Текст книги "Извращенная тайна (ЛП)"

Автор книги: М. Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

Мысли, которые убьют меня, если я когда-нибудь последую им.

Потому что Ромео убил бы меня. Данте убил бы меня. Вся организация сочла бы это предательством, и они были бы правы. Я силовик, оружие, человек, который должен защищать семью. А не тот, кто влюбляется в дочь. Не тот, кто хочет сделать её своей.

Я смотрю на свою руку, на кровь, которая всё ещё сочится из пореза. Боль где-то далеко, она не имеет значения. С физической болью я справлюсь. Именно это другое чувство – мучительное, непреодолимое желание – и разрушает меня.

К тому времени, как бутылка опустела наполовину, я почти убедил себя, что справлюсь, что смогу похоронить эти чувства так глубоко, что они в конце концов задохнутся и умрут, и я смогу смотреть, как она выходит замуж за одного из этих мужчин, и улыбаться, делая вид, что моё сердце не разрывается на части.

Но потом я закрываю глаза и вижу, как она стоит в дверях столовой, красивая и печальная, и такая недосягаемая, что с таким же успехом может быть призраком. Я вижу, как передо мной расстилается будущее – годы наблюдения за ней с другим мужчиной, годы сохранения дистанции, годы желания того, чего у меня никогда не будет.

Я в полной заднице. И хуже всего то, что я ни черта не могу с этим поделать.

Бутылка виски уже опустела. Я ставлю его на прилавок и смотрю на своё отражение в окне: на человека, которого едва узнаю, поглощённого чем-то, что я не могу контролировать.

И понятия не имею, как мне это пережить.

ГЛАВА 3

ДЖУЛИЯ

Я была влюблена в Луку Моретти с шестнадцати лет. Весь последний месяц лета я наблюдала за ним, подмечая каждую деталь, пока не пришло время возвращаться в школу. То, как он пил чёрный кофе, шрам на левой руке, о котором он никогда не рассказывал. Я запоминала его, как книгу, которую больше никогда не прочту, сохраняя в памяти каждую деталь на весь семестр.

А потом я уехала и убедила себя, что это просто влюблённость. Влюблённость, которая должна была угаснуть со временем и расстоянием.

Но она не угасла.

Наоборот, стало только хуже. Я пыталась его забыть, но по ночам в своей комнате в общежитии представляла, каково было бы, если бы он прикоснулся ко мне. Если бы он меня поцеловал.

Если бы он стал моим первым.

Я знала, что это невозможно. Я знала, что даже если бы он что-то ко мне испытывал, чего, скорее всего, не было, Ромео никогда бы этого не позволил. Мой отец никогда бы этого не позволил. В нашей семье есть правила, границы, линии, которые нельзя пересекать. Лука – правая рука Ромео, его самый верный друг. А я всегда была дочерью, которую готовили к выгодному браку.

Но в моих фантазиях всё это не имело значения. В моих фантазиях у нас могло бы что-то получиться, может, не навсегда, но что-то. Страстный роман до того, как меня выдадут замуж. Был бы человек, которого выбрала я, потому что хотела его, а не потому, что у него были нужные связи или фамилия.

В последний год в школе-пансионе я больше думала о Луке, чем об учёбе. Я гадала, будет ли он всё ещё свободен, когда я вернусь домой. Думала, вспоминает ли он обо мне. Год назад я вернулась домой с головой, полной фантазий, которые, как я понимала, были опасны, но не могла от них избавиться.

А потом я снова увидела его, и всё пошло наперекосяк.

На следующее утро после званого ужина я проснулась в отчаянном желании поговорить с ним. Лука, которого я видела вчера вечером, тот, кто едва взглянул на меня и ушёл посреди ужина, как будто не мог больше находиться в одном помещении со мной, совсем не тот Лука, которого я помню. Что-то изменилось, и мне нужно понять, что именно. Может быть, если я просто поговорю с ним, напомню ему, какими мы были друг для друга до всего этого... что-то изменится. Конечно, это не то, чего я хочу, но мне уже не будет так странно.

Я нахожу его в одной из террас, он стоит у окна, засунув руки в карманы. На нём тёмный костюм, и когда он оборачивается на звук открывающейся двери, его лицо остаётся невозмутимым. Профессиональным и отстранённым. Как будто я ему чужая.

