Текст книги "Извращенная тайна (ЛП)"
Автор книги: М. Джеймс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)
ГЛАВА 22
ЛУКА
Я почти сказал это.
Слова вот-вот сорвутся с моего языка, пока я двигаюсь внутри неё, а её тело выгибается подо мной в темноте моей спальни. Она стонет, произнося моё имя, её ногти впиваются мне в плечи, и на один ужасный, но прекрасный миг я забываю, за что должен её ненавидеть.
Я трахаю её ещё жёстче, ещё сильнее целую, сжимаю её горло. Я хочу наказать её, сделать ей больно, как она сделала больно мне. Я наслаждаюсь её телом, пока трахаю её. Я хочу...
Не могу понять, чего я на самом деле хочу. Она сжимается вокруг меня, стонет, выгибается, и я забываю, о чём думал, почему так злился. Я забываю обо всем, кроме того, как она ощущается, и как она смотрит на меня, словно я – всё, чего она когда-либо хотела.
Я люблю тебя.
Эти слова звучат в моей голове ясно и сокрушительно. Я открываю рот...
И тут же ловлю себя на этом.
Осознание обрушивается на меня, как ушат ледяной воды. Что, чёрт возьми, я делаю? Что я собираюсь сказать?
Я замираю на полуслове, всё моё тело напрягается от ужаса при мысли о том, как близко я был к тому, чтобы потерять остатки самоконтроля.
– Лука? – Её голос звучит мягко и растерянно. Она протягивает руки к моему лицу, проводит ими по щекам, и я не могу вынести нежности в её прикосновениях и того, как сильно мне хочется прижаться к ней.
– Не надо. – Я резко отстраняюсь, полностью выходя из неё. Воздух обжигает мой напряженный, влажный член, но я всё равно заставляю себя это сделать, хотя всё, чего я хочу, это снова войти в неё и кончить.
– Не трогай меня так.
Она приподнимается, и я вижу, как в её глазах вспыхивает обида.
– Лука, что случилось?
– Ничего не случилось. – Я встаю с кровати, натягиваю боксеры и вставляю в них свой ноющий член. – Это была ошибка. Я не должен был... мы не должны были…
– Мы занимаемся этим уже две недели. – Её голос звучит тихо и надломлено, как будто я отнял у неё единственное, что у неё осталось. – Что изменилось?
Я чуть не сказал тебе, что люблю тебя, но не могу этого допустить.
– Я устал, – огрызаюсь я. – Я всё равно не собирался кончать. Иди в свою комнату.
Это грёбаная ложь. Я так близок к оргазму, что вот-вот кончу прямо в трусы. Всё, чего я хочу в этом чёртовом мире, – это снова оказаться в ней, а прямо сейчас, чтобы она ушла и я мог подрочить и кончить, пока мои яйца не взорвались.
Повисает удушающая тишина. Я чувствую, как она смотрит на меня. Я почти слышу вопросы, которые она хочет задать, и аргументы, которые она хочет привести. Но она встаёт с кровати, её идеальное обнажённое тело мелькает перед моим взором, она хватает с пола одежду и быстро натягивает её.
– Ладно, – шепчет она. – Я пойду.
Она идёт к двери, а я заставляю себя не смотреть, как она уходит, и остаюсь на месте, сжав кулаки.
Дверь закрывается с тихим щелчком. Я опускаюсь на край кровати, закрываю лицо руками и пытаюсь отдышаться. Я всё ещё на взводе и не могу ясно мыслить из-за ослепляющей похоти и панических чувств, сжимающих мою грудь.
Я не могу её любить. Не могу. Она лгала мне. Манипулировала мной. Создала себе вымышленную личность, чтобы получить желаемое, не дав мне возможности узнать, с кем я на самом деле. Я не могу, и не позволю, забыть об этом только потому, что моё тело хочет её, только потому, что какая-то предательская часть моего сердца начинает смягчаться по отношению к ней.
Мне нужно восстановить стены, которые она постепенно разрушала каждым отчаянным прикосновением, каждой мольбой, сказанной шёпотом, каждым мгновением уязвимости. Завтра я буду холоднее. Я напомню нам обоим, что такое этот брак и чем он не является.
Я позабочусь о том, чтобы она поняла, что ничего не изменилось.
