Текст книги "Извращенная тайна (ЛП)"
Автор книги: М. Джеймс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА 21
ДЖУЛИЯ
Имбирный чай каждое утро появляется на столе как по часам, и я не знаю, что делать с той надеждой, которую это пробуждает.
Я просыпаюсь с тошнотой и, пошатываясь, иду в ванную. Я ничего не ем уже который день, потому что я ничего не могу в себя запихнуть. Меня трясёт и шатает, горло саднит, глаза слезятся. Я чищу зубы, умываюсь и пытаюсь привести себя в порядок, хотя здесь никого нет. К тому времени, как я выйду из спальни, Луки уже не будет.
Но чай на месте, и его аромат с имбирными нотками перебивает остаточную тошноту. Сегодня утром рядом с чашкой лежат банан и крекеры. Однажды там был контейнер с греческим йогуртом и записка, в которой его чётким угловатым почерком было написано просто «протеин».
Он никогда не упоминает об этом и не признается, что делает это, и никогда не задерживается достаточно долго, чтобы я успела его поблагодарить.
Я всё равно боюсь что-то сказать, потому что боюсь, что, если я обращу внимание на эти маленькие знаки внимания, он перестанет. Он поймёт, что слишком мягок со мной, слишком заботлив, и снова замкнётся в себе, и я уже не смогу до него достучаться.
Поэтому я молча пью чай, ем фрукты и крекеры. Я принимаю витамины для беременных, которые он оставляет рядом с кружкой, – дорогие, те, что мне посоветовал врач, а не какие-нибудь дешёвые из аптеки.
Я убеждаю себя, что это что-то значит, и он обращает на меня внимание, потому что ему не всё равно из-за ребёнка, даже если я ему безразлична. Это немного. Но это уже больше, чем было неделю назад, когда он едва выносил моё присутствие в одной комнате.
Напряжённость в нашем браке с каждым днём только нарастает. Мой отец, похоже, твёрдо намерен создать видимость счастливого брака, придумывая всё новые и новые поводы, чтобы мы были на людях вместе. Нас с Лукой всё чаще приглашают на семейные ужины, деловые мероприятия и вечеринки. Он пытается показать, что семья сильна и едина, чтобы избежать дальнейших проблем, но мне кажется, что мы проходим один за другим все круги ада. Думаю, Луке приходится не легче, и от этого мне становится только хуже.
У меня был приём у врача, на котором Лука послушно присутствовал, почти не глядя на меня и уделяя все внимание доктору, из-за чего в кабинете повисла неловкая тишина, которую, я знаю, все почувствовали. Каждое наше взаимодействие пронизано невысказанным, обидой, которая заполняет всё пространство, которое должно быть заполнено чем-то другим. Чем-то лучшим.
Иногда я ловлю на себе его взгляд. Он следит за каждым моим движением по комнате с такой пристальностью, что у меня мурашки бегут по коже. Когда я прохожу мимо, его челюсть напрягается, под кожей перекатываются желваки, словно он физически сдерживается, чтобы не протянуть ко мне руку.
Когда я оказываюсь достаточно близко, чтобы коснуться его, он сжимает кулаки, костяшки белеют от напряжения. Я знаю, что он всё ещё хочет меня. Я вижу это в каждой напряженной линии его тела, в каждом резком вдохе, который он делает, когда я случайно касаюсь его.
Я даже не уверена, что он до конца это осознает, но желание никуда не делось, оно такое же сильное, как и раньше, может быть, даже сильнее, потому что теперь оно смешалось с гневом, предательством и всем тем, что мы не можем сказать друг другу.
Но он не станет действовать.
Он не позволит себе прикоснуться ко мне, потому что это может быть воспринято как прощение. Он ясно дал понять, что не готов меня простить.
Сомневаюсь, что он когда-нибудь это сделает.
В четверг вечером за семейным ужином я разговариваю с Саванной, когда ко мне подходит Лука. Он ничего не говорит, просто обнимает меня за талию. Его ладонь сквозь тонкую ткань моего платья кажется тёплой, его пальцы скользят по моему бедру, и мне приходится сдерживаться, чтобы не прильнуть к нему. По моей коже пробегают искры, я чувствую, как напрягается всё моё тело, и сжимается, изнывая от желания. Я так сильно его хочу, что едва могу дышать.
– Хорошо проводишь время? – Спрашивает он таким низким голосом, что только я могу расслышать в нём напряжение.
