Текст книги "Скандал у озера [litres]"

Автор книги: Мари-Бернадетт Дюпюи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 36 страниц)

Глава 10
По воле бурь

Роберваль, больница, суббота, 2 июня, 1928, утро

Жасент разбудил свист ветра. Она провела неспокойную ночь, полную кошмаров, прерывающихся бессонницей, когда она терялась в беспорядочных мыслях; одни были тревожнее других, но все они – сосредоточены на волнующих словах Девони Лафонтен.

Внезапно ветер рванул с удвоенной силой. Жасент почувствовала, как завибрировали стены вместе с дымовыми трубами на крыше. Стал отчетливо слышен грохот волн, бьющихся вдалеке.

– Это буря, поднялся северо-восточный ветер! Боже мой! – прошептала она.

Через полчаса медсестра должна была отправиться в больницу. Она быстро натянула длинную прямую юбку, давно вышедшую из моды, обула сапоги.

«Дети в больнице, должно быть, напуганы!» – думала Жасент, застилая постель.

Ей казалось, что ее пациенты в больнице находятся в опасности. Жасент не была столь тщеславной, чтобы думать, что она незаменима, однако она поспешила отправиться на работу, повязав на голову платок и накинув узкий в талии плащ. Стоячая вода волновалась под шквалами ветра. Город казался опустевшим. Все закрывались в домах, покорно подчиняясь натиску бури. Какой-то автомобиль медленно поднимался по улице Нотр-Дам, разбрасывая на своем пути коричневые комки грязи.

«Хаос, всюду хаос!» – вертелось в голове у практически бегущей Жасент. Ей едва удалось проскользнуть под падающей черепицей, вырванной ветром из крыши сарая. Перед входом в офис Центра телефонной связи, линии которой накануне были восстановлены, она натолкнулась на девушку-оператора – бледная от страха, та уходила после окончания своей смены.

– Будьте осторожны, мадам! – крикнула ей Жасент. – Укройтесь в больнице, если не знаете, куда идти. Здание прочное.

В растерянности девушка последовала за Жасент. По дороге она объяснила срывающимся голосом:

– Один дом уже снесло. На этот раз город точно будет разрушен…

Наконец они вошли в прихожую больницы. Глазам Жасент предстала невообразимая паника, охватившая всех вокруг. Вооруженные ящиками с инструментами, мужчины с досками под мышками направлялись в палаты, расположенные на первом этаже. Сестра-послушница бросилась к Жасент и ее спутнице; рукава ее ризы были подвернуты.

– Мадемуазель Клутье, слава богу, вы здесь, целая и невредимая! Мэр отправил к нам этих господ, они будут баррикадировать окна и двери со стороны озера. Вы слышите? Волны бьют о заднюю стену. Больные напуганы. Отовсюду лишь жалобы и стоны.

– Я сейчас же поднимаюсь наверх, сестра Кларисса.

– Настоятельница делает обход, пока сестры молятся в палатах наиболее испуганных пациентов. Будем надеяться, что медальоны святых, висящие на каждом окне, защитят нас.

Жасент доверила несчастную девушку-оператора послушнице, советуя ей приготовить кофе.

– День обещает быть долгим. Нам нужно зарядиться энергией.

Завывания северо-восточного ветра смешивались с безумным гулом волн. Лампы мигали в такт сокрушительным ударам, сотрясающим столбы электрических проводов и бьющим о фасад массивного здания больницы. Внезапно раздался оглушительный шум, который слышали, затаив дыхание, все, особенно те, кто был на втором этаже. Часть крытого прохода вместе с верандой оторвало.

Сестры-августинки, медсестры и врачи бежали по коридорам, у всех на лицах читалось выражение страха. Жасент бросилась в палату к Марии Тессье: закрыв глаза, та сидела на кровати со скрещенными ладонями. Старуха едва слышно молилась. Почувствовав, как рука юной медсестры коснулась ее лба, она открыла глаза.

– Ничего не бойтесь, мадам Тессье, здание очень прочное. Господи, а где мадам Бушар?

– Она встала, чтобы пойти в туалет! Подумайте только: от этого гвалта все внутри переворачивается!

– Не двигайтесь, продолжайте молиться: так советует матушка-настоятельница. Пойду поищу вашу соседку по палате. Пока вы остаетесь здесь, вам ничего не угрожает.