– Мне нужно узнать твоё мнение кое о чём, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринуждённо... как ни в чём не бывало. Как будто моё сердце не колотится у меня в груди.

Его выражение лица не меняется.

– О чём?

Я показываю чехол с одеждой, который держу в руках.

– Сегодня ещё один званый ужин. Отец хочет, чтобы я произвела хорошее впечатление, а я не могу выбрать между двумя платьями.

Это неубедительное оправдание, и мы оба это понимаем. Но я в отчаянии, а в отчаянии люди совершают глупости.

– Я уверен, что бы ты ни выбрала, всё будет хорошо, – говорит Лука ровным голосом.

– Но я все равно хотела бы узнать твоё мнение. – Я подхожу ближе и расстёгиваю чехол, под которым оказывается тёмно-бордовое платье. – Это более консервативное. Элегантное. Такое, наверное, понравилось бы Марко.

Челюсть Луки почти незаметно сжимается.

– Тогда надень его.

– Или... – Я достаю второе платье – тёмно-синее, с более глубоким вырезом. – Это. Оно немного смелее, но, думаю, оно больше подходит мне.

Я внимательно вглядываюсь в его лицо, пытаясь найти хоть какие-то признаки того человека, которого я помню. Того, кто дразнил меня, кто высказывал мне своё честное мнение, даже когда я не хотела его слышать. Но этот Лука просто смотрит на платья с отстранённым выражением лица, как будто не может понять, почему я спрашиваю его о чём-то подобном.

– Надевай то, что тебе больше нравится, – говорит он наконец. – Это не имеет значения.

Эти слова ранят сильнее, чем следовало бы. Это не имеет значения. Я не имею значения. Ему всё равно, что на мне надето и для кого я это надеваю.

Даже если это другой мужчина.

– Верно, – говорю я тише, чем хотела. – Конечно.

Я собираюсь уйти, но что-то заставляет меня обернуться. Какая-то упрямая часть меня отказывается принимать эту дистанцию между нами.

– Лука, – тихо говорю я. – Я сделала что-то не так?

Его глаза, наконец, встречаются с моими, и всего на секунду я замечаю, как в их глубине вспыхивает что-то, похожее на боль. Но потом это исчезает, сменяясь осторожной пустотой.

– Нет, – говорит он. – Ты не сделала ничего плохого.

– Тогда почему ты не смотришь на меня?

Вопрос повис в воздухе между нами, слишком откровенный, слишком уязвимый. Я должна взять свои слова обратно. Я должна отшутиться и уйти, пока не опозорилась ещё больше.

Но я не могу. Мне нужно знать.

– Я смотрю на тебя прямо сейчас. – Голос Луки звучит так сдержанно, что у меня сжимается сердце.

– Нет, не смотришь. Ты смотришь на меня, но по-настоящему не смотрел с тех пор, как я вернулась домой.

Что-то меняется в его выражении лица, в его невозмутимости появляется трещина. Его руки сжимаются в кулаки, и я вижу, как напрягается его горло, когда он сглатывает.

– Джулия...

– Забудь, – перебиваю я, внезапно не в силах вынести то оправдание, которое он собирается мне дать. – Не надо было спрашивать.

Я ухожу, прежде чем он успевает ответить, прежде чем из моих глаз польются слёзы, и я ещё больше унижу себя.

* * *

Ужин с Марко и моей семьёй проходит именно так ужасно, как я и ожидала. Луки сегодня нет. Здесь только я, мой отец, Ромео, Саванна и Марко. Саванна выглядит совершенно безучастной, но молчит. Я уверена, что Ромео сказал ей, что всё так и есть, и не стоит злить моего отца, выдавая свои мысли по этому поводу. Они всё ещё на тонком льду, и я не могу упрекать их за осторожность, даже если из-за этого отец ещё сильнее давит на меня.

Марко два часа рассказывал о своей недвижимости, инвестициях и планах по расширению. Он задаёт мне дежурные вопросы об образовании и интересах, но на самом деле не слушает ответы. Он уже решил, кто я и чем я для него буду – трофеем. Благовоспитанной женой, которая будет хорошо смотреться рядом с ним и родит ему законных наследников.

