Текст книги "Извращенная тайна (ЛП)"

Автор книги: М. Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

ГЛАВА 10

ЛУКА

Впервые в жизни я не уверен в себе, в том, кто я и чего хочу. Это осознание приходит ко мне, когда я стою в холле особняка Сирес и вижу, как Джулия спускается по лестнице в кремовом шёлковом платье, в котором её кожа сияет, а волосы кажутся чернильными. Алессандро ждёт её внизу, протянув руку, как будто имеет право прикоснуться к ней. Как будто она принадлежит ему.

Мои руки сжимаются в кулаки, и мне приходится заставлять себя разжимать их и дышать. Чтобы вспомнить, что я...

Кто? Сейчас я чувствую себя человеком, который медленно сходит с ума, потому что не может перестать думать о двух женщинах, которые для него совершенно недосягаемы.

Джулия берет Алессандро за руку, и я вижу, как она едва заметно вздрагивает. Если бы я не следил за ней так пристально, как всегда, я бы этого не заметил. Но я это вижу. Я вижу, что её улыбка не затрагивает глаз, и то, как она слегка отстраняется от него, словно пытаясь сохранить дистанцию, даже когда кажется, что она рядом.

Я хочу совершить убийство.

Эта мысль настолько ясная, настолько осязаемая, что шокирует меня. Я хочу пересечь коридор, схватить Алессандро за идеально сшитый воротничок и переломать все кости в руке, которая прикасается к ней. Я хочу, чтобы он понял, что он не может прикасаться к ней, не может смотреть на неё так, словно она уже принадлежит ему, не может существовать с ней в одном грёбаном пространстве.

Но я не могу сделать ничего из этого. Я не имею права защищать её или заботиться о том, за кого она выйдет замуж. Я не имею права хотеть её так, как хочу.

Она дочь дона. Её выдают замуж, чтобы заключить союз. А я всего лишь солдат, который поднялся выше, чем мог бы, потому что подружился с сыном дона. Вот кто я такой, и таким я всегда буду.

Но чувства не проходят. На самом деле они только усиливаются. Всё сильнее, всепоглощающее, как огонь, который тлел годами и наконец разгорелся, распространился и сжёг всё, что, как мне казалось, я знал о себе.

Я смотрю, как они идут к входной двери. Рука Алессандро лежит на её пояснице, собственническая и властная, и ярость настолько сильна, что я чувствую её вкус. Металлический и горький, как кровь во рту.

– Лука.

Голос Ромео пробивается сквозь пелену, и я оборачиваюсь и вижу, что он смотрит на меня с непонятным выражением лица.

– Пойдём со мной, – говорит он, и это не просьба.

Мы выходим на улицу, проходим мимо охранников, стоящих по периметру, и оказываемся в саду, где цветёт жасмин и воздух наполнен сладким и приторным ароматом. Ромео молчит, пока мы не отходим достаточно далеко, чтобы нас никто не услышал.

– Тебе нужно держаться от неё подальше, – наконец говорит он низким и серьёзным голосом. – От Джулии.

Я заставляю себя не отпрянуть.

– Я не понимаю, о чём ты…

– Не надо. – Он прерывает меня, его взгляд твёрд. – Я знаю тебя десять лет, Лука. Я вижу, когда тебя что-то гложет. И, кажется, я знаю, что это.

Я хочу отрицать это и сказать ему, что он неправ, что я просто выполняю свою работу, что между мной и Джулией ничего нет, потому что между мной и Джулией ничего не может быть.

Но ложь не прозвучит. Он мой лучший друг, а ещё он сын дона. Ещё одно противоречие, которое я не всегда могу объяснить.

– Это не имеет значения, – говорю я вместо этого. – Ничего не случится.

– Это важно, если это влияет на твои суждения или заставляет тебя совершать глупости. – Он подходит ближе, его челюсть напряжена, но на лице читается сочувствие... Мне так кажется. Настолько сочувствие, насколько это вообще возможно для Ромео. – Я понимаю. Она красивая, умная и оказалась в ситуации, которую не выбирала. Но она ещё и дочь Данте. А ты...