Жасент нашла мадам Бушар всю в слезах. Ее ночная рубашка была испачкана. Жасент встретилась в коридоре со своей коллегой Алис, которая несла на руках девочку примерно двух лет. Ребенок кричал, цепляясь за шею медсестры.

– Наши сироты очень напуганы. Я собрала их всех в одной палате; буду им петь и рассказывать считалочки, – объяснила Алис. – Думаю, на этот раз мы будем вынуждены эвакуировать больных.

– Это будет опасно, ветер сносит черепицу и даже целые здания. Озеро разбушевалось. Вы правы: нам остается молиться и петь.

Сен-Прим, ферма Клутье, тот же день, то же время

Услышав первые атаки северо-восточного ветра, Сидони с Лориком замерли, опустив руки. Вода отступила от фермы на несколько метров, и они воспользовались этим, чтобы привести дом в порядок. Для Сидони главным было спустить швейную машинку на первый этаж, в импровизированное ателье.

– Может быть, правильнее будет ничего не трогать, – заметил ее брат. – Северо-восточный ветер еще поднимет волны!

– Да нет же, вода начала спадать, ты сам так говорил вчера вечером. Я помыла полы. Нужно, чтобы мама, вернувшись, увидела, что все лежит на своих местах. Дедушке только в радость заботиться о ней, но все же ей хотелось бы возвратиться в свой родной дом. Вот увидишь: если тучи исчезнут, если снова засияет солнце – жизнь пойдет своим чередом. Завтра утром папа хочет привести стадо обратно.

– Черт возьми, как воет! – не унимался брат. – Не знаю, вернется ли Жасент вечером. От нее – ни весточки.

– Это естественно, ведь ничего не работает: ни телефон, ни телеграф. Ладно, пойдем.

– Но твоя чертова машина весит немало. Давай подождем папу!

– Об этом и речи быть не может. Главное – осторожнее!

Брат с сестрой медленно продвигались к лестничной площадке, неся в руках швейную машинку Сидони. От такого способа передвижения – а шли они боком, повернувшись друг к другу лицом, – оба нервно прыснули от смеха.

– Поставим ее ненадолго, – взмолилась Сидони, охваченная безудержным смехом. – Боже милостивый, что на меня нашло? С тех пор как Эмма умерла, я не могла даже улыбнуться.

– Это случилось ровно неделю назад. Постепенно дни перейдут в месяцы, месяцы – в годы. Мы всегда будем помнить Эмму, в ее красном платье, и это наводнение – самое страшное из всех, что когда-либо случались, – ответил Лорик, пожав плечами.

Он бросил на свою сестру-близняшку исполненный безграничной грусти взгляд:

– Я скажу тебе ужасную вещь, Сидони, которую сможешь понять только ты. После того как Эмма умерла, я часто думал о том, что, если бы утонула ты, я не смог бы этого пережить. Я бы покончил с собой.

Сидони растерянно опустила голову:

– Не говори глупости, Лорик. Жизнь священна. Нужно иметь мужество перебороть все испытания, чтобы двигаться дальше. Наша мама – тому пример. Она неимоверно страдает, но держится ради нас, ради папы и дедушки. Ладно, хватит болтать, спускаем мой «Зингер»! Сегодня мы будем ужинать здесь, у нас. Я хочу зажечь печь и камин в гостиной, приготовить пирог со свининой. Я знаю, что родители будут рады оказаться дома. К счастью, вода не причинила ему серьезного ущерба.

По дороге в мастерскую юной портнихи они не обменялись больше ни словом. Сидони установила машинку на место, затем, все еще не глядя на брата, принялась разжигать свою маленькую деревянную печку.

– Нужно убрать отсюда воду, – пробормотала она.

Северо-восточный ветер продолжал свистеть и завывать на крыше. От этого стоял такой оглушительный шум, что брат с сестрой не сразу разобрали пронзительные крики, смешавшиеся в единый сумасшедший концерт. Привязанная цепью собака их ближайшего соседа Жактанса Тибо принялась яростно лаять. Неожиданно Сидони показалось, что ей удалось разобрать знакомый голос.