Я улыбаюсь, киваю и говорю всё, что нужно, но всё это время думаю о лице Луки, когда я спросила его, почему он не смотрит на меня. О том, как напряглась его челюсть. То, как его руки сжались в кулаки.

Но, может быть, я просто вижу то, что хочу видеть. Может быть, ему действительно всё равно, а я просто жалкая, раз надеюсь на обратное.

На следующий день я снова пытаюсь это сделать, хотя и понимаю, что это глупо. Мне следовало бы думать о том, кого я попытаюсь убедить отца выбрать из множества претендентов и кто сделает меня наименее несчастной, а не о том, как проникнуть в ту маленькую трещинку, которую я заметила в поведении Луки, и выяснить, что здесь происходит. Но я не могу себя остановить, это какое-то наваждение, которое я не могу контролировать.

Я брожу по дому, пока не нахожу его. Сегодня я надела красивое шёлковое платье и духи с ароматом лимонного бергамота привезённые из Парижа, которые, надеюсь, ему понравятся. Может быть, он даже спросит меня о них. Когда я наконец вижу, как он идёт ко мне по коридору, моё сердце слегка замирает.

– Лука. – Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему, когда он подходит ко мне, и мы идём рядом. – Можно тебя кое о чём спросить?

Он почти незаметно напрягается.

– О чём?

– Ромео упомянул, что ты занимаешься приобретением новых территорий. Мне стало любопытно, как у тебя идут дела. Ты помогаешь с коммерческой стороной или просто создаёшь угрозу, пока Ромео и мой отец занимаются этим?

Это не совсем ложь. Мне действительно интересно, как идут дела, хотя отец ясно дал понять, что это не моё дело. Но по большей части я просто хочу найти повод поговорить с ним. Чтобы быть рядом с ним.

– Это не совсем уместный разговор, – говорит Лука, не сводя глаз с какой-то точки впереди нас.

– Я спрашиваю, потому что мне интересно.

– Твой отец не хотел бы, чтобы я обсуждал с тобой дела.

– Моего отца здесь нет.

Наконец он поднимает на меня глаза. В тусклом свете коридора его глаза кажутся тёмными, и я вижу, как на мгновение напрягается его челюсть, а взгляд на секунду встречается с моим.

Но потом он отворачивается, и момент упущен.

– У меня дела, – говорит он и, не сказав больше ни слова, проходит мимо меня.

Я стою в пустом коридоре, чувствуя себя так, будто меня ударили по лицу. Это не тот Лука, которого я помню. Тот Лука, которого я помню, ответил бы на мои вопросы, обращался бы со мной так, словно у меня есть мозги, а не просто красивое личико. Он бы поговорил со мной. Этот Лука обращается со мной так, словно я сделана из стекла. Как будто, если он подойдёт слишком близко, я разобьюсь вдребезги.

Или, может быть, он разобьётся вдребезги. Я не понимаю, что изменилось. Я не понимаю, почему он воздвиг между нами эти стены, почему ему невыносимо находиться со мной в одной комнате. Неужели он ненавидит меня за то, что я по какой-то причине подчиняюсь воле отца? Неужели он считает меня хуже, потому что я не такая смелая, как Ромео, и не могу настоять на своём?

На следующий день я нахожу Луку в библиотеке. Он сидит в одном из кожаных кресел и что-то читает на планшете. Поздний послеполуденный свет льётся из окон, освещая его тёмные волосы, и какое-то время я просто стою и смотрю на него, запоминая его таким, каким он был прошлым летом.

– Мне нужен твой совет, – говорю я, и он поднимает на меня взгляд с тем самым нарочито нейтральным выражением, которое становится до боли знакомым.

– По поводу чего?

– Энцо. – Я подхожу ближе и сажусь на подлокотник кресла напротив него. – Мне с ним неуютно. То, как он на меня смотрит, что он говорит. Но мой отец, похоже, считает, что он вполне подходящий вариант, и я не знаю, как... с этим справиться.

Это самая откровенная моя речь с тех пор, как я вернулась домой, самая уязвимая. Но, может быть, это пробьёт его броню. И на долю секунды в глазах Луки вспыхивает что-то свирепое. Что-то защитное и почти жестокое. Но потом это проходит, и на смену приходит прежняя профессиональная отстранённость.