Я ухожу из дома в пять утра, пока она не проснулась и не начала меня искать. Я не оставляю на столе чай или еду. Я не оставляю ничего, что могло бы намекнуть на то, что мне небезразличен её комфорт или потребности.
Имбирный чай и витамины для беременных стали привычкой, а привычки порождают ожидания, которые ведут к надежде. И я не могу позволить ей надеяться на то, чего не случится.
В офисе я с головой погружаюсь в работу с таким рвением, что даже Ромео удивлённо поднимает бровь.
– Ты в порядке? – Спрашивает он, прислонившись к дверному косяку в маленьком кабинете, который я считаю своим.
– Да. – Я не отрываюсь от отчётов, которые просматриваю: цифр и логистических схем, которые не требуют от меня никаких эмоций.
– Ты здесь с половины шестого.
– Много дел.
– Лука. – Его голос звучит терпеливо, но твёрдо. – Поговори со мной.
– Не о чем говорить. – Наконец я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом, сохраняя невозмутимое выражение лица, которое отточил за последние недели. – Я работаю. За это ты мне и платишь.
Он долго смотрит на меня, и я вижу, что он раздумывает, стоит ли давить. Наконец он вздыхает и выпрямляется.
– Данте хочет встретиться с нами обоими в десять. Что-то насчёт того, что семья Бенедетти активизировалась в Сансет-Парке.
– Я буду там.
Он уходит, а я возвращаюсь к отчётам. Но цифры сливаются в одно бессмысленное пятно, потому что я могу думать только о выражении лица Джулии, когда я вчера вечером велел ей уйти.
Боль. Смятение. Отчаянная надежда, что я скажу что-то другое.
Я должен быть доволен тем, что сохранил свои границы. Я должен испытывать облегчение от того, что вовремя остановился и не наговорил лишнего.
Но вместо этого я чувствую пустоту.
* * *
Я должен был встретиться с ней у врача в два часа, но подумывал отменить встречу и сказать, что слишком занят и что я ей не нужен.
Но я этого не сделал.
Несмотря на злость, обиду и отчаянное желание держаться на расстоянии, я не смог заставить себя полностью её бросить. Поэтому в половине второго я вышел из офиса и поехал домой, чтобы забрать её.
Когда я прихожу, она уже ждёт меня в гостиной, одетая в простой сарафан, из-под которого едва заметно выпирает округлившийся животик. Она выглядит уставшей и бледной, как будто спала не лучше меня.
– Готова? – Мой голос звучит ровно, без эмоций.
– Да. – Она берет сумочку и молча следует за мной к машине.
По дороге к врачу мы молчим. Я не свожу глаз с дороги, крепко сжимаю руль и стискиваю зубы, чтобы не сказать что-нибудь... что угодно, лишь бы нарушить эту ужасную тишину между нами. Она тоже не пытается заговорить. Она не спрашивает, почему я уехал, не оставив ей обычного чая и еды, и почему снова веду себя с ней как с чужой после двух недель постепенного потепления.
Я уверен, что она уже обо всем догадалась. И, может быть, она наконец начинает понимать, что это ни к чему не приведёт, физическая близость не означает прощения и что я никогда не стану тем, кем она хочет меня видеть.
Мы приходим в кабинет врача, и администратор встречает нас тёплой улыбкой, которая кажется совершенно неуместной, учитывая напряжение, исходящее от нас обоих.
– Доктор скоро вас примет, – говорит она. – Можете подождать в третьей палате.
Третья палата маленькая и стерильная, в ней есть смотровой стол, застеленный бумагой, табурет на колёсиках и аппарат УЗИ в углу. Джулия сидит на столе, сложив руки на коленях и уставившись в пол. Я прислоняюсь к стене у двери, стараясь держаться как можно дальше от неё в этом тесном пространстве.
Тишина затягивается.
– Лука... – начинает она едва слышно.
– Не надо. – Я прерываю её, не дав договорить. – Что бы ты ни хотела сказать, не надо.
Она вздрагивает, как будто я её ударил, и что-то в моей груди болезненно сжимается. Но я не беру свои слова обратно и не смягчаю их. Я не могу.
Дверь открывается, и входит доктор Робинсон.
– Мистер и миссис Моретти, – тепло говорит она, протягивая руку сначала Джулии, а потом мне. – Рада вас видеть. Как ты себя чувствуешь, Джулия?