– Да, – бормочу я в ответ, стараясь, чтобы мой голос не звучал так же прерывисто, как моё дыхание, хотя это и ложь. Я измотана, меня тошнит, и я так отчаянно одинока, что готова закричать.
Его рука слегка сжимает мою талию, не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы напомнить мне, что это всего лишь представление. И эта нежность – фальшивая, напускная, ради тех, кто за нами наблюдает.
– Хорошо, – говорит он и уходит, пересекая комнату, чтобы поговорить с Ромео, а я остаюсь стоять, чувствуя, как его прикосновение обжигает меня сквозь платье.
Саванна сочувственно смотрит на меня.
– Как ты держишься?
– Нормально, – автоматически отвечаю я. Что ещё я могу сказать? Что я тону в этом браке? Что я задыхаюсь под тяжестью его ненависти и не знаю, сколько ещё смогу так продержаться?
– Джулия...
– Я в порядке, – повторяю я, на этот раз более уверенно. – Правда. Всё хорошо.
Она мне не верит. Я вижу это по её глазам. Но она не настаивает, просто сжимает мою руку и переводит разговор на что-то более безопасное.
Я молча досиживаю ужин и еду домой. Я сухо прощаюсь с ним в коридоре, где мы стоим на расстоянии метра друг от друга, как чужие, вместо того чтобы быть мужем и женой. А потом я иду в свою комнату и рыдаю в подушку, пока не выдыхаюсь.
Вот такая у меня теперь жизнь – холодное, пустое существование, в котором мужчина, которого я люблю, едва может смотреть на меня. Где каждая мелочь: чашка чая, пачка крекеров, воспринимается как спасательный круг, за который я боюсь ухватиться, потому что его могут отнять в любой момент.
Я не знаю, сколько ещё смогу так продержаться.
А потом, примерно через шесть недель после нашей свадьбы, я просыпаюсь посреди ночи от крика.
На мгновение я теряюсь, сердце бешено колотится, в кровь хлынул адреналин. Я понимаю, что звук доносится из коридора, из комнаты Луки, и это не просто крик. Это звук, который издаёт человек в абсолютном ужасе. Он бьётся в конвульсиях. Тяжело дышит. Что-то с грохотом ударяется о стену.
Я вскакиваю с кровати, не успев толком осознать, что делаю, и бегу по коридору к его двери. Наверное, мне стоило оставить его в покое и дать ему самому справиться с тем кошмаром, который его одолел. Но я не могу выносить звуки его боли, даже после всего.
Особенно после всего.
Его дверь закрыта, но не заперта. Я толкаю её и вижу, что он запутался в простынях, его тело напряжено, а лицо искажено. Он что-то бормочет, я не могу разобрать, слова звучат грубо и отрывисто.
– Лука. – Я подхожу к кровати. – Лука, проснись.
Он не отвечает. Он просто продолжает метаться и издавать эти ужасные звуки, от которых у меня сжимается сердце. Я протягиваю руку и нежно касаюсь его плеча.
– Лука, всё в порядке. Ты...
Я не успеваю договорить.
В одну секунду я стою у кровати, положив руку ему на плечо. В следующую я уже лежу на матрасе на спине, из лёгких вышибло весь воздух, а его рука сжимает моё горло.
Его глаза открыты, но взгляд расфокусирован, он всё ещё в том аду, в который его затянул кошмар. Он сжимает моё горло не так сильно, чтобы полностью лишить меня воздуха, но достаточно, чтобы я чувствовала, как мой пульс бьётся под его ладонью. Его тело придавливает меня к матрасу, его вес огромен и непомерен.
На мгновение мы оба замираем.
Я чувствую, как его сердце бьётся у меня на груди, и ощущаю дрожь в его руке, которой он обхватил моё горло. Его дыхание тяжёлое и прерывистое, зрачки расширены от адреналина и страха.
А потом он моргает. Я вижу, как он приходит в себя и понимает, где он находится, что он делает и кого прижимает к матрасу.
– Джулия. – Моё имя звучит сдавленно. – Чёрт. Я...
Его рука всё ещё у меня на горле, большой палец лежит на пульсе. Его тело по-прежнему прижимается ко мне, его бёдра так плотно прилегают к моим, что, несмотря ни на что, внизу живота разливается жар. Мы оба тяжело дышим, воздух между нами наэлектризован от напряжения, которое нарастало неделями.
Я вижу, какая борьба идёт у него в глазах: желание борется с гневом, потребность – с гордостью.
А потом что-то ломается, и он целует меня.
