Текст книги "Скандал у озера [litres]"

Автор книги: Мари-Бернадетт Дюпюи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 36 страниц)

– Если бы она сейчас оказалась рядом с тобой, ты бы простил ее, несмотря ни на что, – заверила брата Жасент. – Лично я перестала понимать, какой была наша сестра. У меня теперь такое ощущение, словно мы похоронили незнакомку. Но все оказалось еще хуже. Господи, я была в шоке, когда доктор рассказал нам, что она бросила своего ребенка! Эмме было примерно шестнадцать, ты вообще понимаешь, Сидо? Мы должны вспомнить, что происходило тогда, в 1925 году. Уезжала ли она из дому? И если да, то куда направлялась?

Сидони повернулась к сестре. Выражение ее лица было очень серьезным.

– Я вас предупреждала, нам нужно будет все рассказать родителям. Через час, за столом, нам придется рассказать всю эту кошмарную историю, снова очернить Эммину память. Лорик, ты пойдешь за дедушкой. Нужно, чтобы и он присутствовал. Мы никого не сможем уберечь: ни его, ни маму. Последствия этой истории будут катастрофическими. К нам заявится пресса, в этом я не сомневаюсь. Приедет и полиция, они станут нас допрашивать, собирать сведения у соседей. Вы не находите странным, что в тот вечер, когда Эмму убили, не нашлось ни единого свидетеля? Вода в озере все поднималась, Ирокуа затопила поля Тибо, наши поля… Все заботились о своих землях, садах, домах… даже поздно вечером. Но, несмотря на все это, разве могло так случиться, что никто ничего не видел и не слышал?

– Пусть в этом разбирается полиция, – отрезал Лорик. – А прежде чем рассказать родителям о ребенке, который родился три года назад, да так, что никто не заметил Эмминой беременности, нам нужно хорошенько поразмыслить. Жасент права, она наверняка на какое-то время уходила из дому. И как на это отреагирует мама? Ей придется пережить еще одно тяжелое испытание, когда она узнает, что ребенок ее обожаемой дочери растет неизвестно где…

– А если доктор соврал вам? – предположила Сидони. – Он мог сказать это, чтобы отомстить или же умалить собственную вину.

– Нет, я чувствовала, что он говорил искренне, – возразила Жасент. – Его прижали к стене, он решил сдаться в полицию… зачем же ему придумывать подобное? Идемте, нужно возвращаться на ферму.

Ни на мгновение между ними не вспыхнула искорка нежности, они не обменялись ни единым понимающим взглядом. Возможно, они молчаливо обвиняли друг друга в том, что в последние годы были настолько слепы и невнимательны, что не заметили в своей младшей сестренке самого главного. Возможно, дело в том, что их сестра была слишком изворотливой и искусно скрывала свою истинную натуру. Пока другие проявляли нерешительность, Эмма танцевала; насмешливая, она убегала из дому в то время, когда набожные девушки уже ложились спать. Она была радостной и беззаботной, как бабочка, но отдавала предпочтение ночным сумеркам, обжигая свои крылышки о яркий огонек украденного счастья.

* * *

Альберта перебирала чечевицу, разложив зернышки на деревянном столе, чтобы удобнее было очищать их от шелухи. Одетая во все черное, с повязанным на голове платком, женщина немного склонила голову вперед, и на ее тонкие черты падал свет от лампы.

Дочери тихо вошли в комнату и сели рядом на скамейку.

– Где Лорик? – спросила мать, не глядя на дочерей.

– У дедушки – он приведет его сюда, – прошептала Сидони.

– Зачем?

– Так нужно, мама, – сдавленным голосом ответила Жасент; сердце колотилось у нее в груди. – Папа кормил лошадь. Мы попросили его не сильно задерживаться. Наконец я знаю, что произошло с Эммой. Сегодня мы ездили в Сен-Жером, чтобы встретиться с доктором Мюрреем.

Мать прервала свое утомительное занятие. Она сложила руки вместе, словно для молитвы.

– Я так устала, крошки мои! – призналась она. – Временами мне кажется, что меня поджидает смерть, потому что нельзя так страдать и не умереть при этом. Что еще мне предстоит узнать о моей дорогой малышке?