– Скажи отцу, что ты чувствуешь, – говорит он. – Если Энцо тебя раздражает, Данте должен знать.

– А если ему всё равно? Если он считает, что я слишком чувствительная, слишком привередливая?

Лука сжимает челюсти.

– Тогда тебе придётся это терпеть. Как ты терпишь всё это.

Слова звучат резко, но за ними скрывается что-то похожее на гнев, хотя я не могу понять, на кого он направлен, на меня, на ситуацию или на него самого.

– Ты думаешь, я должна так поступить? – Тихо спрашиваю я. – Просто терпеть?

– Я думаю, ты должна делать то, чего от тебя ждут. – Его голос звучит ровно и бесстрастно. – Все мы так поступаем в этой жизни.

– Даже если это делает нас несчастными? – Я смотрю на него, пытаясь понять, найти хоть какие-то следы того человека, который смотрел на меня так, будто я что-то значу, будто моё счастье, это то, о чём стоит задуматься. Но он не смотрит мне в глаза. Он снова уткнулся в планшет, не удостоив меня ни словом.

– Хорошо, – говорю я, вставая. – Спасибо за совет.

Я ухожу, пока он не увидел, что на моих глазах вот-вот выступят слёзы. Я не хочу ставить себя в неловкое положение, спрашивая, почему он так жесток, почему обращается со мной так, будто я для него пустое место.

Ужин с Энцо ещё хуже, чем с Марко. Он сидит слишком близко, слишком часто касается моей руки и отпускает комментарии, балансирующие на грани между флиртом и чем-то более мрачным. И всё это время я думаю о словах Луки:

Терпи. Это то, что мы все делаем в этой жизни.

Неужели это всё, на что я способна? Выносливость? Выживание? Механически проживать жизнь, которую за меня решили, когда я была ещё слишком мала, чтобы иметь своё мнение?

Я смотрю через стол на отца, на его довольное лицо, пока он наблюдает, как Энцо «очаровывает» меня. Вот чего он хочет... чего он всегда хотел – дочь, которая делает то, что ей говорят, удачно выходит замуж и укрепляет положение семьи. Моё счастье не учитывается в уравнении.

И Лука... Лука ясно дал понять, что не станет моим спасением. Что бы я ни думала о том, что может произойти между нами, на что бы ни надеялась, этого не случится.

Я в этом одна.

К концу первой недели ситуация прояснилась настолько, что я уже не могу её отрицать.

Алессандро, Марко и Энцо явно лидируют. Мой отец дал это понять, сделав ряд всё более откровенных замечаний об их достоинствах. Алессандро – его любимец: добрый, уважительный, из хорошей семьи. У Марко есть деньги и связи. У Энцо есть амбиции и готовность сделать всё возможное, чтобы подняться по карьерной лестнице. Любой из них был бы приемлемым кандидатом, и ни к одному из них я не испытываю ничего, кроме смирения.

А Лука... Лука в совершенстве овладел искусством избегать меня. Он всегда занят, когда я пытаюсь с ним поговорить, всегда куда-то спешит. Когда мы оказываемся в одной комнате, он садится как можно дальше от меня. Он смотрит на меня, только когда это совершенно необходимо, и когда он это делает, его лицо такое непроницаемое, что у меня щемит в груди.

Я не понимаю, что я сделала не так. Я не понимаю, почему он так сильно изменился. Но я начинаю смиряться с тем, что никогда этого не пойму. Что бы там ни было между нами, даже если это была просто дружба, теперь этого нет.

ГЛАВА 4

ЛУКА

Я, чёрт возьми, схожу с ума.

Я чувствую, как меня разрывает на части. Каждый раз, когда в доме Сирес появляется очередной ухажёр, каждый раз, когда Джулия вежливо улыбается какому-нибудь ублюдку, который не заслуживает даже дышать с ней одним воздухом, в моей груди поднимается что-то дикое и собственническое, словно зверь, рвущийся из клетки.