В этом поцелуе нет ни нежности, ни ласки, ничего похожего на то, как он целовал меня в клубе, когда думал, что я – Валентина, и между нами всё было идеально. Этот поцелуй – злой и отчаянный, в нём всё то, что мы не сказали друг другу, вся обида, боль и тоска, которые копились в тишине.
Но он хочет меня, и я тоже хочу его, сильнее, чем кто-либо из нас готов признать вслух.
Я отвечаю ему с таким же отчаянием, мои руки взлетают и хватаются за его плечи, а тело прижимается к нему. Я изголодалась по этому: по любым прикосновениям, любой связи, любому знаку того, что он всё ещё испытывает ко мне что-то помимо презрения.
Его рука слегка сжимает моё горло, не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы напомнить мне, что он здесь главный, и всё происходит на его условиях, а не на моих.
– Это ничего не меняет, – говорит он мне в губы грубым и резким голосом. – Я всё ещё злюсь на тебя. Я всё ещё не простил тебя. Это просто...
– Я знаю, – выдыхаю я, перебивая его. – Я знаю. Это ничего не значит. Я понимаю.
Я лгу. Для меня это значит всё. Но я скажу всё, что он хочет услышать, если это значит, что он продолжит меня трогать. Если это значит, что я могу получить это, пусть даже только на одну ночь.
Он издаёт низкий гортанный звук, нечто среднее между рычанием и стоном, а затем его губы снова прижимаются к моим, на этот раз настойчивее. Его свободная рука грубо и собственнически скользит по моему телу, задирая подол ночной рубашки с напором, граничащим с насилием.
Наверное, мне стоило бы испугаться. Я должна оттолкнуть его и потребовать, чтобы он относился ко мне с большим уважением и заботой. Но мне всё это безразлично. Я хочу этого. Хочу чувствовать что-то помимо постоянной боли от его отсутствия. Хочу убедиться, что всё ещё имею на него влияние, что он всё ещё хочет меня, даже если ненавидит.
Его рука соскальзывает с моего горла и сжимает бедро, пальцы впиваются так сильно, что могут оставить синяки. Он не церемонится со мной. Он не обращается со мной как с хрупкой или драгоценной вещью. Он обращается со мной так, будто злится, будто наказывает меня. Будто вымещает на моём теле шесть недель ярости и обиды.
И я позволяю ему это. Я этого хочу.
Он прижимается губами к моей шее, его зубы царапают чувствительную кожу, и я выдыхаю его имя. Я запускаю руки ему в волосы, притягиваю его к себе, безмолвно умоляя о большем, хотя знаю, что не должна. Хотя знаю, что от этого будет только хуже.
– Скажи, чтобы я остановился, – хрипло произносит он мне в шею. – Скажи, что ты этого не хочешь.
– Я не могу. – Мой голос срывается, я выгибаюсь, сплетаясь с ним ногами. Я чувствую, как его член, твёрдый и обжигающий, упирается мне в бедро через боксеры. – Я не могу тебе этого сказать.
– Блядь. – Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. Его взгляд тёмный, дикий и полный ненависти к себе и ко мне. – Ненавижу себя за то, что всё ещё хочу тебя, и не могу перестать думать о тебе. Ненавижу себя за то, что, даже зная, что ты сделала, я всё равно...
Его голос срывается. Он не заканчивает фразу. Просто снова целует меня, на этот раз жёстче, словно пытаясь наказать нас обоих.
Его руки повсюду, они грубые и требовательные, совсем не такие, какими они были раньше. Здесь нет ни нежности, ни благоговения. Только животная потребность, гнев и отчаяние.
Он срывает с меня ночную рубашку и отбрасывает её в сторону. Затем снимает свои боксеры, и вот между нами уже ничего нет, кроме кожи и жара.
Его член скользит по мне, пока он одной рукой хватает меня за волосы и оттягивает мою голову назад. В его глазах сверкают ненависть и похоть, и я вся мокрая от возбуждения. Я так возбуждена, что мне больно.
Это секс из ненависти, чистый и незамутнённый, и мы оба это знаем.
Он наклоняется и прижимается членом к моей влажной киске, шипит сквозь зубы, и его тело вздрагивает от прикосновения набухшей плоти к моей.
– Это не значит, что я тебя прощаю, – рычит он. – Это значит лишь то, что я слаб, а ты здесь, и я ничего не могу с собой поделать.