Сестры обменялись растерянными взглядами. В это мгновение в дверях появился Шамплен, бледный, с искаженными чертами лица, его крепкая спина была немного сгорблена.

– Послезавтра, в субботу, я буду стричь овец. Было бы неплохо, если бы Пьер приехал помочь мне и Лорику, как в старые добрые времена… У тебя нет возможности связаться с ним, Жасент?

– Есть телеграф, но я не стану этого делать. Там, где он сейчас находится, у него полно дел. У нас проблемы, большие проблемы, папа.

– Черт возьми, тогда говорите скорее. У вас какой-то странный вид, – удивился отец.

Сидони поднялась. Ей необходимо было чем-то себя занять. Она методично собрала чечевицу и сложила ее в кастрюлю, затем поставила на стол шесть стаканов, кувшинчик с водой, хлеб и масло.

– Мы ждем дедушку с Лориком, – уточнила Жасент.

– Говори сейчас же! – взмолилась мать. – Что за глупая мысль – тащить моего бедного отца на ферму! Зачем впутывать его во все это? Ему и так тяжело.

– У нас нет выбора, мама. А даже если бы он и был – дедушка предпочитает знать.

Альберта и Шамплен выжидающе посмотрели на старшую дочь, пока Сидони собиралась с силами, готовясь к тому, что всем сейчас предстояло пережить.

– Эмму убили. Это сделал доктор Мюррей, – тихо произнесла Жасент. – Он сдался полиции.

Наступила гнетущая тишина. Каждый участник этой немой сцены был не в силах пошевельнуться, задыхаясь от жестокости сказанного.

Роберваль, дом семьи Ганье, тот же день, вечер

В течение всего нескольких минут прочный фундамент семьи достопочтенного Ганье треснул, как от настоящего землетрясения; фундамент семьи, которая была обязана своим богатством долгим годам торговли и биржевым вложениям, ставшим возможными, после того как их предок открыл золотоносную жилу.

В семь часов вечера Фелиция с сыном Уилфредом приехала к дяде Люсьену. Они добирались на такси; шофер отнес два чемодана на крыльцо с колоннами из белого камня. Встретив племянницу с широкой улыбкой, Корали Ганье отметила, что планы гостьи несколько поменялись со вчерашнего дня.

– Ах! Добрый вечер, Фелиция! Наверное, ты хочешь поехать в Шикутими отсюда? Но Эльфин еще не сложила чемодан.

– Нет, тетушка, я уеду не так быстро. Останусь у вас на несколько дней.

Не вдаваясь в объяснения, молодая женщина направилась в гостиную, где ее дядя и кузен играли в шахматы.

– Папа уехал далеко! – вдруг жалобно заявил малыш Уилфред.

Слова ребенка предвещали конец относительному спокойствию семьи, которое и так было нарушено любовными переживаниями Эльфин. Как ни странно, никто не обманывался насчет того, что мог означать такой отъезд, – по-видимому, причиной тому была написанная на лице Фелиции трагедия.

– Как это так – уехал? – все же спросила Корали, в надежде каким-то образом исправить неловкость ситуации.

– Если Валентина накормит Уилфреда на кухне, я расскажу вам, что произошло, – ответила ее племянница, едва сдерживая слезы.

Корали позвонила. Горничная сразу же прибежала и занялась мальчиком. Фелиция все рассказала. Она справилась за четверть часа. История, рассказанная ею, тихо, с надрывом, ввела всех в ступор и обескуражила.

– Господи, это невозможно! – пробормотал Люсьен. – Больше тебе ничего не известно?

– Нет. Я даже не знаю, где Теодор находится сейчас. Вероятнее всего – в тюрьме. У меня не хватило смелости остаться одной в Сен-Жероме. Уилфред видел меня в слезах, это пугало его. Он даже требовал к себе Девони, но я уволила эту глупую толстуху!

Ошарашенный Валлас прикурил небольшую сигару. Люсьен последовал его примеру. Они едва решались продолжить разговор.

– Тебе следует немедленно подать на развод, – категоричным тоном произнесла Корали. – Убийца в семье! Наше имя будет запятнано; скандал затронет твоего дядю и кузенов. Боже мой, подумать только – еще вчера Теодор ужинал с нами! Да, это было вчера, и он умело прятал свои карты.