– Устала, – тихо отвечает Джулия. – Тошнит. Но я справляюсь.
– Это нормально для данного этапа. В ближайшие несколько недель, когда ты войдёшь во второй триместр, усталость должна пройти. – Доктор Робинсон придвигает табурет и открывает карту Джулии на своём планшете. – Были ли спазмы? Кровянистые выделения? Необычные боли?
– Нет. Ничего такого.
– Хорошо. Это хорошо. – Она поднимает глаза и улыбается. – Сегодня мы сделаем УЗИ, чтобы проверить, как развивается малыш, и послушаем сердцебиение. Вас это устраивает?
Джулия кивает, и я чувствую, как учащается мой пульс.
Мы услышим сердцебиение.
Я не готов к этому... к тому, чтобы всё стало по-настоящему, а не ограничивалось растущим животом Джулии и утренней тошнотой. Я не готов смириться с тем, что внутри неё растёт настоящий человек... человек, которого я помог создать, человек, который будет существовать независимо от того, готов я к этому или нет.
– Ложись на спину, – говорит доктор Робинсон, и Джулия подчиняется, задирая платье, чтобы обнажить живот. Доктор Робинсон выдавливает гель на живот Джулии, и та вздрагивает от ощущения холода. Врач берет ультразвуковой зонд и прижимает его к коже, медленно двигая им, пока изучает монитор.
– Вот так, – бормочет она. – Давайте посмотрим...
Изображение на экране зернистое и нечёткое для моего нетренированного глаза. Только очертания и тени, которые не имеют смысла. А потом доктор Робинсон что-то поправляет, и внезапно я могу разглядеть... что-то...
– Вот ваш ребёнок, – говорит доктор Робинсон тёплым голосом. – Всё в порядке. Всё выглядит хорошо.
Джулия издаёт какой-то звук и прикрывает рот рукой. Я не могу ни пошевелиться, ни вздохнуть. Я ничего не могу сделать, кроме как смотреть на эту крошечную фигурку на экране.
Это мой ребёнок.
– А теперь сердцебиение, – говорит доктор Робинсон, регулируя настройки аппарата. Комнату наполняет быстрый, прерывистый звук. В глазах темнеет, к горлу подступает ком. Руки дрожат, и мне приходится засунуть их в карманы, чтобы унять дрожь. Реакция кажется внезапной и пугающей.
Это сердцебиение моего ребёнка.
Я стану отцом.
Осознание накрывает меня волнами, каждая из которых сокрушительнее предыдущей. Я буду нести ответственность за этого крошечного человечка. Мне придётся защищать его, заботиться о нём, учить его, как ориентироваться в жестоком и неумолимом мире. И мне придётся делать это с Джулией.
С женщиной, которую я не могу простить и не могу перестать желать. Женщиной, которая носит моего ребёнка и смотрит на монитор так, словно это самое прекрасное, что она когда-либо видела.
– Сердцебиение сильное, – говорит доктор Робинсон, не обращая внимания на эмоциональное опустошение, происходящее внутри меня. Джулия плачет, слёзы струятся по её лицу, пока она смотрит на экран. Она протягивает руку, кажется, ко мне, но я не могу пошевелиться, чтобы взять её за руку и утешить, как она того хочет.
Если я прикоснусь к ней сейчас, я не выдержу.
– Всё выглядит отлично, – продолжает доктор Робинсон, убирая датчик и вытирая гель с живота Джулии. – Я распечатаю несколько снимков, чтобы вы забрали их домой. Продолжай делать то, что делаешь: принимай витамины для беременных, побольше отдыхай, ешь часто и понемногу, если тошнота всё ещё беспокоит. Через четыре недели приходи на следующий осмотр.
Она выходит из кабинета, чтобы распечатать снимки УЗИ, и мы с Джулией остаёмся наедине с эхом сердцебиения, которое всё ещё звучит у меня в ушах.
Джулия медленно садится, одёргивает платье и вытирает глаза дрожащими руками.
– Лука, – шепчет она. – Ты видел?..
– Я видела. – Мой голос звучит хрипло и резко. – Одевайся. Нам пора идти.
Она снова вздрагивает, и я ненавижу себя за это – ненавижу за то, что не могу дать ей то, что ей нужно прямо сейчас. Ненавижу за то, что я слишком сломлен, чтобы быть тем мужчиной, которого она заслуживает.