– Скорее, кажется, это мама! – воскликнула она, увлекая брата за собой на крыльцо. Зрелище, которое предстало перед их глазами, поначалу их ошеломило. По грязной дороге бежала Альберта, босая, в ночной рубашке, поверх которой была надета юбка; взгляд у нее был дикий, длинные темные волосы развевались на ветру, а из груди вырывался непрекращающийся вопль:

– Эмма! Эмма! Эмма!

– Боже мой! Мама! – прошептал Лорик, придя в ужас. – У нее снова припадок, она окончательно сходит с ума!

Артемиз и Жактанс наблюдали за этой сценой, укрывшись под своим навесом.

– Она держит листок бумаги, – заметила Сидони.

Альберта активно жестикулировала и кричала, не переставая звать Эмму. Но два этих крохотных слога растворялись в окружающем грохоте.

– Нужно ее остановить, она бежит прямо к озеру, она хочет утопиться! – встревожился Лорик. – Бежим!

Они поспешили к матери, решительно настроенные задержать ее, помешать совершить этот отчаянный поступок. Однако, к их огромному удивлению, несчастная сама бросилась к ним навстречу.

– Письмо, это Эмма, я нашла письмо Эммы! – прокричала им Альберта, размахивая листком бумаги. – Шамплену не удалось его спрятать. Мои детки, мои бедные детки, ваша сестра покончила жизнь самоубийством! Мой прекрасный цветок, мой лучик солнца! Она убила себя из страха перед отцом!

Сидони протянула к матери руки, но Альберта отрицательно покачала головой.

– Я тоже хотела бы броситься в озеро! Если бы вы знали, как бы это облегчило мои страдания! Больше никаких мыслей, никакой боли здесь, в сердце! Но я не сделаю этого ради вас, ради Жасент и ради дедушки, который этого не вынесет!

– Мама, прошу тебя, успокойся! – умоляла Сидони, привлекая мать к себе.

Альберта не сопротивлялась. Она вручила Сидони прощальное письмо Эммы, помятое, мокрое от капель дождя и слез.

– Я заберу его! – сказала Сидони. – Я хочу его прочитать и спрятать. Его нужно сохранить.

– Вы не удивлены! – воскликнула Альберта. – Вы все об этом знали, а мне никто даже слова не сказал! Я имела право знать правду. Моя дорогая малышка ждала ребенка; утопившись, она убила и его.

– Мама, мне жаль, – сказал Лорик. – Папа заставил нас пообещать сохранить это в тайне, чтобы пощадить тебя. Понимаешь? Он считал, что будет лучше, если ты поверишь в несчастный случай.

– Но это не несчастный случай! Моя малышка, должно быть, бродила где-то возле нашего дома, обезумев от стыда и страха, и предпочла смерть стычке со своим отцом, с этой грязной скотиной!

Изумлению Сидони не было предела. Еще никогда их мать не высказывала ни единого замечания, ни единого упрека по отношению к своему супругу.

– Он воспользовался ситуацией! – задыхалась Альберта. – Он осмелился опубликовать статью, чтобы использовать в своих интересах гибель Эммы, сделать из нее жертву паводков! На этот раз ему не будет прощения!

– Пойдем в дом, мама! – взмолилась Сидони. – Я найду для тебя какую-нибудь одежду и обувь, причешу тебя. Жактанс с женой смотрят на нас. Они не могут нас слышать, но все же!

– Пусть слушают, – отрезала мать. – Я могу пойти к ним, рассказать то, что узнала, меня это не волнует. Я в ярости, дети мои, да, в безудержной ярости.

В этот момент Лорик показал сестре на упряжку, которая приближалась к ним галопом. Оба узнали лошадь; в повозке, держа вожжи в руках, стоял их отец. Он боролся с порывами ветра, его седые волосы свободно развевались, его мощное тело с трудом удерживало равновесие. Альберта тоже обернулась. Увидев супруга, женщина нахмурилась.

– Господи, ты жива! – пробормотал Шамплен, остановив Звонка во дворе фермы.

Он быстро выпрыгнул из повозки – его бледное как мел лицо осунулось.