– Прошу тебя, Корали, хватит уже причитать! – вмешался ее супруг. – Лучше попробуем поразмыслить. Моя дорогая племянница, ты должна предстать в качестве главной жертвы и, естественно, развестись с мужем. Это послужит доказательством того, что тебя приводит в ужас содеянное им преступление, и будет свидетельствовать о том, что ты ничего не знала о его связи с этой… девкой.

– Можешь не стесняться сказать – с этой шлюхой, – тихо выругалась Фелиция. – Мне стоило остерегаться. Я прекрасно видела ее кокетничанье, ее все более частые визиты в кабинет мужа, ее манеру измерять меня взглядом, когда мы с ней сталкивались в прихожей… Теодор попал в ее сети, в ее коварную паутину.

– Не строй из себя жертву опытной соблазнительницы! – возмущенно отрезал Валлас. – Эмме Клутье было девятнадцать, твой супруг на пятнадцать лет старше ее. На ком в таком случае лежит ответственность? Как по мне – на мужчине. Это он должен был усмирять ее и свои порывы, установить между ними границы допустимого.

– Ты разочаровываешь меня, когда становишься на сторону противника, – парировала кузина. – А ты бы смог устоять, если бы какая-нибудь красивая девушка, юная нимфа, как говорится, приставала к тебе и всячески давала понять, что у тебя есть все шансы?

– Да, и я в этом уверен. Особенно если бы я был женат. Я придаю огромное значение таинствам Церкви.

– Ты хорошо воспитан, Валлас, – холодно заявила Корали. – О Теодоре Мюррее этого не скажешь: его отец был рабочим, а мать – горничной.

Взволнованная Фелиция поднесла руки к животу. Казалось, она чего-то выжидает, но вскоре женщина успокоилась.

– Малыш активно шевелится, в такси у меня были спазмы, – призналась женщина.

– Это совсем не удивительно, моя бедняжка, после подобного шока – узнать, каков твой муж на самом деле! Сначала он тебе изменил, потом убил свою любовницу! – возмутилась ее тетя.

– Слава богу, у меня есть деньги, – ответила молодая женщина. – У Теодора будет лучший адвокат. Отныне я сообщаю вам: я не хочу развода. Я люблю этого мужчину, люблю всей душой.

При этих словах ее нервы дали сбой. Она еле смогла сдержать рыдания, вновь дотронувшись до своего раздавшегося живота. Такая странная картина предстала глазам Эльфин, которая как раз вернулась к ужину.

– Что случилось? – обеспокоенно спросила она. – Фелиция, тебе ведь еще рано рожать? Срок настанет только в конце августа… А где Теодор?

Валлас поднялся с кресла и увлек сестру в соседнюю комнату, служившую их отцу библиотекой и рабочим кабинетом. Там он описал Эльфин всю ситуацию. Девушка была огорошена.

– Эмму? Он убил Эмму Клутье? Господи, я не могу в это поверить! Бедная Фелиция! Она, должно быть, в полном отчаянии!

Эльфин очень остро реагировала на все, после того как пережила любовное разочарование. Она тихо, прерывисто заплакала, и ее очаровательное личико исказилось своего рода ребяческим ужасом.

– Это так нелепо! – пробормотала она, укрывшись в объятиях брата. – Теодор обладал всеми качествами блестящего доктора: он умен, обходителен, компетентен, но оказался преступником… Валлас, сколько же людей вокруг нас кажутся безобидными, превращаясь затем в бандитов или убийц?

– Не так уж много, сестренка, – прошептал Валлас в ответ. – И все же я потрясен не меньше твоего. Я не думал, что Теодор изменял нашей кузине. Тем более – с Эммой Клутье.

– Но в газете писали, что она утонула. Значит, это он? Он убил ее таким образом? Какой ужас!

Эльфин поднесла руку к горлу, словно задыхаясь. Внезапно она осознала, какая у нее замечательная судьба – у нее есть жизнь, здоровье, молодость и богатство.

– Когда Клутье узнают об этом, то будут страдать еще сильнее, – заметила она.

Валлас, который как раз думал о Жасент, без труда представил себе, какую боль придется вынести прекрасной медсестре и ее семье.

