Текст книги "Скандал у озера [litres]"

Автор книги: Мари-Бернадетт Дюпюи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 36 страниц)

– Но ты была бы такой очаровательной в своей зеленой блузке, Сидо! Как-никак, ты имеешь право на то, чтобы выглядеть шикарно! Позволь тебе напомнить: ты впервые покидаешь Сен-Прим!

– Не издевайся, мне здесь нравится. Кто знает, может быть, через год или два я буду жить в Монреале или в Европе! Возможно, в Париже, столице моды!

– Особенно если Сьюзен Валлис так и не ответит на наше письмо, – заметила Жасент. – Все же эта дама была уже в возрасте. В деревне могли не знать о том, что она умерла. Рано или поздно мы об этом узнаем. А теперь подумай хорошенько: ты можешь надеть свою зеленую шелковую блузку с черным пиджаком и юбкой такого же цвета.

– Нет, я надену свой серый жилет под куртку. На судне не должно быть так уж жарко, а у меня нет ни малейшего желания привлекать внимание. А что наденешь ты?

– Раз уж не хочешь ты, я позаимствую у тебя зеленую блузку, она разбавит твой темно-серый трикотажный комплект, который ты тоже мне одолжишь.

– Только будь осторожна, с этой тканью работать непросто. Примерь его прямо сейчас – я более худая, особенно в груди. Если бы ты только знала, Жасент: у меня такое ощущение, будто мы едем искать приключений! Но меня беспокоит то, что мама останется наедине с папой. Если ей снова станет нехорошо, он не будет знать, что делать.

– Этого не произойдет. Ты видела, как загораются ее глаза, когда мы заводим разговор об Эмминой малышке? Не беспокойся: за завтраком с ней будет дедушка, а после обеда зайдет Матильда.

– И чем тебе нравится эта старуха?! – упрекнула сестру Сидони. – А вот меня она пугает. Я уверена, что в ее жилах течет индейская кровь, да и люди считают ее колдуньей.

– Предки Матильды – гуроны. Ну и что с того? – возразила Жасент. – Это не означает, что она дикарка. Она колдунья не более твоего, однако ей подвластна наука о растениях.

– Гм! Она гадает на картах, а это запрещено Церковью.

– Сидони, это никому не причиняет зла. Я не должна была говорить с тобой об этом. Только не разболтай никому, прошу тебя!

– На этот счет можешь не волноваться… Смотри-ка, машина!

Автомобили редко доезжали до их фермы, за исключением грузовичка Озиаса Руа. Трое сыновей Жактанса Тибо всегда любовались им, хотя и держались при этом на почтительном расстоянии.

Сердце Сидони защемило от беспокойства.

– Полиция должна была вернуться, – прошептала она.

– В таком случае пойди посмотри, кто это. А я пока примерю одежду.

– Пойдем со мной, Жасент. Это, наверное, журналисты, приехали в связи с опубликованной в Le Colon статьей.

Франк Дрюжон приехал утром того же дня, чтобы привезти Шамплену свежий номер этой газеты, предназначенной главным образом для жителей региона. Заметка была довольно короткой, однако факты излагала ясно.

– Я хотел узнать ваше мнение, – начал вежливый француз. – Было бы лучше, если бы я не читал это мсье Фердинанду.

– Прочтите нам, сосед, – проворчал фермер, исполненный дурного предчувствия.

Альберта, Жасент и Сидони тоже стали слушать, окутанные теплым ароматом дымящегося кофе и поставленного на огонь молока.

Убийство из ревности в Сен-Приме.

Эмма Клутье, которую считали первой жертвой разрушительных паводков этой весны, была убита своим любовником, доктором Теодором Мюрреем, жителем Сен-Жерома. В четверг мужчина сдался в руки полиции. Правда посеяла растерянность среди жителей родной деревни молодой преподавательницы, где в ночь с пятницы, 25 мая, на субботу, 26 мая, был разыгран последний акт этой любовной трагедии, развивавшейся, таким образом, одновременно с трагедией, постигшей в те дни всех жителей прибрежных к озеру территорий.

– Черт возьми, а они умеют излагать все вкратце! – воскликнул Шамплен. – Лишь бы только они ничего к этому не добавляли!

