у нее по спине, и, пронесшись вдоль позвоночника, в низ живота опустилась волна наслаждения. Наконец она, еле переводя дыхание, высвободилась из его объятий.

– О, ты, ты! – задыхалась она. – А если бы нас увидели?

– Здесь нет ни души – только мы. Дорогая моя, я должен признаться тебе: я оставил свою должность бригадира.

– Но это глупость! – возразила Жасент, отталкивая Пьера. – Зачем? Я просила тебя быть благоразумным.

– Все это мне порядком надоело. Я вкалывал на бумажной фабрике около трех лет, но такая работа была мне не по душе. Ты знаешь, что все это время я откладывал половину своей зарплаты? Я не транжира; я хотел, чтобы у меня были свободные деньги на случай, если мне захочется попутешествовать или покинуть страну. Даже после того как я верну Дави деньги за починку его лодки, уверяю тебя, у меня останутся средства, чтобы побездельничать несколько месяцев.

– Когда вы поедете за его лодкой?

– В воскресенье его отец поможет отвезти ее на буксире. Дави ни в чем меня не винит, он хороший парень. Я буду скучать по нему, к тому же он отличный работник – лучший среди всех моих подчиненных. Он хочет купить новый подержанный мотор, чтобы можно было быстрее передвигаться по озеру. У него будет возможность навещать меня, потому что я подумываю о том, чтобы поселиться в Сен-Методе, на первое время – у дедушки. Если мне однажды действительно понадобится работа, я смогу устроиться в Дольбо – им все время нужны работники. Жасент, я хотел освободить последующие несколько недель для тебя. Если ты все же решишь уйти из больницы и работать медсестрой в Сен-Приме – мы будем недалеко друг от друга.

Жасент согласно кивнула, вспоминая, что в понедельник вечером, когда Пьер спал у нее дома, рассказала ему об этом своем намерении.

– Дорогая моя, я хотел бы жить рядом с тобой, начиная с этого же вечера, до самой старости! Мне так тебя не хватало!

– Мы не можем пожениться раньше чем через год: нужно соблюсти траур.

– Ты не вдова; речь идет о твоей сестре. Шести месяцев траура будет достаточно.

Жасент вышла из помещения со слезами на глазах. Она была не в силах думать о браке, настолько тяжелым был груз ее печали и предстоящей неизвестности. Пьер догнал ее и придержал за запястье:

– Прости меня, я такой бестактный! Себя не изменишь! Я не надеялся даже на десятую долю того, что со мной произошло. Ты простила меня, и мы снова обрели друг друга. Давай сменим тему. Ты хочешь, чтобы мы заехали к доктору Мюррею?

– Мюррей… Боже мой, Пьер, его фамилия начинается на «М»! А если это он – незнакомец, которого Эмма обозначала таким образом? – предположила Жасент, доставая дневник из своей сумки. – Пятнадцатого марта она написала: «Мы с М. договорились. Наконец чуточку свободы, только мы — и никого больше!» В начале апреля – такая запись: «М. пообещал отвезти меня этим летом в Квебек».

– Нет, Жасент, что-то не вяжется. Начнем с того, что Мюррей – это фамилия, а не имя, к тому же у доктора есть очаровательная супруга, которая подарила ему ребенка. «М.» может обозначать кого угодно: Марселя, Матюрена, Матье, Мориса и вообще кого хочешь.

– Конечно… Но мы можем хотя бы наведаться к нему, чтобы больше разузнать о моей сестре. Она могла консультироваться с ним по поводу своей беременности.

– Доктора дорожат конфиденциальностью информации. Он наверняка ответил бы полиции, но нам… это бы меня удивило.

– Я – сестра одной из его пациенток, которая погибла при несколько необычных обстоятельствах. Он может уступить! Я готова рассказать ему о том, что Эмма покончила с собой.

* * *

Фелиция Мюррей, урожденная Ганье, выделила часть своего приданого на приобретение богатого дома с видом на жилище священника: прекрасное строение из красного кирпича с многочисленными белыми окнами и широкими навесами, защищающими ряд террас с колоннами и балюстрадами все того же снежно-белого цвета. Как и говорил про свою кузину Валлас Ганье, эта молодая женщина, вооружившись своим состоянием, вела войну на выживание: она поставила себе цель во что бы то ни стало выйти замуж за Теодора Мюррея. Они несколько раз пересекались в салонах «Шато Роберваля» и на борту «Сент-Генри», судна, курсирующего между Сен-Кер-де-Мари, Сен-Жедеоном и Сен-Жеромом.

Фелиция, обладая пылким и волевым характером, сумела соблазнить красавца доктора, как она его называла. Он на это не сетовал, будучи горячо любимым тестем и тещей, щедрость которых позволила ему дополнительно оснастить современную, и без того хорошо оборудованную смотровую. У них был четырехлетний сын Вильфрид, и теперь молодые родители готовились к появлению второго ребенка. Чтобы молодая мать излишне не уставала, супруги уже несколько месяцев держали в доме горничную.

Именно эта дюжая особа, в черном платье с передником, с седеющими волосами, затянутыми в пучок, и противной бородавкой на подбородке, открыла Жасент дверь.