– Ну же, наберемся мужества! – вздохнул он. – Вернемся в гостиную. Я не поддерживаю полностью ни позицию наших родителей, ни позицию Фелиции, но мы должны там присутствовать. Предупреждаю тебя: наша кузина считает, что бо́льшая часть вины лежит на Эмме. Я с этим абсолютно не согласен, и я сказал ей об этом.

Однако вечер выдался не таким уж и тягостным. Корали как старательной хозяйке дома удалось создать теплую атмосферу. Об ужасающей драме, поразившей семью в самое сердце, больше не говорили ни слова.

Эльфин поиграла с малышом Уилфредом в детскую карточную игру, после чего уложила мальчика спать в своей комнате.

Фелиция имела право на всеобщее сочувствие. Она ела свой десерт, вытянувшись на диване, словно страдая от смертельной болезни.

– Вы все такие милые! – сказала она, потягивая липовый чай. – Как мне вас отблагодарить? Теодор посоветовал мне укрыться у моих родителей, но я не поеду туда, пока не увижусь с ним.

– Не беспокойся: Карден, начальник полиции, мой давний друг, – заверил ее Люсьен. – Я добьюсь предварительного слушания. Я предпочел бы, чтобы ты вычеркнула из своей жизни Теодора, за которого вышла замуж, не считаясь с опасениями матери, но катастрофа уже произошла. Мы должны разработать план действий, чтобы избежать худшего. Для этого надо ознакомиться со всеми составляющими дела.

– А ты должна отдохнуть, – настаивала Корали. – Если ребенок появится на свет слишком рано – в этом ничего хорошего не будет.

– Лично я навещу семью погибшей, – вдруг заявил Валлас. – Да, семью Клутье из Сен-Прима. Их дочь убили, тогда как они думали, что она умерла вследствие несчастного случая.

В ответ прозвучала лишь глухая тишина, а в светлых глазах своей кузины Фелиции Валлас увидел искорку гнева.

Сен-Прим, ферма Клутье, тот же день, одиннадцать вечера

Прижавшись друг к другу, словно выжившие в смертельном кораблекрушении девочки, Сидони и Жасент делили одну постель. Их освещало пламя свечи, бросающее на соседнюю стену фантастические тени.

– Я думала, это будет более тягостно, – прошептала Сидони.

– Да, но нас с Лориком просто парализовало полное признание Мюррея, – сказала Жасент. – В самом деле, когда эмоции слишком сильны, мы находимся словно под действием анестезии. Можно сказать, разум блокирует чувства. Мы не способны ни кричать, ни плакать. И все же был «плач и скрежет зубов»[20]20
  Новый Завет, Евангелие от Матфея (22 : 13): «Тогда сказал царь слугам: связав ему руки и ноги, возьмите его и бросьте во тьму внешнюю; там будет плач и скрежет зубов».


[Закрыть]. Ты помнишь эту притчу, где злодеев низвергли в адский огонь?

– Мы проходили ее на уроках катехизиса, но сегодня вечером плакали и скрежетали зубами как раз таки хорошие люди. Дедушка, мама и Лорик.

– Ты относишь папу к разряду плохих людей?

– Да. Сначала, когда мама запретила ему переступать порог дома, мне было жаль его. Но потом я стала его презирать. А сегодня вечером в моей голове пронеслась жуткая мысль.

– Скажи мне, Сидо!

– Возможно, Эмма больше походила на папу… От него она унаследовала свою развращенность и постыдные желания. Ты хоть представляешь себе, что он сделал с мамой? Он изнасиловал ее, чтобы она принадлежала ему, тогда как она любила другого. Я бы убила после такого, не знаю, каким образом, но убила бы. В мире столько зла… Я бы никогда не связала свою жизнь с таким отвратительным мужчиной. Однако в моих жилах течет его кровь, и я до сих пор люблю его. Все-таки он мой отец.

Жасент вздрогнула – ледяной тон сестры привел ее в замешательство.

– Не будем ворошить прошлое; настоящее и так причиняет нам достаточно боли, – сказала она сестре. – Уверяю тебя, папа выглядел очень подавленным и разбитым.