– Мой отец потрясен. Какой смысл причинять ему еще больше боли? – отрезала Альберта. – Если бы вы могли чуть позже вырезать мне эту статью, мсье Дрюжон, я была бы вам очень благодарна.

Франк пообещал, улыбаясь своей доброй сочувствующей улыбкой.

* * *

Сидони взяла Жасент за руку – щеки ее покраснели, в глазах читалась растерянность.

– Идем скорее, ты слышала? Двигатель уже выключили, дверца машины хлопнула. Боже милостивый, началось! Завтра мы должны остаться здесь, иначе они не оставят маму и дедушку в покое!

– Не стоит так переживать, в конце концов! Пойдем вдвоем. Журналисты – такие же люди. Если ты откажешься отвечать на их вопросы, они уйдут.

Стоя на крыльце, Журден Прово видел, как сестры вышли из комнаты: обе были в длинных небесно-голубых блузках, подпоясанных лентами, украшением им служили распущенные волосы.

– Я не задержу вас надолго, мадемуазели, – сказал он в качестве предисловия.

Жасент заметила, как он посмотрел на ее сестру, которая, в свою очередь, скромно опустила голову.

– Входите, мсье, – сказала она. – Необходимо ли присутствие наших родителей? Отец сейчас в деревне, а маме нужно отдыхать.

– Нет, я вполне могу обратиться к вам. Дело вот в чем: наше расследование можно считать практически завершенным, – ответил он.

Сестры отвели полицейского в просторную комнату, которую считали сердцем фермы. Ее называли кухней, поскольку именно там в большой чугунной печи готовились блюда; здесь же завтракали, обедали и ужинали. Несмотря на то что оживало это помещение только во время праздников, там круглый год поддерживали безупречный порядок и чистоту.

Помощник начальника полиции, казалось, чувствовал себя крайне неловко. Он углубился в созерцание стоящей у окна швейной машинки.

– Почему вы сказали, что расследование завершено? – холодно спросила Сидони, осмелившись на него посмотреть.

Журден вздрогнул, сбитый с толку блеском ее зеленых глаз.

– Насколько я понимаю, это тот самый случай, когда виновный сдается в руки полиции и признается в содеянном, – предположила Жасент. – Принести вам стакан прохладной воды, мсье? Сейчас очень жарко.

– Воды? С удовольствием, большое спасибо. Мадемуазель Клутье, начальник прислал меня сообщить вам важную новость, а также передать вашей семье одно письмо. Мы его вскрыли и ознакомились с его содержимым, согласно закону, позволяющему нам подобные действия. Дело в том, что доктор Мюррей покончил с собой… Сегодня, ранним утром.

Казалось, сестры окаменели, у них перехватило дыхание, миловидные черты их лиц застыли в выражении глубочайшего ужаса.

– Вчера он попросил, чтобы ему принесли бумагу и конверты. Он написал супруге, матери и вашей семье.

– Как он мог это сделать с собой, находясь в тюрьме?

Побледнев, Журден Прово бессильно махнул рукой:

– Невзирая на бдительность охраны, это удается многим заключенным. Мюррей повесился, соорудив веревку из ткани. Начальника это очень опечалило. C четверга события развивались так стремительно! Должно быть, заключенному так или иначе удалось добыть какой-то режущий предмет, либо же он пустил в ход свои зубы. Наверное, у него ушла на это вся ночь.

– Значит, нужно было лучше за ним следить! – воскликнула Жасент, выходя из себя. – Этот человек должен был жить и быть судимым. А теперь суд не состоится, и мы больше никогда не узнаем о его отношениях с Эммой. В последние месяцы доктор Мюррей имел любовную связь с нашей сестрой. Я могла бы навестить его в комнате для свиданий и потребовать больше сведений. Я не могу с точностью восстановить в памяти весь его рассказ. Нам довелось пережить такие тягостные минуты! Мой брат кипел от ненависти и гнева, меня тошнило, кружилась голова. Мы слушали его, но были при этом жутко напряжены.

Молодая женщина плакала от досады. Сидони мягко похлопала сестру по плечу, затем подала ей стакан воды.