– Не приближайся! – завопила Альберта. – Я ненавижу тебя, проклинаю! Единственное, что для тебя важно, – это земля, твоя земля, зерно и сено! Когда я вышла за тебя, я стала вкалывать как проклятая, потому что ты покупал все новые участки, которые нужно было вспахивать и возделывать! По твоей вине я потеряла троих малышей: я изводила себя, но никогда не жаловалась! Да, троих малышей, которые вышли из моего живота, вышли в болях и страданиях, но я молчала. А теперь я потеряла Эмму, мою дочь. Почему, Шамплен? Давай, скажи мне, почему?

Фермер, словно каменное изваяние, оторопело смотрел на супругу, как будто видел ее впервые. Понимая, в каком оцепенении находятся сейчас Сидони и Лорик, он успокаивающе поднял руку:

– Бедная моя Альберта, ты все еще бредишь. Приедет доктор и сделает тебе укол. Дети, отведите мать на улицу Лаберж и уложите ее в постель.

– Нет, я не хочу никаких уколов и ложиться тоже не буду. Я возвращаюсь сюда, к себе, в свой дом, и я запрещаю тебе переступать его порог, Шамплен Клутье! Больше ты ко мне не прикоснешься, клянусь перед Господом Богом!

Сидони, ошеломленная и шокированная, разразилась рыданиями. Так же, как и отец, она открывала для себя другую Альберту – разрумянившуюся от гнева, с растрепанными волосами. Но худшее было впереди. Лорик за руку отвел мать в сарай – возможно, из желания избежать любопытства соседей. Шамплен, как обычно, пошел туда распрягать лошадь.

– Оставь меня, сынок!

Приказ матери прозвучал, словно удар плетью.

Лорик отступил назад и обнял Сидони за плечи. Они наблюдали за тем, как родители, стоя в двух метрах друг от друга, затеяли перебранку.

– Спрашиваю тебя еще раз, Шамплен, – кричала Альберта, направляя на мужа указательный палец. – Почему Эмма так боялась тебя? Я могу ответить за тебя: как только ты понял, что она любит танцевать, наряжаться и кокетничать, – ты стал угрожать ей, что один неверный шаг – и ты отрекаешься от нее. Своим ремнем ты постоянно отбивал у нее охоту к веселью. Но от кого же она унаследовала свой темперамент, от кого?

– Замолчи же, ты просто смешна, женщина, – хриплым голосом прорычал Шамплен. – Не стоит ворошить прошлое. Ведь мы с тобой, в сущности, хорошо ладили!

– Совсем не ладили, Шамплен Клутье, никогда! – возразила Альберта; она выглядела беззащитной в своей белой и легкой ночной сорочке, трепыхающейся на ветру. – Я не любила тебя, я любила другого, но у меня, бедной девочки, не было права на выбор. Ты этим пользовался, ты брал то, что хотел, но что тебе не принадлежало. Господь мне свидетель: часто в кошмарах мне снится та летняя ночь, ночь, когда ты взял меня силой, потому что был совершенно пьяный, а я не могла защититься. Ты притащил меня, ударил, бросил на пол. Я тщетно пыталась вырваться: мне это было не под силу. Хорошенько слушай, Сидони, как мужчина всего за несколько минут крадет честь порядочной девушки. А потом несчастная, снедаемая стыдом, навеки запятнанная, только и может, что плакать. Она говорит «прощай» милому парню, которого нежно любила, выходит замуж за мерзавца, который ее изнасиловал, а когда производит на свет дитя, ей не удается его полюбить, этот плод насилия, плод позора.

– Жасент… Не о ней ли ты говоришь, мама? – Лорик пришел в негодование.

– Да, я говорю о Жасент, которая росла в моем чреве, в то время как я задыхалась от ненависти.

Альберта заскрежетала зубами от холода и злости. Ошеломленный Шамплен молча потупил взор.

– Не стоило тебе выкладывать все это, – наконец проворчал он. – Какого черта нашим близнецам нужно знать об этой истории?

– Эмма была влюблена и носила в себе плод этой любви, – ответила супруга. – Но это не столь тяжкое преступление, как твое, Шамплен. Если бы она призналась тебе в своей ошибке, во имя справедливости ты должен был бы простить ее. Но ты бы не сделал этого: ты ведь считаешь себя важной персоной, достойной безмерного уважения! А ты всего лишь подлец, мерзавец! Ты убил ее своей жестокостью, а я – своей слабостью! Она знала, что я неспособна ее защитить.