Я не имею права так себя чувствовать. Я не претендую на неё. У нас с ней нет будущего. Но когда я увидел, как Алессандро во время вчерашнего обеда прикасается к её руке, его пальцы задерживаются на её коже, большой палец скользит по костяшкам, словно он уже запоминает её на ощупь, мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы не переломать ему все кости в руке.

Я представлял это в мельчайших подробностях: хруст каждой фаланги, искажённое от боли лицо, приятный хруст ломающихся хрящей. Я бы начал с указательного пальца, того самого, который осмелился погладить её кожу, и постепенно перешёл бы ко всем остальным. Медленно. Чтобы он прочувствовал каждую секунду.

Так было с каждым из них: я видел, как Энцо два дня назад смешил её, как он наклонялся к ней с хищной улыбкой и шептал что-то на ухо, от чего её щёки краснели. Мне хотелось вмазать ему по морде так, чтобы от него осталась только кровь и выбитые зубы.

Я хотел почувствовать, как его нос хрустит под моими костяшками, хотел увидеть, как самодовольное выражение его лица разбивается вдребезги вместе с челюстью. Я хотел бить его ещё долго после того, как он перестал двигаться, пока мои руки не стали липкими от его крови и он уже никогда не смог бы ей улыбнуться.

Или когда я увидел, как Марко оценивает её, словно товар, который он подумывает купить, как его холодные глаза оценивают её стоимость. Я в подробностях представлял, каково это – всадить пулю ему в голову. Как погаснет свет в его глазах. Как приятно будет после этого услышать тишину. Я столько раз представляла себе это, что чувствую тяжесть пистолета в руке и точно знаю, куда направлю дуло. Прямо ему в висок. Достаточно близко, чтобы он понял, что его ждёт в последнюю секунду. Достаточно близко, чтобы увидеть страх в его глазах, прежде чем я нажму на спусковой крючок.

Жестокие фантазии о том, что я хотел бы сделать с этими мужчинами, которые претендуют на Джулию, преследуют меня почти так же часто, как и другие фантазии, которые я уже не могу контролировать, как бы ни старался.

После того первого званого ужина мне удавалось не думать о ней, когда я сжимал свой член, несмотря на то, что при виде её в том зелёном платье у меня встал. В ту ночь я даже не притронулся к себе, просто напился и уснул. Но после того, как она появилась в гостиной и попросила меня помочь ей выбрать платье... чёрт.

Мне чертовски стыдно признаться, что я не стал ждать до вечера. После того как она ушла, я нашёл одну из ванных комнат в этом огромном грёбаном особняке, запер за собой дверь, достал член и стал его дрочить, представляя, как она примеряет для меня эти платья, медленно снимает одно за другим, прежде чем надеть следующее, а я сижу в кресле со стаканом виски в одной руке и членом в другой. Я представлял, как она выходит из второй ванной в нижнем белье, подходит ко мне и опускается на колени, а я вставляю свой член ей между губ…

Дальше я не продвинулся. Я кончил так сильно, что чуть не раскрошил зубы, сдерживаясь, чтобы не застонать в голос, спустил в одну из роскошных раковин в особняке Сиресов и смотрел, как всё моё чувство вины утекает в канализацию.

С тех пор я дрочу, думая о ней, каждое грёбаное утро и вечер. Я не могу остановиться.

Я уже несколько недель ни с кем не спал. Какое-то время у меня просто не было времени. А потом, после того грёбаного званого ужина и того, как я увидел её в том зелёном платье, у меня не было ни малейшего желания пойти куда-нибудь и подцепить кого-нибудь. Это было бы легко, это всегда легко, но, боже, мне нужна не просто какая-то девушка. Мне нужна Джулия, мать её, Сирес, и я буду до изнеможения дрочить, представляя, каково это было бы.

Или я совершу убийство на глазах у семьи Сирес и схлопочу пулю в лоб за то, что прикончил одного из её ухажёров.

Мне нужно что-то, чтобы отвлечься. По вечерам помогает выпивка, но мне нужно что-то ещё. Что-то, что навсегда вычеркнет её из моей грёбаной головы, но я понятия не имею, что это может быть.

Иначе я совершу ошибку. Большую ошибку.