Но я не могу изменить ни себя, ни то, что она сделала.
И я не могу изменить тот факт, что, услышав это сердцебиение, я только что сделал всё ещё намного сложнее.
* * *
Дорога домой проходит в тишине. Я слишком крепко сжимаю руль, костяшки пальцев побелели, челюсть ноет от напряжения. Снимки УЗИ лежат в сумочке Джулии, и я чувствую их присутствие. Мы в десяти минутах от дома, когда я слышу свой голос:
– Ты в порядке?
Эти слова удивляют меня так же сильно, как, кажется, удивляют и её. Она поворачивается и смотрит на меня широко раскрытыми и неуверенными глазами.
– Я в порядке, – осторожно произносит она. – Немного устала, но в порядке.
– Тебе нужно больше есть. – Я не знаю, зачем я это говорю и почему, кажется, не могу остановиться. – Ты слишком худая. Это вредно для ребёнка.
– Я пытаюсь. Из-за тошноты мне трудно есть.
– Имбирный чай помогает?
– Да. – Её голос звучит мягко. – Спасибо тебе. За то, что оставляешь его каждое утро. Я знаю, что ты не обязан...
– Это необходимость. – Я перебиваю её, пока она не начала говорить о том, чего на самом деле нет. – Тебе нужно беречь здоровье. Вот и всё.
Снова наступает тишина, но на этот раз она ощущается иначе – не такая враждебная и более... хрупкая.
– Лука. – Она делает вдох, и я слышу дрожь в её голосе. – Можем мы поговорить? Пожалуйста?
– О чём?
– О нас. О том, что происходит между нами. О...
– Нет никаких «нас», Джулия. – Слова звучат резче, чем я хотел, но я не собираюсь их забирать. – Есть только ты, я и ребёнок, которого нам придётся растить вместе. Вот и всё.
– Это неправда. – Теперь её голос звучит увереннее, настойчивее. – Последние две недели ты заботился обо мне, мы...
– Трахались? – Грубо уточняю я, и она вздрагивает. – Вот и всё. Физическая потребность. Это ничего не значит.
– Это что-то значит для меня.
– Тогда ты дура.
Слова повисают в воздухе между нами. Я чувствую, как она смотрит на меня, чувствую исходящую от неё боль. Но она не отступает.
– Я знаю, что поступила неправильно, – тихо говорит она. – Я знаю, что причинила тебе боль. Я знаю, что солгала, манипулировала ситуацией и лишила тебя выбора. И я сожалею. Мне очень, очень жаль, Лука. Я бы всё изменила, если бы могла. Я бы всё сделала по-другому.
– Но ты не можешь. – Я не отрываю взгляда от дороги, отказываясь смотреть на неё. – Ты не можешь вернуть всё назад. Ты не можешь исправить то, что сделала. Так что твои извинения ни хрена не значат.
– Я люблю тебя. – Слова срываются с её губ, отчаянные и искренние. – Я люблю тебя с шестнадцати лет. Я любила тебя все эти годы, наблюдая за тобой издалека, зная, что никогда не смогу быть с тобой. Вот почему я сделала то, что сделала. Не для того, чтобы поймать тебя в ловушку. Не для того, чтобы манипулировать тобой. А потому, что я была в отчаянии и напугана и хотела получить хоть один шанс... всего один, быть с тобой, прежде чем потеряю тебя навсегда.
Я сжимаю руль так сильно, что удивляюсь, как он не трескается.
– И я знаю, что ты любил Валентину, – продолжает она срывающимся голосом. – Я знаю, что любил. Ты говорил ей... говорил мне, что влюбляешься в неё. Что она не такая, как все, и она заставляет тебя чувствовать то, чего ты никогда раньше не чувствовал. И я, Лука... я – это она. Всё, что тебе в ней нравилось, всё, чего ты хотел с ней, всё это было во мне. Это всегда была я.
– Остановись. – Это слово звучит как выстрел.
– Если ты мог любить её тогда, может, ты сможешь любить меня и сейчас. Может, мы сможем…
– Я сказал, остановись. – Я съезжаю на обочину, ставлю машину на ручник и поворачиваюсь к ней лицом, впервые с тех пор, как мы вышли из кабинета врача. – Хочешь знать правду? Ладно. Вот она, правда. Ты была эгоисткой. Ты хотела чего-то, и ты это получила. Тебя не волновали последствия. Тебя не волновало, что будет со мной, когда я узнаю. Ты просто взяла то, что хотела, и прокляла всё остальное.
– Лука, пожалуйста, я не прошу тебя притворяться...
– Да, так и есть. Ты просишь меня забыть о том, что ты сделала. Простить тебя, потому что ты раскаиваешься. Полюбить тебя, потому что ты любишь меня. Но полюбить тебя – это самое глупое, что я мог бы сделать.
Повисает гробовая тишина. Я вижу, как что-то ломается в её глазах, как последняя хрупкая надежда разбивается вдребезги.
Она должна понять и принять, что этот брак никогда не будет таким, каким она хочет его видеть.
– Я уже достаточно натворил ошибок, связанных с тобой, – говорю я ровным, лишённым эмоций голосом. – Я не собираюсь усугублять их, притворяясь, что всё не так, как есть. Мы женаты, потому что так надо. Мы будем вместе растить ребёнка, потому что так надо. Но это всё, что у нас есть. Обязательство. Долг. Больше ничего.
– Лука… – её голос срывается.
– Я тебя не люблю, – твёрдо говорю я, чувствуя привкус яда в этой лжи. – Я тебя не прощаю. И никогда не прощу. Чем раньше ты это поймёшь, тем легче будет нам обоим.
Я снова включаю передачу и выезжаю на дорогу. До самого дома мы больше не разговариваем. Когда мы подъезжаем к особняку, Джулия, не говоря ни слова, выходит из машины. Она идёт к входной двери, ссутулившись, её движения механические, как будто она работает на автопилоте.
Я смотрю, как она исчезает внутри, и долго сижу в машине, мои руки всё ещё сжимают руль, в груди что-то сжимается от чувства, которое опасно близко к сожалению.
Я сделал то, что должен был сделать. Я установил границы и убедился, что она понимает, в каком мы положении.
Так почему же у меня такое чувство, будто я только что разрушил что-то, чего уже не вернуть?
Я не захожу в дом. Я не могу смотреть на дом, на неё, на отголоски собственной жестокости. Вместо этого я еду в офис и с головой погружаюсь в работу.
Ромео находит меня через два часа, когда я просматриваю записи с камер наблюдения в одном из наших клубов.
– Я думал, ты взял отгул на послеобеденное время, чтобы сходить к врачу, – говорит он, опускаясь в кресло напротив моего стола.
– Сходил.
– И что?
– Всё в порядке. Ребёнок здоров. Сердцебиение сильное. – Я произношу всё это бесстрастным тоном, как будто зачитываю что-то с листа. Ромео смотрит на меня тем взглядом, которым смотрит, когда знает, что я несу чушь, но не уверен, стоит ли меня поправлять.
– Как Джулия?
– Хорошо.
– Лука…
– С ней всё в порядке, Ромео. Все хорошо. Может, сосредоточимся на работе?
Он вздыхает, но не настаивает. Вместо этого он достаёт телефон, что-то просматривает, а затем поворачивает экран ко мне.
– У нас проблема.
На фотографии Алессандро Маркези сидит в уличном кафе в Маленькой Италии. Он один, пьёт эспрессо и читает газету с таким видом, будто ему нет до этого никакого дела.
– Когда это было снято?
– Сегодня утром. А вот это... – он листает дальше. Алессандро в ресторане, которым мы владеем в Бруклине. – Это было вчера. А вот это... – Ещё один снимок. Алессандро проходит мимо одного из наших клубов в городе. – Это было три дня назад.
– Он старается быть на виду.
– Очень заметно. Не угрожает, не делает движений, просто... сидит. Как будто хочет, чтобы мы знали, что он наблюдает.
Я откидываюсь на спинку стула, мой разум уже обдумывает последствия.
– Он нас проверяет. Хочет посмотреть, как мы отреагируем.
– Я хочу его прикончить. – Голос Ромео звучит ровно, без эмоций. – Он всё ещё работает на Маркези. Мы это знаем. Данте это знает. Оставлять его в живых – плохая идея. Он не смог подобраться к нам через Джулию, а мы не смогли убрать их на несостоявшейся свадьбе, так что теперь они пытаются найти другой путь.