– Я понимаю вас, – сказал он. – Но есть еще письмо. Возьмите!

Низкий, с хрипотцой, голос Прово оказывал на Сидони особое воздействие: ее охватывал какой-то внутренний трепет, который заставлял чувствовать себя неловко. Полицейский вынул из внутреннего кармана бежевый конверт и положил его на стол.

– Я не знаю, можете ли вы понять нас до конца, – продолжала Жасент. – Мои родители опасались этого процесса, ведь в том случае, если бы он состоялся, поведение нашей сестры было бы рассмотрено во всех подробностях, а затем вынесено на обсуждение общественности. Я бы предпочла, чтобы убийца понес наказание, а также чтобы мы услышали из его уст правдивую историю. Боже мой, он говорил об Эмме такие ужасные вещи!

– Я согласен с вами, мадемуазель: доктор Мюррей нашел способ избежать правосудия, судебного процесса, всеобщего позора и скандала. Он не строил никаких иллюзий относительно последствий своих действий, несмотря на то что его супруга привлекла к делу известного адвоката. Этот мсье явился поздним утром, чтобы узнать о смерти своего клиента.

– Мюррей был настоящим монстром и при этом трусом! Я даже не притронусь к конверту, который побывал в его руках, тех самых руках, которыми он утопил Эмму! – воскликнула Сидони, разразившись рыданиями.

Журден Прово отошел немного в сторону, держа в руке свою шляпу. Полицейский думал о том, что Карден поручил ему трудную задачу, но он не жалел об этом, ведь был очень рад снова увидеться с девушкой, занимающей все его мысли с прошедшей субботы. Ему надо было прощаться с сестрами. Однако он все медлил, надеясь продолжить разговор, так как понимал, что отныне у него не будет ни единого предлога вернуться на ферму Клутье.

– Мадемуазель, – сказал он, – если я могу оказать вам какую-либо услугу, я это сделаю. Если у вас есть вопросы…

– Да, у меня есть вопрос, – поспешно ответила Жасент. – Каким образом газеты оказались так быстро и так хорошо проинформированы? Этим утром в Le Colon появилась статья.

– Если бы вы жили в большом городе, статья появилась бы на следующий день после задержания Мюррея. Возможно, вы не в курсе, но La Presse, известная ежедневная газета Монреаля, посвятила одну из сегодняшних своих колонок вашей сестре и Мюррею.

– Правда? – ужаснулась Сидони, вытирая свои влажные щеки кончиками пальцев. – Но ведь только полиция имеет право разглашать текущие дела!

– Затрудняюсь вам ответить, в этом деле я дилетант. Одно я знаю наверняка: у каждой газеты есть свои корреспонденты, по одному на муниципалитет. Их задача – предоставлять информацию как можно быстрее. Журналисты требуют подробностей и у полицейских, которые, как правило, должны отказываться ее предоставлять. Вы знакомы с корреспондентом Le Colon в Сен-Приме? Готов поспорить, что этот человек связался с главным редактором и так далее.

Жасент согласилась со словами полицейского. Ее отец облегчил ход дела, умоляя кюре рассказать пастве об убийстве Эммы и его причине. Она взяла в руки письмо Мюррея и направилась к коридору.

– Сидони, я слышала шум наверху. Должно быть, мама проснулась; я поднимусь предупредить ее. До свидания, мсье, и спасибо. Моя сестра проводит вас.

Удивительно, но Сидони воздержалась от возражений. Журден Прово последовал за ней под навес. Она спустилась по ступенькам и направилась к залитому солнцем двору. Он догнал ее, взволнованный и смущенный так же, как и она, и зашагал с ней рядом.

– У вас, возможно, есть дела вне дома? – пробормотал он.

– Да, немного согреться и подышать озерным воздухом. От всего этого у меня кровь стынет в жилах, все это омерзительно. Боже милостивый, почему вы выбрали профессию полицейского? Вы постоянно сталкиваетесь со смертью, жестокостью, извращениями!

Придя в возбуждение, она ускорила шаг, вышла за дворовую ограду – длинный белый забор – и приблизилась к полицейской машине. На этот раз Журден ее обогнал и прислонился к автомобильной двери.