Я силовик. Насилие – это часть моей работы, часть того, кто я есть. Я совершал поступки, от которых большинство людей пришли бы в ужас, и я никогда не терял сон из-за этого. В этой жизни насилие – это инструмент. Я убивал людей и раньше, и снова буду убивать. Меня это никогда не беспокоило, потому что в этом не было ничего личного.

Но это личное.

Это тот вид насилия, который исходит из места, которое я годами держал взаперти, тот вид, который превращает людей в монстров. И больше всего меня беспокоит не само насилие, а то, как мало оно меня беспокоит. Насколько естественными кажутся эти мысли. Насколько правильными они кажутся.

Я должен быть в ужасе. Я должен воспринимать это как предупреждающий знак о том, что я теряю контроль, что я становлюсь именно той обузой, о которой предупреждал меня Ромео. Вместо этого я ловлю себя на том, что дорабатываю свои фантазии, делаю их более детализированными и реалистичными. И я чувствую, как с каждым днём во мне растёт это чувство, подпитываясь каждой её улыбкой, каждым вежливым смехом, каждым мгновением, когда она делает вид, что всё в порядке.

Образы в моей голове сводят меня с ума. Джулия в свадебном платье идёт к алтарю навстречу Алессандро. Джулия в постели с Энцо, его руки на её теле, он прикасается к ней так, как никогда не смогу прикоснуться я. Джулия стареет вместе с Марко, её свет медленно меркнет под гнетом брака без любви.

Я больше не могу нормально спать. Если я не пытаюсь утолить, казалось бы, бесконечную страсть, которую она во мне пробуждает, то лежу в постели, уставившись в потолок, и прокручиваю в голове сценарии, которые не могу контролировать, и варианты будущего, которые не могу предотвратить.

Когда мне все же удаётся задремать, я вижу её во сне. Иногда это хорошие сны: она в моих объятиях, её губы на моих губах, её тело прижимается ко мне. Я просыпаюсь с болью в сердце и тянусь к той, которой нет рядом. Иногда мне снится свадьба, и я стою там и смотрю, как она выходит замуж за другого. В тот момент, когда она говорит «согласна», я теряю её навсегда. Я просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем, сжатыми в кулаки руками и ощущением, что в моих венах бурлит ярость, которой некуда выплеснуться.

Я постоянно на взводе, мои нервы на пределе. Ромео это заметил. Я вижу это по тому, как он наблюдает за мной во время совещаний, словно я – оружие, которое может дать осечку. И он не ошибается.

А через два дня я срываюсь.

Я приехал в дом Сирес на совещание по поводу груза, который должен прибыть с Сицилии, – рутинное дело. Я должен быть сосредоточен, но всё, о чём я могу думать, это то, что Джулия где-то в этом доме, а Алессандро был здесь раньше. Что через несколько недель этот дом может стать и его домом тоже.

Собрание заканчивается, и я иду по коридору к выходу, когда слышу мужской голос.

– Сиськи у неё что надо. Видел, как на ней сидит это платье?

Я останавливаюсь.

– Дочь Данте? – Другой голос, помоложе. – Да, чёрт возьми. Я бы с удовольствием приласкал эти сиськи.

– Алессандро Ферруччи – везучий ублюдок. Ты же знаешь, что он собирается...

Я не помню, как пошевелился. Только что я стоял в коридоре, а в следующую секунду прижал первого охранника к стене, зажав ему горло предплечьем.

– Что, блядь, ты только что сказал? – Мой голос не похож на мой собственный. Он низкий и злобный, скорее звериный, чем человеческий.

Глаза мужчины расширяются. Он пытается заговорить, но я слишком сильно давлю ему на горло.

– Лука, чувак, мы просто... – начинает младший.

Я не даю ему закончить. Я отодвигаю того, что был придавлен к стене, ровно настолько, чтобы снова впечатать его в неё, на этот раз сильнее. Его голова ударяется о штукатурку.

– Что ты говорил? Ты говорил о Джулии Сирес так, будто она кусок мяса? Как будто у тебя есть право даже произносить её имя?

– Мы не хотели...

– Заткнись, мать твою. – Я давлю на него, глядя, как его лицо краснеет. – Не говори о ней. Не смотри на неё. Даже не думай о ней. Понял?