– К счастью! Иначе каким бы он был отцом? Он хотя бы не сможет теперь спекулировать на гибели Эммы: уж точно она – не жертва наводнений. Вот увидишь, завтра он станет заботиться о нашей репутации. Он будет поджидать посетителей, чтобы отправить их всех к черту.

– Сидо, ради бога! Может быть, нам стоит разыскать ребенка Эммы?

– Никто в него не верит. Зачем же тогда думать о том, чтобы его найти?

– Но как только мама о нем услышала, она тут же преобразилась! – заверила Жасент. – Я прочитала в ее глазах надежду. Признай это.

– Я не заметила ничего подобного – я все время успокаивала дедушку. Несчастный, он стал совсем неузнаваем, все рыдал и требовал отмщения.

Сестры замолкли, мысленно вернувшись назад, в те мрачные часы, когда члены семьи в полном сборе спорили о трагедии, которая, подобно разбушевавшимся водам озера, постигла их, чтобы сорвать со всех маски, пошатнуть чувства, разоблачить ложь и раскрыть все секреты.

Шамплен много выпил, Лорик тоже, чтобы набраться воодушевления и дальше проклинать доктора Мюррея, которого все они называли ничтожным соблазнителем, жаждущим крови негодяем и другими бранными словами, чередуемыми с крепкими ругательствами. Альберта только вздыхала, из ее груди вырывались короткие стоны, но наконец и она пришла к робкому опровержению обвинений доктора.

– Этот негодяй свалил все на Эмму, – бормотала она. – Моя детка не была такой.

Фердинанд Лавиолетт вместе с внуком и зятем стали разрабатывать дальнейший план действий. Необходимо было пресечь неизбежные пересуды, презрительные взгляды, порицание честных жителей Сен-Прима. Для выигрыша в этой битве у них был идеальный союзник – кюре. Начиная с воскресенья, когда святой отец будет подниматься на свою кафедру, он должен будет рассказывать прихожанам о случившемся с точки зрения Клутье, а не редакторов газет.

Оторвавшись от этого воспоминания, Сидони нащупала лежащую на одеяле руку сестры и сжала ее в своей.

– Может быть, ты и права насчет ребенка. Ведь эта трехлетняя малышка – наша племянница. Завтра попробуем подумать об этом. Сегодня, я уверена, никто не поверил в эту историю. Даже Лорик в конце концов засомневался. Но как ее найти? Это как искать иголку в стоге сена!

– У меня хорошее зрение и бесконечный запас терпения, – ответила Жасент. – Если эта малышка еще жива, я найду ее.

Глава 13
Потрясения

Сен-Прим, ферма Клутье, пятница, 8 июня, 1928, утро

Альберта из осторожности задернула льняные занавески цвета слоновой кости. Вследствие мрачных предположений, высказанных Лориком накануне, она опасалась нежелательного визита полиции или журналистов. Молодой человек убирал во дворе, все еще заваленном светло-коричневой грязью. Так он немного успокаивал свои расшатанные нервы, заодно наблюдая за окрестностями. Шамплен, надев черный костюм и воскресную шляпу, отправился поговорить с кюре.

– Сегодня нам следует отдохнуть, мама, – сказала Сидони за мытьем посуды после завтрака. – Хоть теперь нам еще тяжелее, мы должны вернуться к привычной жизни.

– И как это сделать? – ответила ей мать, меряя шагами просторную комнату. – Мне хочется выть; я мечтаю о том, чтобы броситься в озеро!

– Мама, умоляю тебя, не говори так! – воскликнула Жасент, которая только что вернулась из деревни. – Подумай о нас, о дедушке!

На рассвете она побежала к Матильде, чтобы поведать ей правду о гибели Эммы. Но внезапный визит какого-то соседа помешал ей рассказать больше, в частности, о ребенке, якобы брошенном покойной сестрой.

– Ты должна набраться мужества, – добавила Жасент, – и я согласна с Сидони: даже спрятавшись от всего мира, мы можем заниматься обычными домашними делами.

– Мне уже давно нужно погладить белье, – уступила мать.

– Я займусь этим к полудню, как только лучше разгорится печь, – пообещала Сидони. – Еще мы испечем блины. Лорик обрадуется.