Повисло долгое молчание. Лорик заметил, что буря успокоилась, что до них больше не доносится гул волн на озере. Сидони, прижимаясь к брату, тоже это отметила.

– Я думал, что искупил свою вину, – медленно проговорил Шамплен, по очереди окидывая всех взглядом. – Я ошибался. Черт, значит, недостаточно было того, что я женился на вашей матери, предоставил ей дом, белье и шерсть для пряжи.

– Нет, недостаточно, – отрезала Альберта. – А сейчас – уходи! Уходи, я тебе говорю!

– Куда ты, черт возьми, хочешь, чтобы я ушел? К твоему отцу? Я же не слепой! Старик Лавиолетт относится ко мне, как к паршивой собаке, потому что еще тогда узнал правду о нашем браке. Но, Альберта, меня мучили угрызения совести, и ты хорошо это знаешь! Ты говоришь о любви! Я любил тебя, и я все еще тебя люблю. Могу ли я, пока ты в таком состоянии, постелить себе в сарае соломенный тюфяк?

– Хорошо, можешь спать здесь, – уступила Альберта.

С этими словами она, полная достоинства, направилась к дому. Ее босые ноги, мокрые и испачканные грязью, вязли в пропитанной водой земле.

Сидони закрыла глаза, чтобы прогнать от себя образ матери: изменившейся, разгневанной, исполненной горечи. «А я так надеялась вечером утешить маму вкусным ужином, теплым и чистым домом! – думала она. – Боже мой, как она жила эти двадцать три года вместе с папой, как спала с ним в одной кровати, если настолько его ненавидела? То, что я только что видела и слышала, – неправда! Мама всегда была такой веселой! Казалось, она вполне довольна своей судьбой!»

Лорика удивила столь быстрая капитуляция отца, побежденного своей миниатюрной супругой, едва достававшей ему до подбородка. Он вспомнил легенду о Давиде и великане Голиафе, которую им рассказывали на занятиях катехизисом. «Колосс, в голову которому кинули небольшой камешек, повержен, он больше не способен навредить! Никто никогда не осмеливался дать папе отпор, ни в округе, ни дома. Только Жасент».

Ривербенд, дом Пьера Дебьена, тот же день, после обеда

Северо-восточный ветер дошел и до Ривербенда, но не успела паника, вызванная жуткими порывами ветра, начаться, как буря, к большому облегчению населения, затихла. Пьер был спокоен. Он аккуратно складывал в чемодан свои вещи, в то время как Дави огорченно наблюдал за другом.

– Значит, ты переезжаешь? Так жаль, что я больше не буду видеть тебя с утра и до вечера… и не смогу неожиданно нагрянуть к тебе, чтобы пропустить с тобой по стаканчику! – сетовал Дави.

Он облокотился о подоконник, его рыжая шевелюра была взъерошена.

– И все же бросать работу, не подумав как следует, – такое нечасто встретишь, – добавил он. – Могу сказать тебе, что парни с бумажной фабрики шушукались за твоей спиной.

– Что ж, если им так нравится болтать… К тому же, по-моему, на мое место довольно быстро поставили Потвена. Он давно мечтал поиграть в бригадира. Я осчастливил человека!

– А когда ты съедешь с квартиры?

– Сначала отвезу в Сен-Фелисьен все самое необходимое. Я хотел поселиться в доме у дедушки, в Сен-Методе, но оттуда идут тревожные слухи… говорят, вода подмыла некоторые здания. То, что там происходило, ужасно. Прибывшим на помощь матросам приходилось спасать целые семьи, перебравшиеся жить на чердаки. Я прочитал об этом в Le Progrés du Saguenay.

Пьер застегнул большой фетровый чемодан и проверил содержимое своего ящика. Он бросил дружеский взгляд на Дави, который в этот момент прикуривал американскую сигарету.

– Ты живешь с родителями. Если встретишь симпатичную девушку по своему вкусу, то сможешь снять здесь помещение.

– Хотелось бы, чтобы она была похожа на Сидони, твою будущую свояченицу. Я очень доволен, что моя лодка послужила вашему с Жасент примирению.

Дави имел право знать о постигшем парочку кораблекрушении. Пьеру удалось, не вдаваясь в подробности, поведать другу о сокровенных моментах их с Жасент общения, любовного примирения, которое привело их к намерению пожениться.