Он пытается кивнуть, но не может пошевелиться. Он хватает меня за руку, но я не двигаюсь с места.

– Лука. – Голос Ромео прорезается сквозь красную пелену. – Отпусти его.

Я не хочу. Я хочу продолжать настаивать, пока что-нибудь не сломается. Пока этот кусок дерьма не поймёт, что за неуважение к Джулии могут быть последствия, и он никогда больше не совершит такой ошибки.

– Лука. – Рука Ромео касается моего плеча. – Отпусти. Его.

Стиснув зубы, я отпускаю мужчину, и он падает на колени, задыхаясь и кашляя. Молодой охранник побледнел и попятился. Но я не закончил.

Я хватаю мужчину за воротник и поднимаю на ноги.

– Извинись.

– Прости, я...

– Не передо мной, кусок дерьма. – Я встряхиваю его. – Перед ней. Ты найдёшь Джулию Сирес и извинишься за неуважение к ней.

– Лука, хватит. – В голосе Ромео появились нотки раздражения.

Но красная пелена всё ещё стоит у меня перед глазами, пульсируя. Нос мужчины совсем рядом, и я представляю, как легко было бы сломать его. Один быстрый удар. Хруст хряща. Кровь хлещет по его лицу.

Я делаю это, не успев передумать.

Мой кулак врезается ему в нос, и я слышу тот самый приятный хруст, которого так жаждал. Он кричит, кровь хлещет по его лицу, и я отпускаю его.

– Господи, Лука! – Ромео хватает меня за руку и оттаскивает назад. – Что с тобой, чёрт возьми, не так?

Младший охранник помогает подняться второму, и они оба пятится от меня, как от бешеного.

– Отведите его к врачу, – рявкает на них Ромео. – И не болтайте об этом. Оба.

Они исчезают в коридоре, а Ромео поворачивается ко мне.

– В мой кабинет. Сейчас же.

Кабинет Ромео находится на втором этаже, с видом на сад. В окно я вижу, как Джулия сидит на скамейке и читает. Она понятия не имеет, что только что произошло, и что я чуть не убил человека за то, что он говорил о её теле.

– Садись, – говорит Ромео, закрывая за нами дверь.

Я не сажусь. Не могу. Во мне слишком много энергии, слишком много ярости, которая ищет выход.

– Что это, чёрт возьми, было? – Спрашивает Ромео.

– Он неуважительно отзывался о твоей сестре.

– И ты сломал ему нос? – Ромео подходит и встаёт передо мной, заставляя смотреть на него, а не в окно. – Ты чуть не сломал ему трахею, Лука.

– Ты бы сделал то же самое. Они не должны были...

– Нет, не должны были. И я, чёрт возьми, разберусь с этим, потому что я её брат и моя работа – разбираться с таким дерьмом. Но дело не в этом. – Взгляд Ромео становится жёстким. – Дело в том, что ты вышел из-под контроля. Это не первый случай. Ты уже несколько недель на взводе, затеваешь драки, пьёшь ещё больше, пропадаешь посреди совещаний. Что с тобой, блядь, происходит?

Я мог бы ему ответить. Слова так и рвутся с языка, обжигая горло: «Я люблю Джулию. Я схожу с ума, глядя на неё с этими мужчинами. Ещё один плохой день, и я сделаю что-то, за что меня убьют, сошлют или что ещё хуже.

Но я не могу. Потому что Ромео – мой лучший друг, мой брат во всём, кроме крови, и если я расскажу ему, это разрушит все наши отношения.

– Я сам разберусь, – говорю я вместо этого.

– Ты ни хрена не справляешься. – Ромео подходит ближе, его голос становится тише. – Поговори со мной. Пожалуйста. Что бы это ни было, мы во всём разберёмся. Но ты должен рассказать мне, что происходит.

Тревога в его голосе почти доводит меня до предела. Ромео был рядом со мной во всём. Он мне как брат. А я ему вру.

– Ничего, – выдавливаю я. – Просто напряжение. Сделка на Сицилии, поставки, всё, что связано с...

– Не надо. – Ромео обрывает меня. – Не оскорбляй меня ложью. Я знаю тебя, Лука. Я знаю, когда что-то не так. А это? – Он указывает на меня. – Это больше, чем стресс. Это что-то другое.