Сидони устало улыбнулась. На ней было темно-зеленое платье, поверх которого был повязан домашний передник. Ее каштановые волосы были собраны на затылке, высокий лоб оживляли непослушные кудри; из-за ярко-розовых губ и красивых зеленых глаз, обрамленных черной бахромой ресниц, создавалось впечатление, что она накрашена.

– Какая ты сегодня красивая, детка! – вздохнула Альберта. – У тебя такие утонченные черты лица! У Эммы был не такой точеный нос, как у тебя, но цвет кожи был более румяный… Господь побаловал меня: он подарил мне троих красавиц дочерей и красавца сына.

Жасент устроилась за столом, подготовив перо и бумагу. Она хотела написать Пьеру, чтобы рассказать ему о том, какой печальный четверг ей довелось пережить. Ее потрясение было слишком велико. Перед тем как увидеться с Пьером, девушка хотела сначала прийти в себя, немного отойти от этого кошмара. «Как безболезненней объяснить любимому, что ему придется повременить с приездом сюда? – спрашивала она себя. – Если бы подобное довелось пережить Пьеру, я бы хотела находиться рядом, чтобы ему помочь и утешить его».

Находясь в таком состоянии неопределенности, совсем побледневшая Жасент задумчиво покусывала ноготь мизинца.

– Мама, присядь ты уже, наконец! – взмолилась Сидони. – Ты только то и делаешь, что вглядываешься в дорогу. Если подъедет какая-нибудь машина, мы обязательно услышим.

– Мне так стыдно! – призналась Альберта, присаживаясь на край скамейки, где обычно сидят мужчины. – Я любила Эмму всем сердцем, я ее обожала! Она поступила плохо, но я не могу держать на нее зла за это. Эмме дорого обошлись ее ошибки, она поплатилась за них своей бесценной жизнью. Мне не дает покоя и ребенок, да, ребенок моей девочки, моя внучка. У этой малышки где-то есть отец, наверняка кто-нибудь из местных.

Жасент отказалась от идеи писать письмо. Она поднялась, разожгла печь и добавила дров.

– Я приготовлю обед, – сказала она, наполняя миску картошкой. – Я найду следы этой малышки, мама. Может быть, подумаем о том, когда же Эмма могла родить так, чтобы мы об этом ничего не узнали! Вчера мы с Сидо были настолько измотаны, что у нас не было сил думать об этом. Что происходило в нашей семье в течение всего 1925 года?

– Кажется, в начале января ты уехала в Монреаль, – начала Альберта. – Поездка на поезде заняла почти трое суток, так сильно тогда замело. Мы вновь увидели тебя только на Пасху. Ты рассказывала нам о больнице, о пациентах, о жизни в городе…

– Ты запомнила это? – удивилась Жасент.

– Конечно! Ты была так далеко от дома! Это не давало мне покоя.

– А я работала в школе ведения домашнего хозяйства в Робервале, как и некоторые другие выпускницы, – заметила Сидони. – Но по пятницам, вечерами, я возвращалась сюда. Эмма ждала, пока откроется школа сестер-урсулинок в Робервале. Она была решительно настроена преподавать. Тогда она еще училась в старших классах школы при женской обители.

– Женской обители в Сен-Приме, правильно? – спросила Жасент.

– Конечно. Мы ведь ходили туда втроем.

– Зимой Эмма могла без проблем скрывать свою беременность. Она была такой миниатюрной! А обучаясь у сестер, мы все носили просторные блузы без рукавов, очень широкие: они просто свисали с нас, – объяснила Жасент.

– Минутку! Я кое-что вспомнила, – перебила сестер Альберта. – В январе Эмма бросила школу и по рекомендации мэра уехала работать в магазин Маргариты Лагасе, в Перибонке.

– Ты права, мама, – подтвердила Сидони. – Как и я в Робервале, она хотела подзаработать денег, чтобы помочь вам с папой. Папа тогда влез в долги, чтобы купить что-то из техники, уже не вспомню, что именно. Кажется, она вернулась в апреле… Да, я очень хорошо помню день ее возвращения. Погода стояла чудесная, и мы рассматривали модели платьев в женском журнале, который я до сих пор покупаю. Тогда она не была беременна: я снимала мерки с ее груди и талии.