– Я знаю, кто я. – Слова звучат резче, чем я хотел. – Я прекрасно знаю, кто я и кем быть не могу. Не нужно мне об этом напоминать.

– Тогда веди себя соответственно. – Теперь его голос звучит твёрдо. – Держись на расстоянии. Делай свою работу. И, чёрт возьми, перестань смотреть на неё так, будто готов ради неё сжечь весь мир.

Я хочу возразить, что смотрю на неё как обычно, что он видит то, чего нет. Но не могу. Потому что он прав.

– Я буду держаться на расстоянии, – говорю я наконец на выдохе. – Обещаю.

Ромео долго смотрит на меня, словно пытаясь решить, можно ли мне верить. Затем он кивает и уходит.

Проблема, конечно, в том, что я не могу совсем не приближаться к ней. Я хожу на некоторые из этих вечеринок и торжественных мероприятий в качестве охранника и часто оказываюсь за одним столом с большими семейными компаниями. И каждый вечер, когда там Джулия и Алессандро, мне всё труднее и труднее сдерживать себя.

У меня всегда был вспыльчивый характер, отчасти поэтому я так хорошо справляюсь со своей работой. Я готов делать то, что нужно, переступать границы, которые не переступили бы другие. Но в последнее время мне кажется, что под моей кожей живёт что-то тёмное и голодное, которое только и ждёт повода вырваться на свободу.

Через три дня в доме состоится деловой ужин. Семья Сирес принимает у себя представителей нескольких союзных семей, и я вместе с несколькими другими солдатами обеспечиваю безопасность. Предполагалось, что это будет спокойный вечер с хорошей едой, хорошим вином и беседами о деньгах.

Я выхожу покурить, чувствуя нервозность, которая не покидает меня в последнее время, и вижу, как один из людей Алессандро разговаривает с одним из наших. Я даже не понимаю, зачем он здесь. Данте, похоже, удивился, увидев его. Но он ничего не сказал, вероятно, не желая оскорблять человека, за которого, как он рассчитывает, выйдет его дочь.

Они оба курят, один из них прислонился к стене здания, и я слышу их разговор.

– Спорим, Алессандро не может дождаться первой брачной ночи, – со смехом говорит один из них. Меня охватывает холодный гнев, когда я понимаю, что они говорят о Джулии. – Спорим, она девственница, и Алессандро повеселится, лишая её невинности.

Второй смеётся, и от этого звука у меня темнеет в глазах.

– Жаль, что он не из тех, кто делится, – со смехом говорит его товарищ. – Думаешь, он бы с нами ею поделился, если бы мы его хорошенько попросили?

Второй фыркает, наклоняясь вперёд, как будто это самая смешная вещь, которую он когда-либо слышал, и я бросаюсь на них, прежде чем успеваю осознать, что делаю. Вот я стою у двери, а в следующий миг уже хватаю человека Алессандро за шею и впечатываю его лицом в стену.

Звук ломающегося носа доставляет мне такое удовольствие, что, клянусь, я чувствую, как у меня встаёт.

Он кричит, кровь хлещет из его носа, и я бью его снова. И снова. Мой кулак врезается в его челюсть, рёбра, живот. Я смутно осознаю, что на улице появляются люди, что они кричат, и меня пытаются оттащить, но я не могу остановиться.

Я не остановлюсь. Пока он не поймёт, что нельзя так говорить о ней, низводить её до чего-то грубого и одноразового. Он не может существовать в одном мире с ней и думать о ней так.

Троим мужчинам приходится оттаскивать меня от него, и к тому времени, как они это делают, мужчина уже без сознания лежит на земле, истекая кровью.

– Какого хрена, Лука? – Шипит один из солдат. – Ты только что отправил его в больницу.

Я тяжело дышу, костяшки моих пальцев разбиты в кровь, но мне всё равно. Мне плевать на политические последствия и всё остальное. Я хочу только одного: чтобы он больше никогда не говорил о Джулии в таком тоне.