– Мадемуазель, я сдержал обещание, данное моему отцу, – объяснил он. – Он был военным и хотел, чтобы я стал начальником полиции. У меня есть сомнения касательно моих способностей, но заставлять других уважать закон и защищать своих соотечественников кажется мне почетной миссией.

– В таком случае ваш отец должен быть вами доволен, – ответила Сидони более мягко.

– Надеюсь… Он умер во время войны, в 1917 году. А два года спустя эпидемия испанского гриппа унесла жизни моих сестер. У меня осталась только мать, она инвалид.

– Боже мой, простите, мне так жаль!

– Вы не могли знать, – с улыбкой возразил мужчина.

Сидони молча смотрела на него. Она находила все более привлекательными его почти женственные черты лица, тонкие каштановые усики и золотисто-карие глаза. Сердцебиение девушки усилилось, а на щеках снова выступил румянец.

– Ах да, пока я не забыл, – добавил он, отчаянно пытаясь найти способ увидеться с ней снова во что бы то ни стало, – вы ведь портниха, и наверняка очень умелая. Я хотел бы подарить матери симпатичное летнее платье в честь ее дня рождения, 4 июля. Она смогла бы выбрать образец и ткань, а я предоставлю вам нужный фасон.

– Фасон… Немногие мужчины так разбираются в конфекции… то есть в швейном деле. Полицейский из вас и вправду необычный. Но я соглашусь, я рада любой работе.

Нервы Сидони были предельно напряжены, она переживала, спрашивая себя, действительно ли этой девушкой, без опасений беседующей с молодым человеком погожим летним днем по дороге к озеру, была она.

– В таком случае я буду рад встретиться с вами снова, – прошептал Журден. – Для примерок вам придется приехать. Я заеду за вами, как только буду в отпуске.

– Хорошо, вы можете написать мне и назначить встречу.

– Конечно. До свидания, мадемуазель.

Она протянула ему руку. Он нежно ее пожал, наклонившись при этом немного вперед, затем сел за руль. Взгляды, которыми они обменялись в этот момент, говорили гораздо больше, чем их слова.

* * *

– Он уезжает, – сказала Жасент матери, услышав, как затихает шум двигателя. – Этот парень совсем не похож на тех полицейских, какими я их себе представляла, он очень милый.

Альберта, спустившись из своей комнаты, теперь сидела за кухонным столом, недоверчиво глядя на письмо доктора Мюррея.

– Где твоя сестра? – удивилась она. – Ей следовало бы быть здесь. Из окна я видела, как она щебетала с этим мужчиной. Полицейский он или нет – она в любом случае ведет себя неправильно. Если Артемиз ее видела, то уж точно распустит сплетни. Мне следовало бы быть более строгой с Эммой. Тогда ничего бы не произошло.

– Я приготовлю чай, – сказала Жасент. – У Сидони совсем не такой характер. Более серьезную девушку сложно найти.

Жасент не удалось убедить мать, та покачала головой, бросив взгляд в сторону коридора.

– Я буду спокойна, когда вы обе выйдете замуж, – сказала она. – У вас должно быть образцовое поведение, иначе мы станем отверженными в Сен-Приме! Господи! Какое горе посеяла моя любимая малышка! Я прощаю ее, но сохраняю ясную голову. Смерть ее убийцы облегчила мои страдания, Жасент. Как только ты рассказала мне об этом, боль в моей груди немного утихла. Увы, доктор оставил беременную супругу, а ведь у нее есть еще один ребенок, мальчик.

– Ты права, мама. Смотри-ка, вот и наша Сидо.

Сидо шла, покусывая травинку. Она поцеловала Альберту и тут же принялась ставить на стол чашки и сахарницу.

– Мы ждали тебя, чтобы прочитать письмо, – обратилась Жасент к сестре.

– Папа скоро вернется. Почему бы нам не подождать и его?

– Потому что я хочу узнать, что здесь написано, – сухо ответила мать. – По сути, я виновата в этой трагедии больше всех. Оправдывая все шалости вашей сестры, я тем самым ускорила ее гибель. Шамплен не обидится на нас, если мы опередим его. Читай, Жасент, раз уж ты считаешь, что можешь взять эту бумагу в руки без отвращения.

– Даже если бы я питала столь же сильное отвращение, как ты и Сидони, у меня бы не было выбора. Я медсестра, и я выполняла вещи и более неприятные.

Родителям Эммы, ее сестрам и брату.

Этими строками я хотел бы попросить прощения за невероятную боль, которую я вам причинил, вам всем. Три последних дня, проведенных в камере заключения, заставили меня столкнуться с самим собой и провести собственное судебное заседание. Приговор показался мне очевидным: я заслуживаю наивысшего наказания. Я отнял жизнь у девятнадцатилетней девушки, подарившей мне свою молодость, свое доверие, девушки, которой я обязан лучшими часами своего существования.

В самом начале своего заключения я, придя в ужас, думал только об одном: как спасти то, что еще, возможно, подлежит спасению, как поскорее вернуть себе свободу. Я считал себя жертвой, доведенной до изнеможения требованиями Эммы. Я страшился потерять уважение общества, домашний очаг, социальный статус. Я хотел думать, что действовал, охваченный приступом безумия, и мне удалось убедить себя в этом.

Но если я поддался дурному порыву, от мысли о котором в настоящее время прихожу в ужас, то, находясь наедине с собой, быстро понял: я отнял у Эммы жизнь, потому что считал, что любить ее свободно и честно для меня невозможно.

Для семьи в трауре эти слова будут жестокими, я это понимаю, а поэтому еще раз прошу у вас прощения.

Я решил умереть, так как к моим внутренним страданиям добавляется невыносимое ощущение того, как мне не хватает Эммы. Я хочу найти ее, воссоединиться с ней в ином мире или же в небытии, на которое я ее обрек. Оставаясь живым, в то время как она покоится под землей, я никогда не познаю спокойствия, спокойствия, которого не заслуживаю.

Я любил Эмму всем сердцем, любил настолько, что от отчаяния лишил ее жизни. Я предпочитаю с ней воссоединиться. Скоро Господь будет моим единственным судьей.

Я искренне надеюсь на то, что вам удастся найти ребенка, которого она втайне произвела на свет и которого вынуждена была бросить. В тюрьме я переворошил прошлое и вспомнил, как Эмма назвала свою малышку — Анатали. Это может вам помочь. Простите, простите, простите! Моих извинений никогда не будет достаточно.

Роберваль, воскресенье, 10 июня, 1928, 23 часа

Теодор Мюррей

Сдерживая комок в горле, Жасент, едва не плача, тихо повторила:

– Анатали.

Она увидела, как Альберта перекрестилась – мать была белее мела.

– Как все это печально! – пробормотала Сидони, вся в слезах.

– Очень печально, да, – согласилась мать. – И все же то, что мы теперь знаем имя малышки, – большая удача.

Какое-то мгновение все трое хранили молчание, охваченные трагической развязкой этого прощального послания, написанного рукой мужчины, который решился покончить со своей жизнью, заплатить за свои ошибки самой дорогой ценой.

– Мы найдем Анатали, мама, – заверила Жасент. – Господи, как бы я хотела уже оказаться на корабле и плыть в Перибонку!

– Вам нужны деньги, – сказала Альберта. – Разумнее было бы остановиться в гостинице. Плюс еще стоимость переправы.

– У меня есть все необходимое, мама. Когда полицейский приехал, мы с Сидони как раз решали, что нам надеть в дорогу.

– Не стоит ничего выдумывать, девочки. Носите траур, – посоветовала мать. – Будьте скромны и осторожны. Я буду о вас думать.

Появление Шамплена всех удивило – он вошел бесшумно, что явно было на него не похоже. На нем был серый холщовый костюм, в руках – соломенная шляпа; казалось, он был в хорошем расположении духа.

– Чаю, папа? – предложила Сидони, всхлипывая, – в ее глазах еще стояли слезы. – Сейчас жарко.

– Нет, лучше стаканчик шерри, дочка. Вмешалось божественное правосудие – этот мерзавец доктор повесился. Да-да, я в курсе! На главной улице я встретил машину помощника Кардена. Он как раз возвращался от вас. С этих пор, когда Мюррей исчез с лица земли, мне стало легче дышать!