– Должно быть, она родила в Перибонке, – заключила Жасент. – Нам следовало бы навестить Маргариту Лагасе.

Альберта знаком попросила сестер замолчать. Она услышала звук двигателя на дороге. Через мгновение в дом вбежал Лорик.

– Кажется, это полиция, – взволнованно сказал он.

Он побежал помыть руки в кухонной раковине и привести в порядок свои растрепавшиеся волосы. Затем он придирчиво посмотрел на мать и сестер, словно желая убедиться в том, что они подобающе выглядят. Спустя несколько минут в дверь постучали. Жасент бросилась открывать.

– Входите, мсье, – сказала она двоим полицейским, которых накануне видела в Робервале. – С моим братом вы знакомы. Это мои мать и сестра.

– Мадам, мсье, – проворчал начальник полиции Альфред Карден. – Сначала мы хотели бы поговорить с Шампленом Клутье.

– Мой супруг сейчас у кюре, но он скоро вернется, – смущенно пролепетала Альберта. – Присаживайтесь, мсье, прошу вас.

Она дрожала всем телом; ее осунувшееся лицо побледнело.

Сидони поспешила обнять мать за плечи, успокоить.

– Благодарю, мадам, не стоит. Мы ведем дело о гибели вашей дочери Эммы, – заявил Альфред Карден. – Ситуация не из простых. Судя по показаниям Теодора Мюррея, вышеупомянутая юная особа отличалась довольно свободным нравом, к тому же она несколько месяцев издевалась над доктором и его супругой.

– Мир сошел с ума! – проревел Лорик. – Вы еще скажите, что, убив нашу сестру, доктор совершил акт милосердия!

– Успокойся, – взмолилась Альберта. – Позволь мсье закончить.

– Мадам Клутье, – продолжил полицейский, бросив на Лорика пронизывающий взгляд, – мы только что допросили мэра, доктора Фортена и других заслуживающих доверия жителей. Ваша семья пользуется в Сен-Приме уважением, это не оставляет сомнений. Мы предполагаем, что ваша дочь Эмма, проживая в Сен-Жероме, могла вести себя, как ей заблагорассудится, особенно начиная с июля 1927 года, когда у нее появилась возможность обосноваться в предоставленном для преподавателей жилище рядом со школой. Отвечайте предельно честно. Было ли вам известно о связи вашей дочери с доктором Мюрреем, женатым и порядочным мужчиной?

– Увы, нет, – слабым голосом ответила Альберта. – Если бы мы с супругом об этом узнали, то, естественно, попробовали бы образумить нашу малышку.

Чаша терпения Лорика переполнилась. Он встал перед представителями закона в вызывающую позу и смерил полицейских взглядом.

– Постойте-ка, ваш доктор все еще считается порядочным мужчиной? Этот парень убил мою сестру, он держал ее голову под водой, здесь, недалеко от нашей фермы, когда озеро затопило наши земли. Ему было плевать на последствия, на то, что рядом люди, на то, что у него будут большие неприятности. Стоит написать об этом в газетах: теперь важные шишки, лишив молодых девушек чести, имеют право их убивать!

– Умерьте-ка пыл, молодой человек, – прорычал Альфред Карден. – Доктор Мюррей сдался по собственной воле и признался в совершенном преступлении, но, по-видимому, он не отдавал себе отчета в своих действиях, будучи в состоянии минутного помешательства.

– И вы считаете, что от этого нам легче? – воскликнула Жасент. – Я согласна с братом. Послушать вас – так во всей этой истории виновата только моя сестра. Но она на кладбище, и ни защитить себя, ни озвучить свою версию трагедии она не сможет. На самом деле вы в таком же положении, что и мы: у вас есть только версия Мюррея. Версии Эммы нет.

Жасент коснулась слабого места в расследовании. Смутившись, начальник полиции немного помолчал.

– Именно поэтому мы и ведем расследование, мадемуазель, – прозвучал его ответ. – Я рассчитывал услышать господина Клутье, вашего отца, как я полагаю.

– Вы полагаете верно, – парировала Жасент, придя в отчаяние от холодности полицейского. – Но, если у вас есть вопросы, касающиеся нашей сестры, ответить на них сможет любой находящийся в этой комнате человек.