Меня провожают в боковой коридор, и после того, как званый ужин заканчивается, Данте вызывает меня к себе в кабинет. Мне не нужно объяснять, что я перешёл черту, что моё поведение становится проблемой и что за этим последуют последствия. Но я всё равно не могу заставить себя сожалеть об этом.

Когда я вхожу, дон сидит за столом с холодным выражением лица. Такое выражение обычно означает, что у кого-то выдался очень плохой день. Скорее всего, у меня.

– Садись, Лука.

Я сажусь. Руки сложены на коленях, поза уважительная. Но внутри я всё ещё киплю от злости.

– Дарио Санторо в больнице со сломанным носом, раздробленной челюстью и тремя треснувшими рёбрами, – говорит Данте опасно спокойным голосом. – Его семья требует объяснений. И компенсации.

– Он вёл себя неуважительно, – говорю я ровным голосом. – Он отпускал грубые комментарии о...

– Мне всё равно, что он сказал, – перебивает меня Данте, его взгляд твёрд. – Мне важно, что ты потерял контроль перед представителями трёх разных семей. Мне важно, что твоё поведение становится проблемой.

Его слова ранят, но я не подаю виду.

– Другие семьи наблюдают за нами, – продолжает Данте. – Они ищут слабость, любой признак того, что мы нестабильны, и мы не можем контролировать своих людей. И ты только что дал им именно то, что они искали.

– Я прошу прощения, – говорю я, и я действительно прошу прощения. Не за то, что я сделал с Дарио, я бы сделал это снова, не раздумывая, а за то, в какое положение я поставил Данте. – Это больше не повторится.

– Лучше бы не повторялось. – Он откидывается на спинку стула и изучает меня. – Ты один из моих лучших людей, Лука. Один из тех, кому я доверяю больше всех. Но доверие имеет свои пределы, как и привязанность моего сына к тебе. Если ты не можешь себя контролировать, если ты не можешь поставить интересы семьи выше собственных чувств, то ты мне не нужен.

Угроза очевидна – возьми себя в руки, иначе будут последствия.

– Я понимаю, – говорю я как можно спокойнее. – Это больше не повторится.

Данте медленно кивает, словно раздумывая, стоит ли мне верить. Затем он говорит то, чего я никак не ожидал.

– Я перевожу тебя на другую должность. Временно.

У меня внутри всё сжимается.

– Сэр?

– Ромео пока сам справится со своей охраной. Мне нужно, чтобы ты сосредоточилась на Джулии. – Он говорит это так, словно это простое организационное решение, словно он понятия не имеет, о чем просит. – Свадьба через несколько месяцев, и нужно успеть сделать много дел: примерки платьев, осмотр места проведения торжества, встречи с поставщиками. Я хочу, чтобы за ней приглядывал кто-то, кому я доверяю.

Нет. Нет, нет, нет.

Это последнее, что мне нужно. Худшее из возможных поручений. Но я не могу этого сказать. Я не могу сказать ему, что находиться рядом с Джулией – это пытка, что с каждым мгновением, проведённым в её присутствии, желание становится всё сильнее, и я едва держусь.

– Конечно, – говорю я, чувствуя, как колотится сердце. – Все, что тебе нужно.

– Хорошо. – Он встаёт, давая понять, что разговор окончен. – Приступай завтра. И Лука? Держи себя в руках. Я больше не буду тебя предупреждать.

Я выхожу из его кабинета с ощущением, что иду на собственную казнь.

Первый день на новом месте – примерка платья. Я подвожу Джулию к эксклюзивному бутику на Манхэттене. Она молча сидит в машине, глядя в окно, и я чувствую, как от неё волнами исходит напряжение.

Я хочу сказать ей, что она не обязана это делать. Что она не обязана выходить замуж за человека, которого не хочет. Но это не моё дело, и никогда не было моим. И никогда не будет.

Неважно, что она несчастна, что она вздрагивает, когда Алессандро прикасается к ней, что её принуждают к браку, который постепенно убьёт в ней всё светлое и прекрасное. Всё это не имеет значения, потому что так будет лучше для семьи.

Мы подходим к бутику, и я захожу вслед за ней. Прислуга суетится вокруг неё, доставая одно платье за другим, одно изысканнее другого, а я стою и смотрю, как она примеряет их одно за другим, как она смотрит на себя в зеркало мёртвым взглядом, как она улыбается, кивает и играет роль счастливой невесты.

Это пытка. Она великолепна в каждом платье, и я, чёрт возьми, не могу не представлять, как она надевает их для меня. Как идёт ко мне по проходу, и как я снимаю одно из них с неё позже…

Мой член дёргается, набухая от этой мысли, и я стискиваю зубы, отводя взгляд. Джулия смотрит на меня, и я слышу, как она произносит моё имя. От этого звука я возбуждаюсь до предела.

– Что ты думаешь? – Спрашивает она, и я заставляю себя посмотреть на неё.

На ней платье с кружевным верхом, украшенным замысловатым цветочным узором, в котором отражается свет от чего-то вшитого в ткань. У него короткие рукава и пышная, полупрозрачная на вид юбка.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то нейтральное и непринуждённое, что-то такое, что отвлечёт её и что должен был бы сказать её телохранитель. Но вместо этого я слышу:

– Ты великолепна.

Её лицо смягчается, а губы слегка приоткрываются. Клянусь, я вижу блеск в её глазах, прежде чем она быстро оглядывается в зеркало, с трудом сглатывая.

– Я возьму это, – говорит она консультанту, и решение принимается.

После этого дни сливаются в одно целое. Я провожу утро и вторую половину дня с Джулией, сопровождая её на дегустации тортов, встречи с флористами и организаторами свадеб. Я смотрю, как она принимает решения о цветах, центральных элементах декора и вариантах меню, и каждый её выбор – это ещё один гвоздь в крышку моего гроба. А по вечерам, когда клуб открыт, я иду в клуб.

Я иду к Валентине.

Я растворяюсь в её теле, в её реакции на меня, в те короткие часы, когда я могу забыть о долге, семье и обо всех причинах, по которым я не могу получить то, чего хочу. Эти два мира сливаются воедино, и мне кажется, что я схожу с ума. Днём я остро реагирую на каждое движение Джулии: как она заправляет волосы за ухо, когда о чём-то думает, как прикусывает нижнюю губу, когда пытается сдержать слёзы, как осторожно держится, словно боится, что рассыплется на куски, если хоть на мгновение расслабится. Ночью я остро реагирую на каждое движение Валентины. То, как она вздрагивает, когда я прикасаюсь к ней, как выгибается мне навстречу, словно ждала меня всю жизнь.

В следующий раз с Валентиной, я почти назвал её Джулией. Мы заходим в комнату, и она, сбросив туфли на каблуках, нервно накручивает прядь волос на палец. Я уже видел, как Джулия делала так же… именно так. На мгновение я чувствую себя шокированным, как будто меня ударили по лицу. Всё это так похоже на Джулию, что на мгновение я перестаю их различать.

Но это невозможно. Это две разные женщины. Два совершенно разных человека, которые просто...

Я отгоняю эту мысль и глубоко прячу её, чтобы она больше не всплывала. Если я позволю себе думать об этом, если позволю себе увидеть сходство, я сойду с ума.

Поэтому я сосредотачиваюсь на различиях. У Валентины другая причёска. У неё другой голос. Она уверена в себе и раскованна, чего никогда не смогла бы себе позволить Джулия, скованная долгом и ожиданиями. Это не один и тот же человек, как бы мне ни хотелось, чтобы это было так.

А потом, когда я кончаю, погружаясь в неё, и мои тревоги по поводу того, что мы не предохранялись, давно улетучиваются из-за того, насколько сильно я пристрастился к тому, чтобы трахать её без презерватива и наполнять её собой, я стараюсь не называть её никак, кроме имени, которое она мне дала.

* * *

Несколько дней спустя я вижу, как Алессандро без приглашения приходит на званый ужин в доме другой семьи. Я пришёл в качестве охраны для Ромео, и я знаю, что там должны были быть только две другие семьи, и ни одна из них не была семьёй Ферруччи. Но Алессандро всё равно здесь, он улыбается Данте через стол, и мне кажется, что я могу задушить его одним лишь взглядом. Я надеялся, что сегодня вечером обойдусь без этого мелкого засранца, но по какой-то грёбаной причине он всё равно здесь.

Мне не стоит подслушивать их разговор, и, наверное, для моего душевного равновесия было бы лучше, если бы я этого не делал, но я ничего не могу с собой поделать. Он разговаривает с Данте, обсуждая какое-то событие, а потом произносит фразу, которая заставляет меня насторожиться.

– Я слышал, вы расширяете свою деятельность в портовом районе. Разумный шаг, учитывая маршруты судоходства.

Выражение лица Данте не меняется, но я вижу, как сужаются его глаза. Эта информация, о расширении портового района, не разглашается за пределами нашей семьи и узкого круга деловых партнёров. Джулия, конечно, ничего об этом не знает, а я в курсе только потому, что Ромео мне рассказал. Так откуда же об этом знает Алессандро?

– Мы всегда ищем возможности, – уклончиво отвечает Данте.

Но Алессандро лишь улыбается.

– Конечно. А с учётом новых таможенных правил это может оказаться весьма прибыльным.

Ещё одна деталь, о которой ему не следовало знать, ещё одна информация, которая должна оставаться конфиденциальной.

Я наблюдаю за их разговором, и у меня внутри всё холодеет. Либо у Алессандро есть свои люди в организации Сиресы, что само по себе плохо, либо он ведёт разведку. Изучает семью, и их методы работы.

Я запоминаю это наблюдение и мысленно отмечаю, что нужно рассказать об этом Ромео. Но пока ничего не говорю. Я не хочу поднимать тревогу, не имея доказательств, но интуиция подсказывает мне, что что-то не так.

Я испытываю облегчение, когда три дня спустя Ромео приходит ко мне с теми же опасениями.

– С Алессандро что-то не так, – говорит он без предисловий. – Я не могу понять, в чём дело, но чутье подсказывает мне, что нужно копнуть глубже.

– Я думала о том же, – признаюсь я. – Он знает то, чего не должен знать. Подробности о наших операциях, которые не подлежат разглашению.

Ромео перестаёт расхаживать и смотрит на меня.

– Ты тоже это заметил?

– На торжественном приёме. Он упомянул расширение портового района и таможенные процедуры. И то, и другое – конфиденциальная информация.

– Блядь. – Ромео проводит рукой по волосам. – Я пытался поговорить об этом с Данте, но он не слушает. Говорит, что я параноик, что у Алессандро хорошие связи и он, конечно, мог что-то услышать.

– Но ты в это не веришь.

– Нет. Не верю. – Он мрачно садится за стол. – Я хочу провести более тщательную проверку. По-настоящему копнуть в его прошлое, изучить его связи, финансы. Но мне нужна твоя помощь.

– Что тебе нужно?

– Мне нужно, чтобы ты поручил своим лучшим людям следить за ним. Пусть они следят за Алессандро, выясняют, с кем он встречается, куда ходит. И чтобы ты никому об этом не рассказывал. Если Данте узнает, что я без его ведома слежу за его будущим зятем, мне не поздоровится.

Эта просьба должна заставить меня задуматься о последствиях того, что я действую за спиной у дона, особенно учитывая недавнее порицание с моей стороны. Но я испытываю лишь облегчение, потому что наконец-то у меня появился повод сделать то, о чем я мечтал несколько недель.

– Я разберусь, – говорю я. – Незаметно.

Ромео кивает, и я вижу благодарность в его глазах.

– Спасибо. Я знаю, что ставлю тебя в трудное положение.

Он и понятия не имеет. Правда гораздо мрачнее, чем он думает. Да, я хочу защитить семью. Да, я хочу убедиться, что Алессандро не представляет угрозы. Но больше всего я хочу, чтобы его не стало. Чтобы он исчез из жизни Джулии, из её будущего, чтобы его вообще не было. И если это расследование даст мне повод добиться этого, я им воспользуюсь.

Хотя я знаю, что сам никогда не смогу обладать ею, и устранение Алессандро ничего не изменит, не сделает её моей, не даст мне права прикасаться к ней так, как мне хочется. Логично предположить, что если это не он, то это кто-то другой.

Но я ничего не могу поделать с другими мужчинами. А вот с ним я могу кое-что сделать. Так что я это сделаю. Я выясню, что скрывает Алессандро. И если он представляет угрозу для семьи, если он представляет угрозу для неё, я без колебаний устраню его.

Я говорю себе, что это мой долг. Защита семьи Сирес. Но я вру.

Дело в ней. Всё всегда было из-за неё.

Я поручаю наблюдение трём лучшим своим людям, которые, я знаю, не проболтаются, если Ромео захочет, чтобы всё прошло тихо и без ведома Данте. Это солдаты, с которыми я работал много лет, люди, которым я доверяю, они будут действовать осторожно и осмотрительно. Я отдаю им приказы: следить за Алессандро повсюду, фиксировать всех, с кем он встречается, и докладывать мне лично. А я жду.

Первые несколько дней не приносят ничего интересного. Алессандро ходит на работу, обедает с деловыми партнёрами, навещает Джулию в особняке. Обычные занятия для человека в его положении. Но затем, на четвёртый день, что-то меняется. Сэл звонит мне в два часа ночи, его голос напряжен.

– У нас кое-что есть, – говорит он. – Ты должен это увидеть.

Я встречаюсь с ним на конспиративной квартире в Бруклине, и он показывает мне фотографии, на которых Алессандро заходит на склад. С ним трое мужчин, которых я сразу узнаю, – солдаты Маркези.

Семья Маркези уже много лет пытается закрепиться на территории Сиресы. Они амбициозны, безжалостны и готовы на всё, чтобы расширить своё влияние. И Алессандро тайно с ними встречается.

– Сколько он там пробыл? – Спрашиваю я убийственно спокойным голосом.

– Два часа. Они уехали по отдельности, но мы сфотографировали их всех.

– Проведи более тщательную проверку, – говорю я Сэлу. – Я хочу знать всё о семье Алессандро. И выяснить, есть ли какая-то связь с Маркези.

– Уже работаю.

Он перезванивает мне через шесть часов, и по мере того, как мы изучаем всё, что он нашёл, кусочки мозаики начинают складываться в единую картину.

Алессандро ухаживал за Джулией под девичьей фамилией своей матери – Ферруччи. Алессандро использовал это имя, чтобы скрыть свою истинную преданность. План становится очевидным, как только я его вижу.

Жениться на члене семьи Сирес. Завоевать их доверие. Изучить их действия, их слабости, их секреты, а затем уничтожайте их изнутри.

Это действительно элегантно. Дьявольски. Долгосрочная стратегия, которая могла бы сработать, если бы никто ничего не заподозрил. Но мы заподозрили.

И теперь Алессандро – ходячий мертвец.

* * *

На следующее утро я вместе с Сэлом привожу информацию Ромео и Данте. Мы встречаемся в кабинете Данте, и я выкладываю всё, что нам удалось найти: фотографии с камер наблюдения, проверку биографических данных, связь с семьёй Маркези. Алессандро – младший сын Маркези, не наследник, и он воспользовался своим положением в семье, чтобы надавить на нас.

Лицо Данте сначала бледнеет, потом краснеет, а затем на нём появляется выражение холодной ярости, которое я видел всего несколько раз.

– Этот ублюдок, – говорит он дрожащим от гнева голосом. – Этот грёбаный ублюдок подобрался к моей дочери. Он собирался на ней жениться. Собирался...

Он не может закончить предложение. Ромео спокойнее, но я вижу гнев в его глазах.

– Нам нужно избавиться от него. Сегодня же. Пока он не понял, что мы знаем.

– Нет, – голос Данте звучит резко и решительно. – Мы воспользуемся этим.

– Как воспользуемся? – Спрашиваю я, хотя, боюсь, уже знаю ответ.