С этими словами он рухнул на стул и постучал ладонью по столу, легонько, словно для того чтобы показать, что с одной из основных его забот покончено.

– Еще кое-что, – продолжал он. – Я встречался с владельцем сыроварни Перрона. Озиас Руа шепнул мне о том, что один из служащих бросает свое место и уезжает в санаторий в Лак-Эдуар. Меня взяли на работу! Я приступаю в четверг.

– Как же так? А кто будет выполнять работу здесь? – обеспокоенно спросила Альберта.

– Какую работу, дорогая моя? Посевы пропали, в этом году я не соберу ничего: ни пшеницу, ни ячмень, ни гречиху. В лучшем случае у нас будет картошка. Сена будет вдвое меньше, чем обычно. Я должен зарабатывать деньги, ведь я потерял целые акры пашни и такую же территорию лугов. Вскоре я примкну к движению Онезима Трамблея, ведь чем больше людей будут выражать недовольство, тем больше вероятность того, что правительство прислушается к нашим жалобам. Я справлялся в Grand Café – некоторые ребята оттуда ясно понимают, что к чему. Обещанная компенсация придет нескоро[23]23
  Судебные процессы длились до 1932 года и даже дольше: земледельцы неоднократно обращались в суд. (Прим. авт.)


[Закрыть]. Пока же стоит устроиться на работу. Через месяц представится шанс и Лорику. Чеддер из Сен-Прима продается прекрасно, даже в Великобритании и Штатах. Чтобы ухаживать за стадом и запастись на зиму древесиной, мне будет достаточно воскресенья и будних вечеров.

Шамплен осушил свой стакан и по очереди посмотрел на жену и дочерей.

– Ничто не заставит меня опустить руки! – заявил он. – У меня тоже есть ошибки, которые мне нужно искупить… Кажется, здесь письмо, которое мне стоит прочитать.

Жасент придвинула к отцу сложенный вчетверо листок бумаги.

– Мы будем держаться вместе, папа, – мягко произнесла она. – И в наших сердцах всегда будет место для Эммы. Читай, папа, читай.

Настала тишина. После того как Шамплен дочитал до конца, трое женщин увидели, как хозяин дома робко протер глаза тыльной стороной руки.

– Какое красивое имя – Анатали! – прошептал он.

И снова протер глаза.

Роберваль, дом семьи Ганье, тот же день, вечер

У Эльфин больше не было сил. Свернувшись калачиком в широком кожаном кресле отца, она прикрыла уши руками. На втором этаже, не прекращаясь, раздавались пронзительные крики, чередующиеся с хриплыми воплями.

– Господи, это началось еще после полудня! – шагая из угла в угол, вздохнул Валлас.

– Как можно так долго мучиться и не умереть от боли? – ужасалась его сестра.

– Может быть, это именно то, чего хочет наша кузина, – последовать за мужем на тот свет, – ответил он.

– Идиот! Или ты считаешь, что женщина рожает, когда ей заблагорассудится, особенно будучи уже почти на восьмом месяце беременности? Боли возникли вскоре после визита начальника полиции. Тщетно он осторожничал, сообщая новость о самоубийстве, – у Фелиции тут же случился нервный припадок. А ведь ей с четверга так хорошо удавалось владеть собой!

Валлас покачал головой и раздавил сигарету в пепельнице.

– Нам стоило бы отвезти ее в больницу! – горячился он. – Горничная не сможет дольше удерживать Уилфреда в стороне от того, что происходит. Бедный мальчик: до завтрашнего дня он рискует остаться сиротой. Сначала отец, затем мать. Это невозможно, нет, это было бы слишком несправедливо, если наша кузина умрет при родах! Господь не может этого позволить.

Окончательно разозлившись, Эльфин вскочила с кресла. Она стала перед братом в вызывающую позу и легко ударила его в грудь.

– Замолчи, вещун! – крикнула она. – Фелиция справится. Крестный спасет ее. Он хороший доктор, один из лучших в Робервале.

– Но Гослен не сотворит чуда. Он сам нам сказал: акушерство – не его область.