– Очень хорошо, вернемся к этому позже. Я хотел бы увидеть точное место, где нашли тело. К тому же доктор Мюррей заявил, что у вас есть свидетельское показание одного из соседей, который якобы видел, как доктор затаскивает Эмму Клутье в свою машину, что послужило тому, что ваши подозрения пали на Мюррея. Кроме того, кто-то из вас утверждал, что надежный источник сообщил вам про связь доктора с вашей сестрой. Вы с братом будете вынуждены отправиться в Роберваль для дачи показаний, так как вчера, убедившись в том, что подозреваемый зашел в мой кабинет, вы практически сбежали.

– Это был не побег! Мы не были обязаны присутствовать при его признании, вот и все! – возразила Жасент. – Неужели вы не можете понять, что мы были не в силах больше его видеть, выносить его присутствия? Но я говорила с сопровождающим вас господином: я спрашивала, можем ли мы надеяться на соблюдение полной тайны касаемо личности жертвы.

– Вам стоило обратиться за этим не к нам, а в редакцию газеты Le Colon или в редакции других ежедневных изданий Квебека. Однако на этот счет я могу вас успокоить. На данный момент дело не просочилось в прессу.

Второй полицейский, Журден Прово, кивком головы согласился с заявлением коллеги. Это был новичок, родом из города Труа-Ривьер. Он не сводил глаз с Сидони, но она этого не замечала, непрерывно успокаивая мать, бледность которой и непрекращающаяся дрожь испугали девушку.

– Не стройте иллюзий, мадемуазель, – добавил Карден. – Если только не произойдет чуда, пресса выставит на всеобщее обозрение похождения вашей сестры… и так называемого почтенного доктора.

Журден Прово впервые заговорил. Он обратился к Лорику, стоящему рядом с матерью и Сидони.

– Нам нужны имена свидетелей, о которых вы говорили с подследственным, – сказал он любезным и вежливым тоном.

Низкий, с хрипотцой, тембр его голоса привлек внимание Сидони. Девушка впервые посмотрела на юного полицейского. Их взгляды пересеклись.

– Речь идет о Пакоме Пеллетье, слабоумном парне, который проживает на улице Потвен вместе со своей матерью, и о мадам Девони Лафонтен, горничной доктора Мюррея, – ответила Жасент.

– Все лучше и лучше! Слабоумный! – проворчал Альфред Карден, бросая на молодую женщину негодующий взгляд.

– Да, он страдает от умственной отсталости, но полным идиотом его назвать нельзя, – добавила она. – Паком сыграл в этой истории важную роль. Если бы не он, я бы до сих пор верила в самоубийство сестры, и…

– Мадемуазель Клутье, ваши поиски правды были обоснованы вполне законным чувством, но кому-то из вас – вам или же вашим близким, а главным образом, вашему отцу – следовало бы связаться с нами сразу же после того, как тело было обнаружено.

Именно в этот момент в комнату вошел Шамплен Клутье. Он слышал последние слова Кардена. Его высокий рост, крепкое телосложение и волевые черты лица внушали почтение. Одетый в свой лучший костюм, с аккуратно подстриженной бородой и посеребренными, зачесанными назад волосами, он выглядел весьма представительно.

– Доброе утро, господа, – сухо поздоровался он.

На этот раз полицейские сочли нужным представиться. Альберта присутствовала при этом, но в висках у нее стучало, а взгляд был затуманен. Она почувствовала себя униженной высокомерным, слегка презрительным тоном Альфреда Кардена: словно она подарила жизнь какому-то лживому, похотливому существу. Материнское сердце отказывалось принимать Эмму такой. Внезапно все голоса и звуки внешнего мира, начиная отдаленным шелестом озера и заканчивая блеянием овец, перестали для нее существовать. Окружающая обстановка заволоклась дымкой, и Альберта проваливалась в сладостное небытие.

– Мама? Скорее, маме плохо! – крикнула Сидони, поддерживая мать за талию.

Лорик с Жасент бросились к матери.

– Ее нужно уложить, ноги приподнять немного кверху, – командовала Жасент. – Отнесем ее к тебе в мастерскую, Сидо, положим на диванчик.

Придя в дурное расположение духа, Шамплен обрушился на непрошеных гостей с бранью: