Текст книги "Скандал у озера [litres]"

Автор книги: Мари-Бернадетт Дюпюи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 36 страниц)

Оправдывая свой визит, Жасент достала имеющиеся у нее документы и положила их на стол доктора Мюррея. Казалось, он пришел в замешательство.

– Эмма Клутье… конечно, – напряженно вздохнул он. – Я прочитал о ее гибели в газете. Трагедия за трагедией, не так ли? В последнее время мне приходится бегать из одного конца города в другой. Люди обеспокоены. Они простужаются, а влажность способствует приступам астмы и ревматизма. Вокруг атмосфера всеобщей паники.

Речь его была беглой, жесты – нервными, взгляд – ускользающим.

– Что вы хотите знать? – спросил он, перечитав свои рецепты и справки о болезни.

– Что беспокоило мою сестру, когда она на несколько дней прервала занятия?

Доктор и медсестра испытующе смотрели друг на друга – оба оставались непреклонны. Жасент не знала, было ли известно доктору о беременности Эммы. Он же был готов выставить в свою защиту неопровержимый аргумент врачебной тайны. Повисла гнетущая тишина: только их дыхание отбивало едва уловимый ухом ритм.

– Я не хотела бы злоупотреблять вашим временем, доктор, – внезапно решилась Жасент. – Честно говоря, я убеждена в том, что моя сестра покончила с собой по причине беременности. Об этом знает мой отец, брат и еще одна сестра, но мы скрыли это от мамы: она невероятно потрясена смертью Эммы.

– Господи всемогущий! – воскликнул доктор Мюррей, явно застигнутый врасплох. – Какие у вас основания утверждать подобное?

– Эмма оставила мне прощальное письмо, где она во всем признается и объясняет свое желание умереть.

– Бедная девушка! – воскликнул он. – Мадемуазель Клутье, мне очень жаль! Подобной трагедии, должно быть, можно было бы избежать. Как бы там ни было, но мир меняется. Почему она просто не рассказала правду вашим родителям? Вам известно, кто отец ребенка? Он должен был взять на себя ответственность.

– Конечно, – прошептала Жасент. – Мне не стоило вас беспокоить. Я думала, что, возможно, именно вы диагностировали ее беременность.

– Увы, нет! Ваша сестра обращалась ко мне по причине легкого недомогания – мигрени и болей в спине. Обследования, которые я провел, были иного характера. То есть я хочу сказать, что они не позволили мне констатировать беременность.

Теодор Мюррей резко поднялся и снял свой длинный медицинский халат. Жасент осталась сидеть, так что доктору в нетерпении пришлось посмотреть на часы.

– Мадемуазель, мне понятны ваша печаль и ваше возмущение, но чем я могу быть вам полезен? Даже если бы я сообщил вашей сестре о том, что она беременна, я никоим образом не смог бы вам помочь пережить этот траур. Спрошу прямо: что вам нужно?

– Я ищу сведения о человеке, который заставил мою маленькую Эмму поверить в то, что он ее любит, женится на ней, и который не побоялся ее скомпрометировать, вступив с ней в связь безо всякой предосторожности. Словом, я ищу того, кто из-за своего легкомыслия, беспечности и эгоизма стал причиной ее смерти. Я подумала, что, возможно, этот мерзавец проживает в Сен-Жероме.

Жасент в свою очередь поднялась и собрала со стола бумаги с подписью доктора.

– Вы так и не рассказали мне о причинах перерыва в работе из-за недомоганий, – настаивала она.

Доктору Мюррею пришлось выдержать пристальный взгляд ее сине-зеленых глаз, в котором светилось глубокое переживание.

– Усталость, сильная усталость, – ответил он. – Начало преподавательской карьеры может быть изнурительным, если ученики оказываются непослушными и плохо воспитанными.

– В своих письмах Эмма ни разу не жаловалась на учеников. У нее был достаточно твердый характер, чтобы поддерживать дисциплину в классе.

– В таком случае вы осведомлены гораздо лучше моего, чтобы делать какие-либо выводы. Мне жаль, мадемуазель. Вы слышали мою супругу, меня ждут.

– Да, я ухожу… Спасибо, доктор.

Расстроенная Жасент, не зная, что и думать, опустила голову. Это позволило ей заметить, как сильно дрожат руки доктора. Это продолжалось всего мгновение, так как доктор поспешно спрятал руки в карманы брюк.

– Вы сможете выйти через зал ожидания, – заявил доктор. – Вы без труда найдете дорогу. Мои соболезнования, мадемуазель Клутье.

– Спасибо, доктор.

Просторный вестибюль, стены которого были обшиты светлым дубом и украшены картинами, был погружен в полумрак. Двойная дверь, должно быть, вела в остальную часть дома – на навощенном паркете под дверью угадывался луч света, и до слуха Жасент донесся детский крик, за которым последовал женский голос. «Молодая счастливая пара, состоятельная, даже зажиточная… Вскоре на свет появится второй ребенок… Но ведь его руки дрожали», – рассуждала она.

Пьер нежно встретил ее, погладив по щеке и поцеловав кончики пальцев.

– И как все прошло? – спросил он.

Жасент подробно пересказала ему разговор. Лицо его приняло озадаченное выражение, и вдруг он прошептал:

– Кто-то наблюдает за нами из-за портьер.

– Наверное, горничная. Поедем скорее, Пьер. Может быть, я ошибаюсь, но этот мужчина вполне мог соблазнить Эмму, или же она соблазнила его, что в принципе одно и то же. Если бы его руки так не дрожали, я чувствовала бы себя намного спокойней.

Они сели в машину, и Пьер повернул ключ зажигания. Прежде чем завестись, двигатель запыхтел и затрещал. Пьер взялся за руль. Он поехал в сторону церкви, строительство которой завершалось. Это было прекрасное сооружение, украшенное двумя внушительных размеров колоколами стреловидной формы.

– Жасент, допустим, ты все угадала верно. У этого доктора была связь с Эммой, что меня не удивило бы. И он не мог исправить свои ошибки, будучи женатым мужчиной, отцом и всеми уважаемым человеком. В таком случае ответственность за смерть твоей сестры – на нем, однако ей не следовало в него влюбляться. Ложась в постель с женатым мужчиной, Эмма знала, чем рискует.

– Ты прав, и я искренне об этом сожалею. Пьер, я прошу тебя, я должна сохранять мужество, даже если от этого придется страдать. Последние два года я нечасто виделась с Эммой, только на праздники, у нас, в Сен-Приме. Ты должен рассказать мне о твоих чувствах по отношению к ней, о твоих впечатлениях на тот период, когда вы встречались, описать мне ее поведение. Я уже говорила тебе, что записи, которые я прочла в ее дневнике, меня ошеломили. Это не похоже на мою сестричку, всегда такую веселую, с ее грациозными ужимками и кокетством. Нет, мне открылась совсем другая сторона ее личности. И это было ужасающе.

– Но, Жасент, в кого ты играешь? – мягко возразил Пьер. – В детектива? Допрашивать доктора Мюррея, обыскивать Эммину квартиру – все это не твоя работа. Если из-за Эмминого дневника и прощального письма у тебя есть сомнения по поводу смерти сестры – поговори с начальником полиции в Робервале.

– Я сделаю это, когда у меня будут по меньшей мере хоть какие-то достоверные факты.

Пьер продолжал осторожно вести машину, на этот раз – по направлению к Робервалю. Несмотря на то что дорога была покрыта тонким слоем воды, видимость была достаточно хорошей. Озеро казалось спокойным.

Сен-Жером, дом доктора Мюррея, тот же день, вечер

Горничная включила светильники в гостиной и столовой. Мягкий золотистый свет подчеркивал богатый декор этого престижного жилища. Искусно отделанные камины, лакированная мебель, велюровые портьеры, бронзовые статуэтки – все было тщательно и со вкусом подобрано хозяйкой дома. Светловолосый мальчуган весело прыгал за отцом из комнаты в комнату, пока тот с озабоченным видом прохаживался взад-вперед. Фелиция сидела в широком кресле. Она вышивала на слюнявчике инициалы.

– Кто была эта девушка в зале ожидания? – небрежно спросила она. – Раньше я ее не видела. Она не местная.

– Действительно. Но тебе не стоило без стука входить в смотровую прямо посреди консультации с этим банальным предлогом про ужин с родителями.

– Было уже за семь вечера. И я имею право сохранять нашу семейную жизнь. Ты обследовал ее?

Теодор Мюррей ощутил, как укол ревности заставил дрожать голос его жены. Он резко остановился и достал сигару из стоящей на камине коробки.

– Иди-ка на кухню, – обратился он к своему сыну, который все еще вертелся вокруг отца. – Девони подаст тебе ужин.

– Да, папа…

Звонкий колокольчик детского голоса странным эхом отозвался в голове у доктора. В надежде избежать неприятного разговора он склонился над Фелицией и погладил ее по волосам.

– Как ты сегодня себя чувствуешь, моя прелесть?

– Ребенок сильно шевелится. У меня все еще болит спина слева.

Он опустил руку на спину супруги и принялся массировать больное место.

– Ты не ответил, Теодор. Кто эта девушка? Она такая красавица!

– Сестра Эммы Клутье, – сухо признался он. – Я так и не понял, что ей было нужно. В школе она нашла какое-то выписанное мной назначение и просила каких-то разъяснений.

Молчание Фелиции не сулило ничего хорошего. Он, продолжая массировать ее спину, осмелился погладить ее округлый живот.

– Значит, нас никогда не оставят в покое, – наконец печально произнесла она.

– Прошу тебя, не заблуждайся! Эта несчастная преподавательница утонула. Я так полагаю, ее родные приехали, чтобы забрать вещи девушки. Поэтому ее сестра меня и навестила.

– Теодор, я не хотела бы слышать больше ни единого слова про Эмму Клутье или ее семью. Я достаточно настрадалась, когда заподозрила, что у вас с этой распутницей роман.

Доктор Мюррей выпрямился и принялся ходить взад-вперед по гостиной.

– Бог мне свидетель: не моя вина, если одна из моих пациенток, пусть юная и довольно милая, остановила свой выбор на мне! – разгорячился он. – Я ее обезнадежил, и с тех пор ее ноги здесь больше не было. На что ты еще жалуешься? Мы с тобой женаты, я уважаю таинство брака, я уважаю тебя. А посему образумься немного! Я не могу принимать исключительно пациентов мужского пола или дурнушек. Я выйду на пять минут, выкурю сигару: запах дыма вызывает у тебя тошноту.

– Да что за муха тебя укусила, Теодор? – Фелиция была удивлена запальчивостью мужа.

– Ты мне не доверяешь, это досадно, – ответил он, прежде чем захлопнуть за собой дверь.

В прихожей он натянул куртку и надел шляпу. Ноги привели его в сад дома священника. Оттуда он зашагал в сторону церкви, воздушные шпили которой, казалось, доставали до самых облаков.

«Эмма! Боже мой, Эмма, как же я любил тебя! – в мыслях повторял он. – Ты открыла для меня смысл слова “любить”. Благодаря тебе, твоему беззаботному смеху, твоим жарким поцелуям я наконец впервые ощутил, как сильно может биться мое сердце! Но судьба велела, чтобы мы встретились слишком поздно, когда у меня на пальце уже было обручальное кольцо, когда я уже стал врачом, репутация которого целиком зависела от финансовой щедрости моих тестя и тещи!»

Поток горьких мыслей волновал его кровь, стучащую у висков. Он зашагал быстрее, прямо к берегу озера. Не чувствовалось больше ни малейшего дуновения ветра. Сен-Жером в полном безмолвии погрузился в вечерние сумерки.

«Этим летом, Эмма, пока Фелиция гостила бы у родителей в Шикутими, я хотел поехать с тобой в Квебек… У меня родится ребенок, но он не будет твоим».

По гладким смуглым щекам доктора Мюррея потекли слезы. Он бросил окурок сигары в грязную лужу. «Скандала удалось избежать, моя дорогая Фелиция. Но я потерял Эмму, ее тело, ее улыбку, утратил ее ласки». Подавленный, со скорбным лицом, он развернулся и смиренно побрел обратно домой.

Роберваль, больница, пятница, 1 июня, 1928

Жасент и матушка-настоятельница сидели друг напротив друга по обе стороны массивного инкрустированного стола. На монахиню навалилось огромное количество различных организационных проблем, и она пыталась поочередно с ними разобраться. Этим пятничным утром она решила начать с эпизода, случившегося за день до этого с юной медсестрой.

– Мадемуазель Клутье, вас, должно быть, интересует, почему я вас пригласила. Мне никогда не приходилось нарекать ни на ваши услуги, ни на ваши навыки, ни на ваше воспитание. Но я не могу пренебречь крайне неприятным инцидентом, произошедшим в среду вечером, когда мадемуазель Ганье в присутствии посетителей, доктора и нескольких наших сестер резко заговорила с вами в прихожей нашей больницы.

– Мне искренне жаль, матушка, – пробормотала Жасент.

– Если бы дело было только в этом, бедное мое дитя! – вздохнула настоятельница. – По причине наводнений мы часто принимаем у себя представителей власти и членов спасательной команды. Я ни в коей мере не поощряю болтовню, но один из полицейских рассказал послушнице, которая хорошо с вами знакома, что одна из наших медсестер, находясь в понедельник в опасности на острове Кулёвр, была там в компании какого-то мужчины. Он описал вас. В этом у нас не было сомнений, вы обладаете характерной внешностью. Мадемуазель Клутье, если предположить, что вас обоих не отвезли бы тогда в Роберваль, что бы случилось той ночью? Будьте откровенны. Вы были с женихом Эльфин Ганье?

– Я действительно была там с Пьером Дебьеном, – ответила Жасент, понимая, что ей уже нечего терять.

Поначалу она растерялась, но постепенно в ней стало расти возмущение: она так часто раболепствовала перед отцом из страха его жестокости, так же как и перед докторами и их студентами в Монреале, всегда охочими до грязных шуточек в адрес начинающих медсестер. Здесь, в стенах больницы, она безропотно терпела недвусмысленные намеки доктора Гослена и власть матушки-настоятельницы, святой женщины, которой она, бесспорно, восхищалась, однако которая держала в своей власти весь персонал больницы.

– Пусть Господь вас простит, мадемуазель Клутье. Я ожидала другого объяснения: что речь шла о вашем брате или дяде.

– Более трех лет назад мы с Пьером были обручены. Я должна была выйти за него замуж, но отказалась ради того, чтобы продолжить учебу. Отказалась от настоящей официальной помолвки. Мадемуазель Ганье соврала. Между ней и Пьером Дебьеном не было ничего серьезного. У меня нет желания ни оправдываться, ни обманывать вас. Если вы, матушка, желаете меня уволить за неподобающее поведение, то я не вижу никаких препятствий для того, чтобы вы это сделали. У меня у самой было намерение устроиться медсестрой в Сен-Приме. Я предпочитаю работать, находясь ближе к своим близким: они тяжело потрясены смертью сестры.

Монахиня пробормотала слова молитвы и отвернулась. Она посчитала излишним рассказывать Жасент о том, что накануне к ней пожаловала Эльфин Ганье. Скромно одетая молодая женщина, без макияжа и со скорбным выражением лица, поведала монахине, умоляя ту сохранить все в строжайшей тайне, что ее жених оказался явно недостойным уважения человеком. «От брата я узнала, что у Пьера Дебьена была связь с Эммой Клутье, которая продлилась шесть месяцев, – в слезах заверила Эльфин. – А теперь настала очередь ее старшей сестры. Я сломлена, я в отчаянии, матушка».

Из груди монахини вырвался тяжелый вздох. Она слегка дотронулась до креста, украшающего ее черное платье, затем все же решилась посмотреть на Жасент:

– Уволить вас будет лучшим решением, мадемуазель Клутье. Но завтра вы еще выйдете на работу. Вода начинает спадать, дождь прекратился, но нам не нужно терять бдительности. Я предупрежу бухгалтера, чтобы он в конце дня рассчитался с вами. Господь мне свидетель: у меня нет выбора.

– Благодарю вас, матушка, и мне жаль, что я доставила всем столько неприятностей.

– Я буду сожалеть о вас, мадемуазель. Скажите, вы знаете о том, что сегодня во второй половине дня во главе с кюре Лизоттом мы отмечаем праздник деревьев? На празднике будет присутствовать министр земельных и лесных ресурсов, а также другие почетные гости. Я приду, если смогу освободиться. Я очень рада тому, что праздник освящения деревьев не отменили. Это символ надежды, возрождения, несмотря на все те испытания, через которые мы прошли. Вы можете подняться к себе, Жасент.

Никогда раньше настоятельница не называла Жасент по имени. Девушка увидела в этом особенное внимание, дружеский знак. Она вышла, подарив матушке на прощание невероятно ласковую улыбку.

«Праздник деревьев! – вспомнилось ей. – Девчонкой Эмма из кожи вон лезла, чтобы мы отвезли ее на празднование. Мама покупала нам билеты на поезд, а Сидони прихорашивала нашу малышку: та была счастлива при мысли о том, что увидит церемонию, толпу людей, услышит фанфары Вовера! Тогда мы были так счастливы!»

Жасент прошла по широкому коридору и поднялась по блестящим, стертым от бесконечной беготни ступенькам. На фоне этого былого счастья временами проступал устрашающий силуэт, имя которому было Шамплен Клутье. «Мы так старались не противоречить отцу, не вызвать его гнева! – подумала она, стоя перед дверью в палату для детей, страдающих туберкулезом. – Однако буря всегда была неминуема. Он наводил на нас ужас». С бьющимся сердцем она представила, насколько сильно Эмма боялась реакции отца при мысли, что ей предстоит рассказать ему о своей беременности, о плоде преступной связи. И она уже не понимала, как Эммин суицид мог вызывать у нее сомнения.

«Пусть она была не такой, как я о ней думала вдали от нее, более дерзкой в своих высказываниях, более насмешливой, пусть у нее было два, три любовника, пусть даже больше, но она была по-настоящему в отчаянии, когда уходила от меня в пятницу вечером. Возможно, она хотела поговорить с мамой и Сидони, пока папа спит, но в темноте утонула».

Не заходя в палату к своим маленьким больным, Жасент прижалась лбом к стене. Ее утонченный профиль выражал смятение, когда доктор Гослен застал молодую женщину в таком положении.

– Я вас искал, мадемуазель Клутье, – холодно сказал он голосом, лишенным обыкновенно свойственной ему приторности. – У меня для вас письмо из Сен-Прима. Мне отдал его почтальон. Мне стало известно, что настоятельница хочет вас уволить.

– Она это уже сделала, я ухожу из больницы завтра.

– Как жаль!

С таким лаконичным комментарием он удалился, переполненный унижением отвергнутого воздыхателя. Жасент смерила его безразличным взглядом и раскрыла конверт. Почерк был ей незнаком. На оборотной стороне конверта она разобрала имя: мадам Брижит Пеллетье, вдова. «И правда, я совсем забыла о Пакоме. Возможно, он таки говорил с Эммой, – подумала она. – Его мать пообещала написать мне, если узнает что-нибудь существенное».

Жасент в волнении распечатала конверт и принялась читать – во рту у нее пересохло, сердце бешено застучало.

Дорогая Жасент!

Я отказываюсь разговорить своего сынишку. Я снова спросила его о сумке Эммы, но у него началась истерика, потом он надулся. Он стал вести себя со мной, со своей бедной матушкой, совсем неуважительно.

Если вы в скором времени вернетесь в Сен-Прим, я заранее прошу вас оставить Пакома в покое: так будет лучше для всех.

Брижит Пеллетье

– Господи, зачем же в таком случае мне писать? Только для того, чтобы сообщить об этом? – тихо сетовала Жасент.

* * *

Больница казалась пустынной. Матушка-настоятельница и три сестры ушли на знаменитый праздник освящения деревьев, в котором принимали участие вся знать Роберваля и представители городской власти. Небо прояснилось, вода немного спала и, как писала местная пресса, пока не поднялся северо-восточный ветер, город чувствовал себя в безопасности.

Жасент облокотилась на подоконник одного из широко открытых окон на кухне – воздух потеплел. Девушка бездумно слушала эхо фанфар. Она оставалась равнодушной к гулу духовых инструментов, глухим звукам барабанов и веселым аккордам труб.

Мысленно она представила кюре Лизотта, мужчину почтенного возраста, со свойственной ему легкой улыбкой на губах, счастливого оттого, что после всех этих страшных дней, представлявшихся всем концом света, можно отпраздновать традиционный праздник деревьев. Детишки Роберваля, должно быть, спешили насладиться музыкальным концертом, а дамы из высшего общества гордо щеголяли своими нарядами.

– Мадемуазель Клутье, – прервала ее мысли сестра-послушница, – полдник готов. Для мадам Тессье и мадам Бушар – обезжиренное молоко без сахара и поджаренный хлеб. Если они станут жаловаться на то, что им не дали масла, – скажите, что таковы новые указания доктора Гослена.

– Очень хорошо, заодно я сделаю мадам Бушар укол, – ответила Жасент.

– Сегодня вы почти со мной не разговаривали. Может быть, вы злитесь на меня за то, что я почувствовала себя обязанной передать настоятельнице слова того полицейского? Бог мне свидетель, дорогая мадемуазель: я думала, что поступаю правильно. Надеюсь, у вас из-за меня не будет неприятностей.

– Завтра я ухожу из больницы, но вы в этом не виноваты, сестра Кларисса. Как бы там ни было, я была намерена сама это сделать. Днем раньше, днем позже… это уже не имело значения. Вы поступили так, как вам подсказывала совесть. Жестокая гибель сестры невероятно печалит меня. У меня больше нет мужества, чтобы жить вдали от семьи.

Послушница протерла стекла очков, затем вытерла глаза: она плакала от сожаления. Охваченная внезапным порывом, она схватила руки Жасент и сжала их в своих руках, морщинистых и покрасневших от хлопот по хозяйству:

– Нам будет вас не хватать, мадемуазель Клутье.

– Это очень любезно. Мне тоже будет не хватать вас, сестра Кларисса. Вы варите лучший на свете кофе.

Жасент взяла поднос и вышла. В глубине души она радовалась тому, что не поговорила со старой монахиней дольше: та оставалась верной своей репутации большой болтуньи, в чем и исповедовалась перед каждой воскресной мессой.

Обойдя больных, ликующих оттого, что их не эвакуировали, она, пройдя по коридору, направилась в бельевую. На полпути она заметила крупную женщину в шляпе и дождевом плаще: улыбаясь, та энергичным шагом приближалась к ней. Жасент мгновенно узнала ее по обезображивающей лицо бородавке на подбородке. Это была гувернантка доктора Мюррея.

– Здравствуйте, мадам, – любезно обратилась к ней Жасент. – Вы кого-то ищете?

– Ради бога, не утруждайтесь! Я уже приходила в воскресенье, я знаю дорогу. Моего мужа госпитализировали с бронхитом. В пятницу у меня выходной, вот я и пришла его проведать. Значит, вы здесь медсестра, а приезжаете на консультацию к доктору Мюррею из Сен-Жерома!

В вопросе горничной чувствовалась нотка неподдельного любопытства. Жасент спрашивала себя, могла ли эта женщина слышать что-либо из ее разговора с доктором, в то же время думая о том, что она в последние месяцы, должно быть, часто виделась с Эммой.

– Я приезжала не на консультацию, мадам. Это был личный вопрос. Вы давно у него работаете?

– С первого же часа, то есть около шести лет, – заверила Девони Лафонтен, хитро поглядывая на Жасент.

– В таком случае вы наверняка пересекались с моей сестрой, преподавательницей в школе Сен-Жерома, Эммой Клутье. Красивая молодая девушка, темные вьющиеся волосы, очень кокетливая.

– Господи, та юная девочка, которая утонула недалеко от Сен-Прима, была вашей сестрой? Боже милостивый, мне очень жаль. Мои соболезнования. Хоть и на неделю запоздавшие.

Сердце Жасент забилось так, что, казалось, сейчас выскочит из груди. Она не решалась задать горничной Мюрреев конкретные вопросы, однако интуиция подсказывала ей, что это следует сделать. Радостная физиономия женщины помрачнела. Жасент заинтриговала еще одна деталь: теперь горничная стояла неподвижно, словно ждала продолжения дискуссии.

– Да, я подумала, что ее доктор, возможно, смог бы сообщить мне некоторые сведения об Эмме – так звали мою сестру. Я нашла в ее квартире предписания врача, и вот… – выпалила Жасент прерывающимся от волнения голосом. – Моя просьба в какой-то мере могла показаться ему необычной, но нас с родителями беспокоило то, что Эмма была предоставлена самой себе.

– Я не хотела бы возводить напраслину, мадемуазель, но думаю, что доктору нравилась ваша сестра. Она действительно была очень хорошенькой, да еще и такой веселой: лучик солнышка! И такая красивая улыбка, когда я открывала ей двери! Бедная малышка! Боже милостивый, не стоит плакать! Извините, это мои слова вас так расстроили.

– Нет-нет! Слова, которые вы произнесли: лучик солнышка! Так ее называла мама, нашу Эмму. Мадам, вы говорите, доктору нравилась моя сестра… Что это, по-вашему, означает? Он женатый мужчина. Вчера вечером я видела его супругу.

Девони Лафонтен не любила хозяйку: зачастую Фелиция Мюррей вела себя высокомерно, была властной и требовательной. Горничная склонила голову и пристально посмотрела на Жасент: во взгляде ее чувствовалось сочувствие.

– Женат, женат… так-то это так, но это не всегда означает верность. Красавец мсье Теодор, стоило только мадам уехать в Шикутими к родне, давал мне отпуск и, как мне кажется, позволял себе совершать короткие поездки в светской компании. В марте, в апреле, три дня тут, три дня там… Но не подумайте, я не имею в виду вашу сестру, она казалась мне девушкой серьезной. Как-то я даже предостерегла ее, предупредив, что доктор – тот еще бабник. Ох, я себе болтаю, а муж меня уже заждался! До свидания, мадемуазель. Может быть, мы с вами скоро увидимся…

– До свидания, мадам, и спасибо!

Жасент, потрясенная, закрылась в бельевой. Теперь она была уверена в том, что доктор Мюррей и был тем мужчиной, которого Эмма в своем дневнике обозначала как «М.».

«Пьер прав, я играю в детектива! – упрекнула она себя. – Но, если у меня будет доказательство, всего лишь одно доказательство, я смогу по крайней мере ненавидеть того, кто подтолкнул Эмму к смерти. Если же это доктор Мюррей, то я дам ему понять, что нельзя злоупотреблять любовью молодой женщины, нельзя отталкивать ее после того, как сделал ей ребенка. Если его жена узнает правду – тем хуже для него: пусть тогда они оба страдают, как страдаю я, как страдают мама, Сидони, Лорик и отец!»

Она рухнула на табурет и ударилась головой о дверцу шкафа. После нескольких беззвучных всхлипываний она неловким жестом протерла глаза кулаком и выпрямилась. Затем уверенно поправила колпак на голове.

В мозгу Жасент пронеслась невеселая мысль. Должно быть, ее упорство в разгадывании загадки, которую представляла для нее Эмма со своими секретами, не нравилось Пьеру: он ведь так обрадовался их неожиданному воссоединению. «И все же он пообещал мне помочь! – успокоила она себя. – Завтра я увижу его. Он отвезет меня в Сен-Прим».

Накануне, на улице Марку, Пьеру так и не удалось поспать. Он вернулся в Ривербенд и, нагруженный различными делами, провел там целый день. Жасент мечтала вновь его увидеть, взять его за руку, обнять. Стена холодности и недоверия, разделявшая их еще несколько дней назад, рухнула, разрушенная сладостным и трепетным пробуждением их страсти.

* * *

Девони сидела у изголовья мужа. Пятидесятидвухлетний Бертран Лафонтен казался ей таким несчастным в своей полосатой пижаме с покоившейся на большой подушке темноволосой головой. По профессии лесоруб, он был потомком самых первых поселенцев Сен-Жерома, обосновавшихся на берегу реки Кушпаганиш. Летописи их рода гласили, что в его жилах текла кровь индейцев: некогда соседями его предков были около трех десятков монтанье, дикарей, как их называли.

– Как ты себя чувствуешь? – в третий раз спросила Девони мужа.

– Здесь свистит уже меньше, – пробормотал он, показывая на грудь. – Доктор назначил мне припарки из горчичного порошка. Это помогает, но у меня еще держится жар.

– Скоро ты встанешь на ноги, особенно если погода улучшится. Боже милостивый, если бы ты только видел, каким было озеро вчера и в понедельник! Паводки нанесли серьезный ущерб. Наш зять вынужден был затащить своих телку и поросенка в шаланду. Бедные животные слово ошалели.

Супруг покачал головой: он был слишком измотан болезнью, чтобы пускаться в разговоры о паводках и о том, что они натворили.

– В больнице за мной хорошо смотрят, я в безопасности. Здесь я меньше обо всем этом думаю.

– Ты видел медсестру, молодую симпатичную женщину с красивыми глазами – мадемуазель Клутье? – спросила Девони с серьезным выражением лица.

– Да, вчера она даже ставила мне на спину банки. Сильно же пекло…

– Она – сестра той преподавательницы из наших краев, утопленницы. Красивая брюнетка… Я тебе много о ней рассказывала. Теперь я спрашиваю себя, стоило ли мне поведать ей все, что мне известно…

– Попридержи свой язык, Девони! Если ты потеряешь место – что мы будем делать?

– Но мне было больно на нее смотреть. Она плакала, когда я говорила о ее сестре.

– Она будет плакать еще сильнее, если ты расскажешь ей всю правду.

Жуткий приступ кашля заставил больного замолчать. Лицо его побагровело, искаженное гримасой боли; бронхи горели. Когда приступ закончился, мужчина погрузился в благостную дремоту.

Девони сдержала глубокий вздох. Она волновалась за мужа, но не решалась дотронуться до его лба, усыпанного мелкими капельками пота.

«Бертран прав, мне нужно всего лишь попридержать язык, – подумала она. – У хозяйки непростой характер. Но сколько всего мне доводилось слышать! Боже, я не могла поступить по-другому. Часто доктор с женой кричали так громко! И все из-за мадемуазель Клутье».

Горничная вынула из своей хозяйственной сумки вязание и спицы, посчитала петли. Выходной день она хотела посвятить вязанию: нужно было закончить шарф. Жасент застала ее за разматыванием большого клубка шерсти. Ее супруг спал, и из его полуоткрытого рта вырывался тоненький свист.

Случай пациента Бертрана Лафонтена, который заявил, что курит на протяжении вот уже многих лет, беспокоил доктора Гослена: он опасался пневмонии. На следующий день ему был назначен рентген.

– А! Вы здесь! – пробормотала Жасент. – Ваш супруг кашлял?

– Жуткий кашель, мадемуазель. С тех пор он отдыхает. Вы не станете его будить?

– Мне нужно измерить температуру, пульс и давление, мадам. Вы можете остаться.

– Нет, нет, я выйду. Пойду пока в уборную.

Девони сложила свое вязание и поднялась. Проходя мимо Жасент, она все же не удержалась и призналась ей в том, что неотступно вертелось в ее голове:

– Мне все же нужно вам рассказать, мадемуазель, это сильнее меня. И меня это очень беспокоит. Я думаю, что мой хозяин, доктор, обесчестил вашу младшую сестру, которая в него влюбилась, – прошептала она, затем прислонила указательный палец к губам, тем самым попросив Жасент сохранять это в строжайшей тайне.

С этими словами женщина бросилась в коридор, сожалея о том, что снова ослушалась мужа. На какое-то мгновение Жасент, ошарашенная, застыла на месте. И хоть славная горничная ничего не утверждала, ее слова фактически были свидетельским показанием, на которое Жасент так надеялась. Она уже заканчивала осмотр больного, когда Девони появилась снова.

– Спасибо, мадам. Вы не можете представить, насколько для меня важно то, что вы только что мне доверили.

– Это останется между нами, правда? – прошептала Девони с довольным выражением лица.