– Мне плевать, доктор есть доктор. Как бы там ни было, акушерка не приедет.

Молодая женщина вздрогнула от страшного крика, разнесшегося по всему дому.

– С меня довольно, Валлас, я ухожу. Валентина говорила, куда поведет Уилфреда?

– Они гуляют вдоль озера и в порту. Останки «Перибонки» привлекают всех любопытных.

Речь шла о судне, севшем на мель в порту Роберваля. Оно мужественно перевозило пассажиров и товары из Роберваля в Перибонку, откуда и пошло его название. Когда после многих лет курсирования по озеру его сняли с эксплуатации, майские паводки превратили судно в щепки.

– Я найду их, где бы они ни были.

– Мальчику – ни слова.

– Господи, я не настолько глупая, хоть и кажусь такой! – огрызнулась Эльфин, удаляясь.

Оставшись один, Валлас решил узнать, как дела у Фелиции. Взволнованный и настроенный не слишком оптимистически, он не спеша поднялся по широкой лестнице с выстланными красным бархатом ступенями.

«Мюррей мог бы подумать о жене и сыне! – размышлял он. – Этот тип определенно все разрушил: жизнь семьи Клутье, жизнь своей собственной семьи».

Люсьен и Корали Ганье отнеслись к суициду доктора как к невероятно трусливому поступку, однако они плохо скрывали явное облегчение. Не будет ни развода, ни судебного разбирательства, а прессе скоро наскучит эта история. «Еще немного – и родители, пытаясь успокоить Фелицию, заведут с ней разговоры о втором браке, о лучшем будущем!» – с презрением подумал Валлас.

Он вспомнил ужасающую сцену, которая последовала после ухода Альфреда Кардена. Полицейский, по обыкновению холодный и методичный, удалился, детально оговорив, какие меры необходимо принять для того, чтобы забрать тело покойного.

– Я хочу его увидеть, я хочу его обнять! – стонала его кузина – Фелицию всю трясло, ее взгляд обезумел.

Повинуясь жесту хозяйки, молодая горничная поспешила отвести малыша Уилфреда в сад, где мальчик часто катался на качелях под ее присмотром.

– Теодор! – взывала Фелиция, смутно отдавая себе отчет в том, что и сын исчез из ее поля зрения.

Все призывали ее к спокойствию и благоразумию, но несчастная вдова начала метаться по комнате и, задыхаясь, выкрикивать непристойные оскорбления в адрес Эммы и своего супруга. Она рычала, хрипела, рыдала, кашляла. Неожиданно Фелиция согнулась вдвое. И на глазах у обезумевших членов семьи по ее раздвинутым ногам потек ручеек красноватой жидкости, быстро образовавший на паркете целую лужу.

– Мама, папа, у Фелиции пошла кровь! – закричала Эльфин.

Люсьен сразу же позвонил Ивану Гослену, чтобы объяснить тому сложившуюся ситуацию. Спустя десять минут приехал доктор в сопровождении одной из больничных медсестер. Молодую женщину отвели в ее комнату на втором этаже.

– Началось! Проход хорошо открыт, – заявил Гослен. – Ребенок крупный, но она сможет родить его здесь.

Это было несколько часов назад.

Валлас прошел по коридору, не обращая внимания ни на позолоченные рамы картин, ни на латунные и медные настенные светильники. Крики и стоны не прекращались. Наконец он дошел до двери, за которой тянулся этот страшный спектакль, когда из комнаты вышла его мать – ее побагровевшее лицо было искажено и не предвещало ничего хорошего.

– Боже мой, как страдали ее тело и ее душа! И все еще не закончено, Валлас! Ивану удалось достать ребенка, но мальчик родился мертвым. Пуповина трижды обвила шею.

– А как Фелиция? Она вне опасности?

– Теоретически – да. Только представь себе ее горе! Она обожала Теодора, вопреки всему! Воспитание второго его ребенка могло бы помочь ей это пережить. Но Господь не захотел этого.

Потрясенный Валлас тихо произнес:

– Господь или дьявол, мама! Прости, я уже не понимаю, что говорю.

С этими словами он пожал плечами и убежал.