Он входит в меня одним резким толчком, и я вскрикиваю от удовольствия и невероятного облегчения от того, что он наконец-то снова внутри меня. Прошло так много времени с той последней ночи в клубе, когда всё рухнуло. С тех пор, как он узнал, кто я на самом деле.
Он не даёт мне времени прийти в себя. Он входит в меня снова и снова, жёстко, быстро и грубо, с силой сжимая мои бёдра. Он заявляет на меня свои права, наказывает меня, вымещая свой гнев на моём теле единственным известным ему способом. И я принимаю всё, что он мне даёт. Я обхватываю его ногами за талию и отвечаю на каждый толчок, впиваясь ногтями в его плечи так сильно, что остаются следы.
– Назови моё имя, – требует он хриплым голосом. – Я хочу услышать, как ты его произносишь.
– Лука. – Его имя вырывается у меня с придыханием. – Боже, Лука, пожалуйста... – Он даже не пытается доставить мне удовольствие, но с каждым толчком его таз с силой давит на мой клитор, его толстый член растягивает меня до предела, и я чувствую, что вот-вот кончу. Я кончу от его члена, потому схожу с ума по этому мужчине, который меня ненавидит, но в которого я безумно влюблена.
– Пожалуйста, что? – Его ритм не сбивается. – Пожалуйста, трахни меня сильнее? Пожалуйста, сделай мне больно? Что, Джулия, пожалуйста?
– Пожалуйста, не останавливайся. – Мой голос дрожит от предвкушения удовольствия, которого мне так не хватает. – Пожалуйста, не переставай меня трогать. Я не могу… мне нужно…
– Тебе это нужно. – Его рука наконец скользит между нами, нащупывая место, где мы соединяемся, и я с криком выгибаюсь на кровати. – Тебе нужно, чтобы я трахал тебя так, будто ненавижу. Так ведь?
– Да. – Если я скажу что-то ещё, он может остановиться, а я приму всё, что он мне даст, даже если это будет только это. Мне нужно, чтобы он был внутри меня. Мне нужна разрядка. – Да, пожалуйста, мне нужно...
Он прерывает меня очередным грубым толчком, и я теряю контроль. Оргазм нарастает быстро и сильно, удовольствие скручивается тугим кольцом у меня в животе. Я выдыхаю его имя, моё тело дрожит, я на грани...
– Кончи для меня, – приказывает он резким голосом. – Дай мне почувствовать это. Кончи на мой член. Я знаю, ты этого хочешь.
Это всё, что мне нужно. Я извиваюсь в его объятиях, моё тело сжимается вокруг него в волнах наслаждения, такого сильного, что это почти причиняет боль. Он стонет от ощущения того, как я сжимаюсь и пульсирую вокруг него, и делает резкие толчки.
Я чувствую, как напрягаются его мышцы под моими руками, а его член пульсирует и извергается внутри меня.
На какое-то мгновение мы остаёмся лишь кожей, жаром и необузданным наслаждением, наши оргазмы подпитывают друг друга, и кажется, что это может длиться вечно. Он кончает, и я чувствую, как сперма стекает по его члену на мои бёдра, а он тяжело дышит надо мной.
А потом он отстраняется и без слов отворачивается от меня.
Я лежу в темноте, моё тело всё ещё трепещет от пережитого, и надеюсь, что он что-нибудь скажет... надеюсь, что он протянет ко мне руку, прижмёт меня к себе и признается, что это что-то для него значило.
Но он молчит. Он просто лежит на спине, уставившись в потолок, его грудь тяжело вздымается и опускается.
Между нами повисает тишина, тяжёлая и удушающая. В конце концов я понимаю, что он не собирается ни говорить, ни признавать то, что только что произошло. Он не собирается давать мне ничего, кроме того, что у него уже есть.
Я встаю на дрожащие ноги, нащупываю на полу ночную рубашку и надеваю её дрожащими руками. Ноги подкашиваются, когда я иду к двери.
Я останавливаюсь в дверях и в последний раз оглядываюсь на него. Он всё так же смотрит в потолок, его лицо в темноте не разглядеть.
– Лука...
– Убирайся.
У меня сдавливает грудь, и я убегаю в свою комнату. Забираюсь на холодную пустую кровать и не даю себе разреветься, хотя очень хочется.
Если я заплачу, это будет означать, что я надеялась на большее, что я думала, будто это что-то изменит между нами.
А я больше не могу позволить себе надеяться. Именно надежда и привела меня в эту передрягу.
* * *
На следующий день мы об этом не говорим. Лука уходит до того, как я просыпаюсь. Имбирный чай, как обычно, на столе. Рядом, как обычно, лежат витамины для беременных. Всё точно так же, как и раньше.
Но нет. Что-то изменилось. Физический барьер между нами разрушен, и напряжение стало ещё сильнее, чем раньше.
В этот вечер я ловила себя на том, что наблюдаю за ним во время ужина – семейного собрания в доме моего отца, где нам снова приходится играть свои роли. Он серьёзно беседует с Ромео о чём-то, связанном с бизнесом, и жестикулирует, чтобы подчеркнуть свою мысль. А я могу думать только о том, как эти руки ласкали моё тело прошлой ночью, как его пальцы впивались в мои бёдра. Он прикасался ко мне так, словно хотел заклеймить, заявить на меня свои права и одновременно наказать.
Он оборачивается и замечает, что я на него смотрю. На мгновение наши взгляды встречаются, и я вижу в его глазах что-то вспыхнувшее – смесь жара и гнева. Затем он отворачивается, и момент упущен.
Следующие три дня – это пытка. Я придумываю предлоги, чтобы оказаться с ним в одной комнате, засиживаюсь допоздна на кухне в надежде, что он спустится за водой, выпивкой или ещё чем-нибудь, что снова сведёт нас вместе. Я чувствую себя жалкой и отчаявшейся, но так сильно хочу его, что мне уже всё равно. Я изголодалась по прикосновениям, жажду этой связи с мужем, неважно, как это произойдёт.
На следующую ночь я не могу уснуть. Мне жарко, я не нахожу себе места, кожа зудит. Я спускаюсь на кухню, чтобы заварить себе чай, который, как я знаю, не поможет. У меня неспокойно на душе, не из-за утренней тошноты, а из-за тревоги и отчаянной надежды, что он появится.
И вот он появляется.
Он заходит на кухню в одних спортивных штанах, с растрёпанными после сна волосами и тёмными, непроницаемыми глазами. Он останавливается, увидев меня, и напрягается. Я вижу, как перекатываются его мышцы, как обнажается его твёрдая, покрытая татуировками кожа. Я стараюсь не смотреть на него, но ничего не могу с собой поделать. Я вижу, как его член упирается в переднюю часть спортивных штанов, уже набухший и полутвёрдый от одного моего вида.
Все моё тело отзывается на это, напрягается, между ног становится влажно. Мой голос звучит сдавленно.
– Я не могу уснуть.
– Я тоже. – Его голос звучит грубо. – Он не сводит с меня глаз, и мы стоим в тусклом свете от вытяжки, в тишине. Я чувствую, как нарастает напряжение, потрескивающее в воздухе, как электричество перед грозой.
Мы оба чувствуем, что вот-вот произойдёт. Никто из нас не двигается с места.
Он закрывает глаза и сжимает челюсти.
– Это плохая идея.
Меня переполняет волнение.
– Я знаю.
– Это ничего не меняет.
– И это я тоже знаю. – Мой голос звучит высоко и прерывисто. Я вижу, как его член дёргается под штанами, натягивая ткань, он уже полностью возбуждён. Он даже не прикоснулся ко мне, а у него уже дикая эрекция.
– Я всё ещё злюсь на тебя.
– Я знаю. – Я делаю шаг к нему, сердце бешено колотится. – Я всё это знаю. Я не прошу тебя меня простить. Я не прошу тебя меня любить. Я просто...
Я не успеваю договорить. Он в два шага преодолевает разделяющее нас расстояние и прижимает меня к столешнице, обхватив руками за талию и впиваясь в меня губами с той же отчаянной страстью, что и три дня назад.
Этот поцелуй такой же яростный и грубый. Его руки грубо стягивают с меня пижамные шорты, оставляя меня в майке, а затем он обхватывает мои бёдра и поднимает меня на столешницу. В нём нет ни мягкости, ни нежности. Только нужда и злость, и ужасное осознание того, что мы оба слишком слабы, чтобы это остановить.
Его рука сжимает мою грудь через майку, он массирует сосок, пока тот не становится твёрдым и напряженным. Он стягивает спортивные штаны, обнажая свой член, сжимает его в другой руке и направляет между моих бёдер. Тупой кончик раздвигает меня, проникая в истекающее влагой лоно, и я ахаю, чувствуя, как он входит в меня.