– В общем, между вами большая любовь, – мечтательно вздохнул Дави. – Хотел бы и я однажды познать такую…

– Осторожно: это может причинить боль, даже если это того стоит. Может, вместо того чтобы болтать, погрузим вещи в машину? Этим вечером я везу Жасент в Сен-Прим. Я так сочувствую ей! Ее родители, сестра и брат так скорбят! А вот я часто злюсь на себя – мне кажется, что я недостаточно печалюсь об Эмме. Когда я думаю об этом по ночам – мне хочется плакать. Я даже молюсь за нее, и все же…

– Все же что?

– У меня странное ощущение: словно это Эмма примирила нас с Жасент, указав мне верный путь. Последние два года я втайне избегал поездок в Роберваль, Сен-Прим и даже Сен-Фелисьен. Потом все закрутилось, как в калейдоскопе. Я увиделся с единственной женщиной, которую любил и люблю. Я встретился со своим старым другом Лориком и смог позаботиться о дедушке Боромее.

Характерный шум автомобильного двигателя резко оборвал разговор приятелей. Дави посмотрел в окно.

– К тебе гости! – усмехнулся он. – Сливки общества!

Заинтригованный, Пьер поспешно вышел на улицу. Он узнал машину Валласа Ганье, Rover Light Six с блестящим металлическим кузовом. Из машины вышел Валлас, за ним – седоволосый мужчина лет пятидесяти с надменно торчащими усами – Люсьен Ганье. Эльфин осталась сидеть на заднем сиденье.

– Пьер Дебьен, полагаю? – спросил мужчина. – Мне необходимо с вами поговорить.

– Слушаю вас! – ответил Пьер, приближаясь к собеседнику.

Так случилось, что к первой встрече с отцом молодой женщины Пьер оказался небритым; он был одет в холщовые охотничьи брюки и полинявшую клетчатую рубашку. Контраст с Люсьеном и Валласом был разительным: на обоих мужчинах были безупречные городские костюмы и накрахмаленные рубашки с галстуками, а на головах красовались черные фетровые шляпы.

– Эльфин решительно неразборчива! – брезгливо пробурчал Люсьен. – Я буду краток, Дебьен. От такого человека, как вы, не стоит ожидать хороших манер или хоть грамма воспитанности, но обесчестить мою единственную дочь, после того как пообещали жениться на ней, – в этом вы зашли слишком далеко.

– Я никогда не обещал Эльфин жениться на ней, – сухо отрезал Пьер.

– Еще назовите ее лгуньей! – громыхнул Люсьен Ганье. – Бедное дитя снедают стыд и печаль, а вы так бесцеремонно уперлись в меня взглядом! Тут нечем гордиться. Если вам угодно знать, мы с супругой были очень обеспокоены, когда Эльфин заявила, что выходит замуж за бригадира из Ривербенда. Несмотря ни на что, мы готовы были с вами встретиться, потому что для нас важно только счастье нашей дочери.

Мужчина казался искренним. Пьер без труда представил, какую комедию довелось разыграть его бывшей любовнице, чтобы спровоцировать отцовский гнев и возмущение. Он чувствовал себя загнанным в ловушку, голова у него пошла кругом. Отдавая себе отчет в своих пороках, но тем не менее будучи честным человеком, Пьер признавал свою вину. «Шамплен Клутье мог бы сказать мне те же слова, если б узнал, что я спал с Эммой, но, конечно, тон его был бы другим», – подумал он.

– Мне жаль, мсье, – громко сказал он. – Мне понятна печаль Эльфин – она говорила, что любит меня. Что же касается меня, то я любил ее недостаточно сильно, для того чтобы у меня возникла мысль сделать ее своей женой.

– Но достаточно сильно, что уложить ее в постель, да, мерзавец? – прогремел Ганье, со всей силы влепив Пьеру пощечину.

– Отец, подожди, не надо так! – воскликнул Валлас, который до этого времени не раскрывал рта.