– Здравствуйте, мадам! Будьте добры, могу ли я повидаться с доктором? – вежливо спросила Жасент.

– Он сейчас на консультации, но вы можете пройти в зал ожидания и присесть, мадемуазель.

Пьер остался за рулем машины. Он выключил мотор и прикурил сигарету. Жасент только что исчезла в большом здании, почти таком же впечатляющем, как дом священника. Он откинул голову назад и кончиком пальца взъерошил пряди своих темных, слегка вьющихся волос. Его жизнь принимала другой оборот, и он испытывал в связи с этим внутреннее ликование, однако сдерживаемое смертью Эммы. «Мне ее жаль, она, должно быть, была действительно в полном отчаянии, чтобы решиться со всем покончить в свои девятнадцать лет, – подумал он. – Это глупо, выход можно было найти! Черт возьми! Почему она писала черновик своего прощального письма? Это ненормально!»

Жасент тем временем готовилась ко встрече с Теодором Мюрреем. Она заняла место на мягком стуле, обитом коричневой кожей, напротив какого-то элегантного пожилого мужчины в костюме-тройке, который украдкой за ней наблюдал.

– Уже поздно, – внезапно заявил он, посмотрев на свои часы. – Сомневаюсь, что вы сможете попасть к нему, мадемуазель.

– Думаю, это не займет много времени, – ответила Жасент.

– Я пришел с астмой. С такой влажностью приступы учащаются.

– Действительно, настоятельница больницы в Робервале в последнее время сильно страдает от этого недуга из-за наводнений. Вода проникает повсюду.

– А я вас узнал! – воскликнул мужчина. – Вы ехали со мной в такси в прошлую субботу! Я вышел в Сен-Жероме.

Он бросил сочувственный взгляд на ее черную юбку и темно-серый жилет. Эта красивая женщина носила траур; она потеряла сестру, он очень хорошо это запомнил.

– Не буду больше вас беспокоить, мадемуазель, – сказал он с вежливой улыбкой.

– Вы не беспокоите меня, мсье! Я тоже вас вспомнила. Вы говорили мне о прекрасном вязовом лесе, исчезнувшем два года назад из-за паводков.

– Да, и поверьте, с тех пор я всем сердцем поддерживаю Комитет защиты пострадавших земледельцев, объединяющий более трех сотен фермеров, и его президента Онезима Трамблея, душу этого движения, если можно так выразиться.

– Моему отцу следовало бы к ним присоединиться! – вполголоса заявила Жасент.

Она спрашивала себя, читал ли ее собеседник статью в газете, называющую Эмму жертвой паводков. Но в этот момент в дверях зала ожидания появился доктор Мюррей.

– Мсье Тюркот, – объявил он.

Мужчины пожали друг другу руки и зашли в смотровую. Жасент осталась одна. Доктор успел бросить на девушку внимательный взгляд, в котором она уловила тревогу. Теодор Мюррей был весьма привлекательным. Этот красивый мужчина, без сомнения, был способен вскружить голову ее сестре. Высокий, стройный, с бронзовым от загара цветом кожи и коротко подстриженными черными волосами, на волевом лице под тонкими усиками выделялись резко очерченные яркие губы.

«А если это был он? – подумала Жасент. – Нет, это невозможно, у меня слишком богатое воображение. Он женат, у него ребенок. Он не мог ответить на Эммину любовь. Существуют нравственные принципы, так же как и уважение к определенным ценностям, даже если любовь может ввести нас в заблуждение. Я могу послужить тому доказательством».

Она вспомнила себя в хижине на острове Кулёвр, полуголую, исполненную плотского исступления от поцелуев Пьера. Однако, к ее большому удивлению, она не чувствовала ни стыда, ни сожалений. «Мы обручимся и скоро поженимся. Мы искренне любим друг друга уже многие годы», – думала она.

Блуждая в своих мыслях, она вздрогнула от неожиданности, когда доктор Мюррей снова появился в проходе, несколько недовольным тоном пробормотав «мадемуазель». Она поспешно последовала за ним.

– Присаживайтесь, – сказал он, едва они вошли в смотровую. – Что вас беспокоит?

Жасент пристально посмотрела на него, сбитая с толку холодным, почти раздраженным тоном доктора. Прежде чем она успела сказать хоть слово, едва заметная боковая дверь приоткрылась. Молодая блондинка с вьющимися волосами, подстриженными по последней моде, сделала шаг в их направлении; ее синее платье явно выдавало ее беременность.

– Я думала, у тебя больше никого нет, Теодор, – с улыбкой сказала она. – Сегодня к нам на ужин приезжают мои родители, не задерживайся.

– Я скоро приду, моя прелесть! Прошу меня простить, мадемуазель, моя супруга сердится, – сказал он, обращаясь к Жасент.

– Я понимаю, – пробормотала она, уже упрекая себя в том, что осмелилась подозревать доктора. – Не беспокойтесь, это не займет много времени. На самом деле я не больна. Я пришла к вам, чтобы навести справки о своей сестре, Эмме Клутье, одной из ваших пациенток. Я нашла в ее квартире подписанные вами назначения. Она преподавала здесь, в Сен-Жероме. Она консультировалась у вас в прошлом месяце.