Он всегда на грани того, чтобы быть слишком большим, слишком напористым, но это так чертовски приятно. Он не даёт мне времени привыкнуть. Он резко входит в меня, насаживая на свой член, откидывает меня назад и начинает трахать. Каждый толчок доставляет мне такое удовольствие, что я не могу сдержать стоны. Он прижимает большой палец к моему клитору и грубо массирует его, подводя меня к быстрому, бурному оргазму.
Я с силой обхватываю его член, сжимая, задыхаясь, хватаясь за край столешницы. Оргазм накатывает на меня непрекращающимися волнами, и я слышу, как он рычит, чувствую, как его руки сжимаются на моей груди и бёдрах, когда он снова входит в меня, и я чувствую горячие струи его спермы внутри себя. Он стонет, покачивая бёдрами, пока входит в меня, растягивая удовольствие.
Всё равно всё заканчивается слишком быстро. Он вытаскивает член, и я вижу, как на его блестящем стволе всё ещё блестит капля спермы, которую он вытирает о спортивные штаны. Он разворачивается на каблуках и, не сказав ни слова, уходит из кухни, оставив меня полуобнажённой на краю кухонного стола, с которого капает его сперма.
Мне должно быть стыдно за то, как он меня использует, и за то, что я позволяю ему это делать.
Но мне не стыдно. Впервые за несколько недель я чувствую себя живой. Я говорю себе, что, может быть, со временем этого будет достаточно, чтобы что-то построить. Может быть, если я буду терпелива, если я буду довольствоваться тем, что он готов мне дать, не требуя большего, он смягчится и простит меня.
Может быть, со временем он даже снова меня полюбит.
Две недели мы продолжаем заниматься сексом, не обсуждая и не признавая этого. Мы не хотели, чтобы это случилось, по крайней мере, я знаю, что он сам себе это говорит. Однажды поздно вечером он снова трахает меня на кухонном столе, когда возвращается домой и застаёт меня за чаем.
Однажды утром мы проходим мимо друг друга в коридоре, он хватает меня, разворачивает, прижимает к стене, стягивает с меня пижамные штаны и входит в меня, доводя нас обоих до быстрого, задыхающегося оргазма, после чего выходит и оставляет меня там.
А однажды ночью он зашёл в ванную, пока я принимала душ, и ждал, наблюдая за мной и поглаживая свой член через спортивные штаны, пока я не вышла из душа. Он наклонил меня над раковиной и трахал, держа за затылок, а сам смотрел, как я умоляю его в отражении зеркала.
Это грязно, это возбуждающе, и это не имеет ничего общего с любовью или с тем, что, как мне казалось, могло бы быть между нами. Это всегда наполнено гневом, обидой и отчаянием, грубо и быстро, с привкусом чего-то, что ощущается как наказание. Всегда возникает ощущение, что мы оба ищем что-то, что нам нужно, но о чём мы не можем попросить напрямую. Но бывают короткие, мимолётные моменты, когда что-то меняется.
Один или два раза его прикосновения становились чуть более нежными. После того как мы заканчивали, его рука задерживалась на моей коже, как будто он не готов её отпустить. Я цепляюсь за эти моменты и убеждаю себя, что они что-то значат, и он постепенно прощает меня, хоть и не признается в этом.
Через неделю после того, как он впервые трахнул меня на кухне, я оказалась в его постели. Он застал меня в коридоре, когда выходил из своей комнаты, затащил внутрь, бросил на кровать и раздел догола. Он грубо входил в меня, сжимал руками мои бёдра, его тяжёлое дыхание обжигало мою шею.
Но потом что-то поменялось. Его движения замедлились, хватка ослабела. Он нашёл мои губы и впервые за целую вечность по-настоящему поцеловал меня.
– Джулия, – выдохнул он мне в губы, и в его голосе звучало что-то, чего я не слышала уже несколько недель... что-то похожее на тоску.
Я открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня с непонятным выражением лица. Гнев всё ещё в нём, но к нему примешивается что-то более мягкое.
У меня учащается пульс.
– Лука...
– Не надо. – Он закрывает глаза и сжимает челюсти. – Ничего не говори. Просто...
Он не заканчивает. Он снова целует меня, на этот раз более страстно, и я чувствую, как что-то надламывается в моей груди, даже когда он снова начинает эти мучительные толчки, обхватив рукой моё горло и жёстко трахая меня, прижимаясь губами к моим губам. В глубине души теплится хрупкая надежда, что, может быть, мы ещё не совсем сломлены.
И, может быть, ещё есть что-то, что можно спасти.