– Что говорит Данте?
– Что нужно подождать. Он считает, что мы не можем рисковать, пока ситуация не стабилизируется. – Ромео сжимает зубы. – Но мне это не нравится. Каждый день, пока он там, это ещё один день, когда он собирает информацию, налаживает связи, планирует то, что, чёрт возьми, планирует семья Маркези. А тем временем он разгуливает по нашей территории, как у себя дома.
– Данте прав. Мне не нравится это говорить, но это так. – Я потираю пальцами висок. – Сейчас слишком много всего происходит. Если мы попытаемся что-то предпринять и потерпим неудачу, это только усугубит трещины в организации. Но когда Данте отдаст приказ, мы уничтожим всех, кто в этом замешан. Не только Алессандро. Всю эту чёртову операцию.
Ромео медленно кивает.
– Ты говоришь так, будто с нетерпением ждёшь этого.
– Да, – я откидываюсь на спинку стула, стиснув зубы. – Я хочу причинить кому-нибудь боль, Ромео. И Алессандро кажется хорошей кандидатурой для начала.
Он не спрашивает, почему я так решил, и не настаивает на подробностях того, что произошло между мной и Джулией сегодня. Он просто кивает и переводит разговор на дела. И я ему за это благодарен.
Следующая неделя проходит в череде насилия и работы. Семья Бенедетти посягнула на нашу территорию в Сансет-Парке, и я расправился с ними с такой жестокостью, что даже наши солдаты занервничали. Двое их парней оказались в больнице. Один из них, возможно, больше не сможет ходить.
Мне не стыдно.
Владелец ресторана решает, что больше не хочет платить за защиту, и думает, что может перейти на сторону семьи Коломбо. Я наведываюсь к нему перед закрытием и очень доходчиво объясняю, почему это было бы ошибкой. Он расплачивается с процентами.
В доках пропадает груз, и я нахожу виновных в течение двух суток. Они воруют у нас, продают нашу продукцию на стороне и прикарманивают прибыль. Я показательно наказываю зачинщика, чтобы никто больше не посмел повторить его ошибку.
А Ромео наблюдает за всем этим со все возрастающим беспокойством.
– Ты себя погубишь, – говорит он, когда я возвращаюсь из доков с окровавленными костяшками пальцев и разбитой губой, в которую удачно пришёлся удар одного из воров. – Ты слишком рискуешь. Ведёшь себя слишком агрессивно.
– Я делаю свою работу.
– Ты делаешь больше, чем просто свою работу. Ты нарываешься на драку.
– Ну и что с того? – Я смываю кровь с рук в раковине в ванной, глядя, как вода становится розовой. – Сейчас семье нужно показать свою силу. Ты сам сказал: люди ставят под сомнение авторитет Данте из-за моего брака. Я хочу напомнить им, почему ставить под сомнение наше решение – плохая идея. Я могу за себя постоять.
– Дело не в этом. – Он прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди. – Дело в том, что ты ведёшь себя как человек, который напрашивается на смерть. И мне нужно знать, так ли это.
Я вытираю руки и поворачиваюсь к нему лицом.
– Я не склонен к суициду, Ромео.
– Тогда что с тобой происходит?
– Со мной всё в порядке, – огрызаюсь я. – Просто делаю то, что нужно.
Он мне не верит. Я вижу это по его глазам. Но он не настаивает.
– Данте хочет увидеться с тобой завтра утром, – наконец произносит он. – Ровно в девять. Не опаздывай.
– Я не буду.
Он уходит, и я остаюсь наедине со своим отражением в зеркале. Я дерьмово выгляжу. От бессонных ночей у меня тёмные круги под глазами, а на челюсти появляется синяк. На костяшках пальцев порезы, которые скоро зарубцуются.
Я похож на человека, который разваливается на части.
Так оно и есть. Я не пошёл домой в этот вечер. И на следующий вечер. И на ночь после этого. Я сплю в офисе, убеждая себя, что это потому, что я слишком занят, чтобы вернуться в Бруклин. Но правда в том, что я не могу смотреть ей в глаза.
Я не могу видеть боль в её глазах или то, как она смотрит на меня, словно я разбиваю ей сердце. Я не могу смириться с мыслью, что это делаю я.