– А ты не вмешивайся! Я доверил тебе сестру, но ты следишь за ней не лучше дяди Освальда! И что в результате: по возвращении из Квебека я нахожу свою дочь в отчаянии и узнаю, что над ней поглумился какой-то дешевый обольститель! Но вы пожалеете об этом, Дебьен. У меня есть связи, директор бумажной фабрики – мой друг. Вас уволят, и я все сделаю, чтобы в будущем вы не смогли найти работу.

С этими словами он указательным пальцем ткнул в грудь неподвижно стоящего и невозмутимого Пьера:

– Я молю Бога, чтобы он избавил нас от большего позора. Вы понимаете, что я хочу сказать? Позора, который заставил бы вас сполна искупить свою вину!

Дави следил за этой сценой из открытого окна. В тот момент, когда Ганье ударил Пьера, он едва сдержал крик возмущения. Теперь же он ждал хлесткого ответа своего друга, невозмутимость которого его несколько разочаровывала.

– Я буду молиться о том же, мсье, – наконец ответил Пьер. – Я не держу на вас зла, вы защищаете свою дочь, с которой я обошелся недостойно, в чем сознаюсь. Но я хотел бы восстановить правдивую картину. Я никогда не обещал ей ни женитьбы, ни венчания. Это была ее инициатива. Ваши деньги, ваши вложения в компании, которые в последнее время привели к настоящей катастрофе, – все это меня не интересует. Что же касается моей работы – то пусть это вас не беспокоит, я как раз только что уволился и возвращаюсь домой, в Сен-Фелисьен. Работать я буду, помогая бедным людям, которые лишились своих домов и не имеют возможности переехать, спасая то, что еще может быть спасено: огороды, сеновалы, скот… От Эльфин я знаю, как вы стремитесь к тому, чтобы экономика региона развивалась и какой вклад в это вы внесли благодаря своим чертовым деньгам. Я не из вашего круга, это правда, и, поверьте, очень этому рад, мсье Ганье.

Сидя в машине, Эльфин в волнении покусывала свой шелковый шарф. Она разрывалась между неистовой жаждой мести и желанием подбежать к Пьеру и попросить у него прощения. Интуитивно осознавая, что этот мужчина навсегда для нее потерян, она странным образом все еще находилась во власти его редкостной и чарующей красоты, его непреодолимого обаяния. Однако он достанется Жасент Клутье: это она будет целовать его теплые, нежные и сладострастные губы, это она будет ласкать его крепкую спину, его упругие бедра. «Почему она, почему?» – злилась Эльфин, и у нее на глаза наворачивались слезы.

Обескураженный словами Пьера, Люсьен открыл дверцу автомобиля – он хотел поскорее покинуть это место.

– Я рад, что моя дочь вырвалась из ваших когтей, – бросил он напоследок уже менее решительно. – Валлас, садись за руль, я сяду рядом с твоей сестрой.

Дави воспользовался моментом и, выбежав на улицу, отвесил Пьеру дружеский тумак, в то время как сам Пьер не сводил удивленного взгляда с Валласа. Последний сделал поистине странный жест: он подошел к своему сопернику и протянул ему руку.

– Без обид, Дебьен! Я узнал, что вы снова завоевали сердце Жасент. Сделайте ее счастливой, она этого заслуживает, – прошептал он.

– Этого я и добиваюсь, не беспокойтесь.

Валлас круто развернулся, сел за руль, хлопнув дверцей. Роскошное авто тронулось с места.

– Скатертью дорога! – проворчал Дави. – А ты славно заставил этого старого ряженого замолчать! Я восхищен тобой – ты умеешь толково говорить! Я-то думал, ты сразу же наградишь его ответной пощечиной.

– Такое мне даже в голову не пришло. И потом, если бы у меня была дочь, а какой-то парень повел бы себя с ней так, как это сделал я с Эммой и Эльфин, он получил бы у меня не пощечину, а увесистый хук с правой. Ладно, за дело! Мне не терпится приехать в Роберваль и увидеться с Жасент. Она дает мне второй шанс, я не должен его упустить. Я знаю, что она нравилась Валласу Ганье и что он уже начинал ее обхаживать.

– По сравнению с тобой он – хорошая партия! – пошутил Дави, лукаво подмигнув Пьеру.

– Попридержи язык, дружище! За работу!

Роберваль, улица Марку, тот же день, пять часов вечера

Жасент двигалась по направлению к улице Марку.