– Мы позволим свадьбе состояться. – Данте встаёт и начинает расхаживать по комнате. – Пусть Маркези думают, что их план работает. Мы соберём их всех в одном месте – на свадьбе, на приёме, а потом уничтожим. Всех. Мы покажем другим семьям, что бывает, когда кто-то пытается плести интриги против семьи Сирес.

Эти слова бьют меня наотмашь.

– Ты не можешь говорить это всерьёз, – говорю я, не обращая внимания на то, что вмешиваюсь не в своё дело. – Ты собираешься позволить Джулии выйти за него замуж? Позволить ей пойти к алтарю с человеком, который собирается разрушить её семью?

– На самом деле она не выйдет за него замуж, – пренебрежительно говорит Данте. – Мы остановим церемонию до того, как прозвучат клятвы. Но нам нужно, чтобы Маркези думали, что свадьба состоится. А потом мы нанесём удар.

– А как же Джулия? – Вопрос звучит резче, чем следовало бы, но я не могу мыслить здраво. – А как же травма, которую это ей нанесёт? Её и так принуждают к браку, которого она не хочет, а теперь ты собираешься превратить её свадьбу в кровавую бойню?

Данте поворачивается ко мне. Его взгляд холоден.

– Джулия сделает то, что от неё ожидают. Она из рода Сирес. Она понимает свой долг.

– Она твоя дочь. – Я сжимаю руки в кулаки. – Она не просто пешка, которой ты можешь двигать по доске. Она человек. И это её погубит.

– Хватит, Лука. – Голос Ромео тихий, но твёрдый. – Дон принял решение.

– Это решение неправильное. – Я не могу заставить себя отступить. – Мы должны немедленно разорвать помолвку. Скажи Алессандро, что мы знаем, кто он такой, убей его и покончим с этим.

– А что потом? – Резко спрашивает Данте. – Маркези поймут, что мы их раскусили. Они рассредоточатся, перегруппируются и нападут на нас с другой стороны. Так мы навсегда устраним угрозу. Уничтожим их руководство одним ударом.

– Ценой чего? – Спрашиваю я. – Ценой рассудка твоей дочери? Её доверие? Её...

– Слово дона – закон. – Ромео обрывает меня, и в его глазах читается предупреждение. – Перестань, Лука.

Я хочу возразить, продолжить борьбу. Я хочу показать им, что это неправильно, что так использовать Джулию – чудовищно, и должен быть другой выход.

Но я не могу. Я всего лишь солдат. Всего лишь силовик. Просто человек, который не имеет права так сильно переживать из-за дочери дона.

– Понятно, – говорю я, и меня словно душат.

Данте удовлетворённо кивает.

– Хорошо. Мы поступим так, как планировали. Немного перенесём свадьбу, но не слишком. Это даст нам время на подготовку, на то, чтобы расставить людей и убедиться, что мы будем готовы, когда придёт время. Может быть, через три месяца.

Три месяца. Три месяца я буду наблюдать за тем, как Джулия готовится к свадьбе, которая закончится кровью, знать, что произойдёт, но не смогу это предотвратить. Три месяца я буду соучастником того, что её сломает.

– Ты свободен, – говорит Данте, и я ухожу, прежде чем скажу что-то, за что меня прострелят и отправят на дно Гудзона.

Я сижу в машине и думаю о том, что через три месяца Джулия пойдёт к алтарю. Я представляю её в этом кружевном платье, с бледным и смиренным лицом, идущей навстречу мужчине, который собирается разрушить всё, что она любит.

Я вижу момент, когда начинается насилие, когда тщательно спланированная свадьба превращается в бойню. Когда она понимает, что отец использовал её как приманку, что её брак был ненастоящим и всё было ложью. Я представляю её взгляд, когда она осознает, что с ней сделали. И меня тошнит, потому что я ничего не могу сделать, чтобы это остановить.

Я связан долгом, верностью, клятвой, которую дал, вступив в эту семью.

Слово дона – закон. Джулия идёт на свадьбу, которая закончится кровью, а я буду стоять и смотреть.

Я стану соучастником её позора.

И я ничего... абсолютно ничего, не могу сделать, чтобы её спасти.