На четвертую ночь в одиннадцать часов вечера у меня звонит телефон. На экране высвечивается имя Джулии, и мой первый порыв – проигнорировать её, отправить на голосовую почту и заняться тем, чем она хочет, утром. Но что-то останавливает меня.
Может быть, из-за позднего часа или из-за того, что она никогда мне не звонит. Какой бы ни была причина, я отвечаю.
– Что?
– Лука. – Её голос звучит совсем не так – дрожащий и испуганный, с примесью боли. – Мне нужно, чтобы ты вернулся домой.
Каждая мышца в моём теле напрягается.
– Что случилось?
– У меня... у меня кровотечение. И спазмы. Я не знаю, что делать. Я позвонила в скорую, но мне сказали, что нужно ехать в больницу, а я не... не могу...
Я уже в движении, хватаю ключи и направляюсь к двери.
– Я уже в пути. Не двигайся. Ничего не делай. Я буду там через двадцать минут.
– Лука, мне страшно...
– Я знаю. Я еду. Просто подожди.
Я вешаю трубку и выбегаю.
Дорога от дома Сиресов до моего дома никогда не казалась такой долгой. Каждый красный сигнал светофора кажется вечностью, а каждый медлительный водитель – препятствием, которое хочется снести с дороги. Что-то не так с ребёнком. От этой мысли у меня сжимается грудь от страха, настолько сильного, что он почти парализует.
Я не могу потерять этого ребёнка, крошечного человечка, сердцебиение которого я слышал всего неделю назад. Я не могу потерять её.
Осознание этого обрушивается на меня, как удар товарного поезда. Несмотря ни на что, я не могу потерять Джулию. Мне нужно, чтобы с ней всё было в порядке. Мне нужно, чтобы она была в безопасности. Альтернатива немыслима.
Я добираюсь до особняка за пятнадцать минут, нарушив при этом все правила дорожного движения. Входная дверь не заперта. Я взбегаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, сердце бешено колотится, руки дрожат.
Я нахожу её в ванной, она сидит на полу, прислонившись спиной к ванне, лицо бледное, в слезах. На её ночной рубашке кровь. Немного, но достаточно, чтобы у меня внутри всё сжалось.
– Джулия. – Я опускаюсь на колени рядом с ней, мои руки зависают над её телом. Я боюсь к ней прикоснуться. – Ты в порядке? Где болит?
– В животе. Схватки. И кровотечение… Лука, что, если с ребёнком что-то не так? Что, если я теряю…
– Ты ничего не теряешь. – Я стараюсь говорить уверенно, хотя понятия не имею, правда ли это. – Мы сейчас же едем в больницу. Там тебя осмотрят и убедятся, что всё в порядке.
– Мне страшно.
– Я знаю. – Я помогаю ей подняться на ноги, поддерживая её, когда она едва держится на ногах. – Я с тобой. Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.
Мы добираемся до машины, и я мчусь к ближайшей больнице с той же бешеной скоростью, с какой добирался домой. Джулия молчит рядом со мной, прижав руку к животу, её дыхание поверхностное и неровное.
– Почему тебя это вообще волнует? – Вопрос возникает из ниоткуда, её голос тихий и надтреснутый. – Ты не хочешь этого ребёнка. Ты ясно дал это понять. Так почему это так важно, если я потеряю его?
У меня такое чувство, будто она ударила меня.
– Это не... – мне приходится замолчать и сглотнуть, чтобы унять ком в горле. – Это неправда.
– Ты сказал, что этот брак – просто обязательство. И ребёнок – это просто следствие. Ты меня не любишь и никогда не полюбишь.
– Джулия...
– Так почему тебе не все равно? – Она поворачивается ко мне, и отчаяние в её глазах почти невыносимо. – Зачем ты здесь? Почему ты гонишь как сумасшедший, чтобы доставить меня в больницу? Почему ты такой напуганный?
– Потому что... – слова застревают у меня в горле. – Потому что мы уже женаты. Потеря ребёнка ничего не изменит. Но...
– Но что?
Но я не могу вас потерять. От одной мысли о том, что с тобой или с ребёнком что-то случится, мне хочется разорвать мир на части. Но я в ужасе и не знаю, как в этом признаться. Я уже не понимаю, что чувствую по этому поводу. Я зол, мне больно, я чувствую себя преданным, но всё равно чертовски люблю тебя и из-за этого веду себя как сумасшедший.