Она окончательно ушла из больницы. На сердце у нее было тяжело, оттого что ей пришлось бросить своих пациентов: детей, больных туберкулезом, неимущих, пожилых одиноких женщин, таких как Мария Тессье и Жермен Бушар. Она уносила свой медицинский халат, шапочку и зарплату за май. Если бы матушка-настоятельница не уволила ее, Жасент подождала бы до конца июля, чтобы уйти самой, а после – обустроила бы свой кабинет в Сен-Приме.

«Предоставить все воле случая, отдаться в руки судьбы – это, в сущности, не так уж и плохо», – думала она. Со смиренной улыбкой на губах она сравнила себя с веточкой, гонимой волнами озера, этого огромного неукротимого озера, глухой рокот которого убаюкивал ее в детстве. Зимой оно, превращаясь в гигантский каток с покрытой инеем растительностью по берегам, становилось прекрасным местом для игр.

– Это был последний приступ безумия этой весны, – сказала послушница, подавая Жасент чашку чая с ломтиком хлеба, намазанным слоем темно-сиреневого и блестящего черничного варенья, которое монахини заготавливали каждое лето.

За бурей последовало глубокое спокойствие, но оно относилось только к небу и присмиревшему озеру. Теперь нужно было устранять поломки: ремонтировать крытый проход больницы, веранду, пристройки, кровлю, привести в порядок сад, в котором пропадали молодые побеги, погребенные под толщей воды вместе с надеждой на хорошее лето. Некоторые улицы до сих пор были затоплены, деревянные тротуары – повреждены, ограды – повалены. Такую же удручающую картину можно было встретить повсюду в городе. Стая чаек кружила над берегом в поисках отбросов.

«Интересно, на какой прием я могу рассчитывать в Сен-Приме», – переживала Жасент, переступая через толстенный брус на углу бульвара Сен-Жозеф.

Она решила не торопить события. Она всегда может положиться на Матильду с ее мрачным проницательным взглядом, с ее ворчливостью и одновременно теплотой, с приятными ароматами, разносящимися по ее кухне, так же, как и рассчитывать на безграничную привязанность дедушки Фердинанда и на понимание Лорика. Наверное, Сидони тоже будет рада увидеться с сестрой, несмотря на то что у них возникли разногласия по поводу Эмминого дневника.

Словно для того, чтобы вселить в Жасент надежду, тучи рассеялись, уступая место лучам солнца. Казалось, пейзаж оживился и заиграл красками. Растроганная этим зрелищем, юная медсестра любовалась растущим за оградой хилым кустиком, бледно-желтые цветы которого внезапно озарило солнце.

– Ну наконец солнце! – прокричала ей одна из соседок, выглядывая из окна со щеткой для уборки пыли в руке. – Кажется, худшее уже позади.

– Надеюсь, вы правы, – согласилась Жасент.

– И все же со всей этой водой была настоящая катастрофа. Мой сын, он приехал из Сен-Симеона, рассказал мне, что там разрушены два дома, а четыре шлюза поломаны, вместе с подпорками моста Дюфур. Боже милостивый, починка обойдется так дорого! До свидания, мадемуазель!

– Я не знаю, когда мы с вами снова увидимся. Я уезжаю, возвращаюсь к себе, в Сен-Прим.

– Что же так? Как жаль!

Жасент уклончиво пожала плечами и улыбнулась на прощание домохозяйке. Мысль о далеком будущем, когда она, как и эта соседка, будет жить с Пьером в их собственном доме, отозвалась в ее душе радостным трепетом. «По утрам я буду готовить ему яичницу с беконом; по всей кухне будет разноситься приятный аромат. У нас будет ребенок, летом он будет играть под сенью яблони, а я буду расстилать ему покрывало! Маленький мальчик, нет, девочка или оба! – принялась мечтать Жасент. – Еще мы заведем собаку, черно-белую!»

С такими радужными мыслями Жасент добралась до своего дома. Ее жизнь принимала совсем неожиданный для нее оборот, и нельзя сказать, что он ей не нравился. Трагическая смерть Эммы ассоциировалась у нее теперь с внезапно налетевшим ураганом, который полностью разрушил привычную жизнь. Тем же вечером ей предстояло узнать, что этот же губительный ураган сорвал маски с членов ее семьи.