Я отворачиваюсь, не в силах встретиться с ним взглядом.

– Это из-за семьи? – Спрашивает Ромео. – Из=за твоего положения здесь? Потому что если кто-то тебе угрожает…

– Никто мне не угрожает.

– Тогда что? – Теперь его разочарование ощутимо. – Потому что я не смогу помочь тебе, если ты не будешь говорить со мной.

– Мне не нужна помощь. Я в порядке.

Ромео замолкает, а когда он снова говорит, его голос становится тише.

– Тебе нужно взять ситуацию под контроль. Пока это не стало настоящей проблемой. Я говорю это не просто как твой друг. Я говорю это как твой начальник. Ты силовик, Лука. Ты должен быть контролируемым, точным, надёжным. Но сейчас ты не такой. Ты обуза.

Этого слова достаточно, чтобы прояснить ситуацию. Обуза. Вот кем я стал. Это не то, кем я хочу быть, не то, кем я когда-либо хотел быть, особенно для Ромео.

– Мне нужно, чтобы ты взял себя в руки, – продолжает Ромео. – Мне плевать, что ты будешь делать. Возьми паузу. Потрахайся. Сходи к психотерапевту. Мне плевать. Но тебе нужно разобраться с этим, пока это не поставило под угрозу твоё положение в семье. Пока это не поставило под угрозу нашу дружбу. Ты понимаешь?

Я киваю, не доверяя своему голосу.

– Я серьёзно, Лука. Ты мой лучший друг. Мой брат. Но если ты станешь угрозой для этой семьи, для Джулии, для кого бы то ни было, мне придётся сделать выбор. И этот выбор тебе не понравится.

Угроза ясна и не пустует. Ромео так и сделает. Он выберет семью, а не меня, как и должен. Как поступил бы я на его месте.

– Я понимаю, – выдавливаю я.

– Хорошо. – Выражение лица Ромео слегка смягчается. – Что бы с тобой ни происходило, надеюсь, ты во всём разберёшься. Потому что я не хочу тебя потерять.

Он уходит, а я остаюсь один в его кабинете и смотрю в сад, где всё ещё сидит Джулия. Я только что солгал своему лучшему другу. Сломал человеку нос. Мне пригрозили изгнанием или чем похуже. И всё, о чём я могу думать, это о том, как красиво она выглядит в лучах послеполуденного солнца.

Я выхожу из дома Сиресов через боковой вход, стараясь никого не встретить. Мне нужно пойти домой, привести себя в порядок, успокоиться и придумать, как взять себя в руки, как и велел Ромео.

Но вместо этого я иду в обход через сад. Я говорю себе, что просто проверяю периметр, чтобы убедиться, что всё в порядке. Но я знаю правду. Я ищу её.

Я нахожу её у фонтана, она всё ещё читает. Она сменила позу и теперь сидит на краю скамейки, поджав под себя ноги, полностью погруженная в книгу, которую держит в руках. Мне нужно уйти... уйти, пока она меня не заметила, пока я не натворил глупостей.

Но она поднимает глаза, и наши взгляды встречаются. На секунду мы оба замираем. Потом она закрывает книгу и встаёт.

– Лука. – Её голос звучит мягко и неуверенно. – Я слышала, как ты кричал. Всё в порядке?

– Всё в порядке. – Ложь слетает с моих губ сама собой.

Она делает шаг ближе, и я чувствую запах её духов. От неё пахнет свежими лимонами, и у меня текут слюнки. От неё пахнет грёбаным летом. – У тебя рука в крови.

Я опускаю взгляд. Она права: костяшки пальцев разбиты, сочится кровь, а я даже не заметил.

– Ничего страшного.

– Позволь мне... – она тянется ко мне, но я отшатываюсь, как будто она меня обожгла. Боль, отразившаяся на её лице, пронзает меня, как нож в сердце.

– Я в порядке, – говорю я резче, чем хотел. – Тебе лучше пойти домой.

– Лука, что случилось? – Она подходит ближе, и я машинально делаю шаг назад. Боже, я не могу позволить ей прикоснуться ко мне. Если бы она хотя бы задела меня, я бы не смог ответить за то, что сделал бы дальше.