– Но ты – моя ответственность, – говорю я, цедя слова сквозь зубы. – И я забочусь о том, что принадлежит мне.
Это неправильные слова. Я вижу это по тому, как искажается её лицо. Она отворачивается от меня и смотрит в окно.
Мы подъезжаем к входу в отделение неотложной помощи, и я выскакиваю из машины ещё до того, как она полностью останавливается, и бегу к ней, чтобы помочь выйти.
– Я могу идти сама, – говорит она слабым голосом.
– Мне всё равно. – Я подхватываю её на руки, не обращая внимания на протесты, и проношу через автоматические двери.
Медсестра у стойки регистрации бросает один взгляд на нас: на бледное лицо Джулии и кровь на её ночной рубашке, и тут же вызывает каталку.
– На каком сроке? – Спрашивает она, пока другая медсестра помогает Джулии сесть в кресло.
– Четырнадцать недель, – тихо отвечает Джулия.
– Боль? Схватки?
– Да. И кровотечение. Небольшое, но...
– Мы собираемся отвезти вас пройти обследование. – Медсестра смотрит на меня. – Вы отец ребёнка?
– Да.
– Пойдёмте со мной.
Они вкатывают Джулию через двойные двери, и я следую за ними, моё сердце колотится так сильно, что я чувствую, как оно подкатывает к горлу.
Они вносят её в палату и помогают уложить на кровать. Появляется врач, молодой и компетентный на вид, с добрыми глазами.
– Я доктор Мартинес, – говорит она, натягивая перчатки. – Давайте посмотрим, что происходит.
Кажется, что осмотр длится несколько часов. Врач задаёт вопросы, нажимает на живот Джулии и проверяет кровотечение. Каждая секунда – это агония. Наконец, она достаёт портативный аппарат УЗИ.
– Давайте посмотрим на ребёнка, – говорит она, брызгая гелем на живот Джулии. Экран оживает, и я задерживаю дыхание.
Пожалуйста. Пожалуйста, пусть с ребёнком всё будет в порядке. Пожалуйста, пусть с ними обоими всё будет в порядке.
Врач водит датчиком, и секунды растягиваются в вечность. А потом...
Комната наполняется быстрым и сильным сердцебиением.
– Ну вот и всё, – с улыбкой говорит доктор Мартинес. – С ребёнком всё в порядке. Сердцебиение сильное. Признаков дистресса нет.
Облегчение настолько сильное, что я едва не падаю на колени.
– Кровотечение? – Спрашивает Джулия дрожащим голосом.
– Скорее всего, это просто мажущие выделения, которые могут быть нормой во втором триместре. Но на всякий случай я хочу оставить вас под наблюдением на несколько часов. Нужно убедиться, что кровотечение прекратилось и нет других осложнений.
– Но с ребёнком всё в порядке?
– С ребёнком всё в порядке. – Доктор Мартинес убирает палочку и стирает гель. – Постарайтесь отдохнуть. Мы заглянем к вам через пару часов.
Она уходит, и внезапно мы с Джулией остаёмся одни. Она плачет, и я не знаю, что делать и как её утешить. Я определенно не знаю, как объяснить тот ужас, который охватил меня при мысли о том, что я могу потерять её.
– Джулия...
– Ты можешь идти. – Она отворачивается от меня. – Я в порядке. С ребёнком всё в порядке. Тебе не обязательно оставаться.
– Я не уйду.
– Почему нет? – Она, наконец, смотрит на меня, и пустота в её глазах хуже, чем боль. – Ты ясно дал понять, что не хочешь здесь находиться. Что это всего лишь обязанность. Так что уходи. Делай свою работу. Я справлюсь сама.
– Я не уйду, – повторяю я, на этот раз более решительно.
– Лука…
– Я, чёрт возьми, не уйду, Джулия. – Слова звучат резче, чем я хотел, но я не могу совладать с голосом. – Так что перестань меня об этом просить.
Она долго смотрит на меня, и я вижу, что она пытается понять, как совместить мои слова с моими поступками. Пытаюсь понять мужчину, который утверждает, что ему всё равно, но выглядит так, будто его мир вот-вот рухнет. Наконец, она отворачивается и закрывает глаза.
