Текст книги "Маска Черного Тюльпана"
Автор книги: Лорен Уиллиг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 29 страниц)
– Не понимаю, – тихо сказала она, – почему это служило причиной прятаться от меня.
– Сейчас и я не понимаю, – признался Майлз.
Его губы прошлись по нежной щеке Генриетты, круглому подбородку, казавшемуся деланно застенчивым во сне, но становившемуся таким упрямым наяву, по стройной шее; замерли, чтобы тихонько подуть на нежные завитки на затылке, где волосы были подняты в прическу.
Генриетта притихла; любой звук нарушил бы сказочное очарование момента. Так плывущий летним днем по ручью листок полностью отдается на волю волн, довольный тем, что его просто несет течением в золотом жаре солнца. Но Генриетта сжала плечи Майлза, удивившись чудесным ощущениям, которые вызвало такое прозаическое место, как шея. Поцелуи Майлза, к которым она себя подготовила – ну, насколько можно подготовиться к чему-то, отчего у тебя кружится голова как от избытка кларета, – были знакомы ей по романам, картинам и обсуждениям шепотом в дамских комнатах отдыха. Но об этом никто никогда ей не говорил. Шея была просто тем, на что вешают украшения, что можно подчеркнуть локонами или волнами; никто не ждет, что из-за них по всему телу пройдет волна наслаждения.
Желая поэкспериментировать, Генриетта крепче обняла Майлза за шею и, поднявшись на цыпочки, прижалась губами снизу к его подбородку – она нацеливалась на место между воротником и галстуком, но головокружение в сочетании с полузакрытыми глазами отрицательно сказались на точности попадания. Кожа Майлза пахла экзотическим лосьоном после бритья, и завораживающий намек на щетину, настолько светлую, что почти невидимую, царапнул ее губы.
Майлз отреагировал мгновенно, хотя и не совсем так, как надеялась Генриетта. Отпрянув, он заморгал, тряхнул головой, как мокрый пес, и отодвинул от себя девушку.
– Я что-то не так сделала? – сипло спросила Генриетта.
Глаза Майлза смотрели совершенно дико, а волосы еще больше растрепались. Девушка невольно пригладила их. Майлз шарахнулся, как испуганная лошадь.
– Нет… я сказал, нет! В смысле… о, Генриетта…
Поскольку ничего особенно связного он, по-видимому, сказать не мог, она решила положить конец беседе с помощью такого простого средства, как новый поцелуй. Майлз стиснул ее так, что остатки воздуха покинули легкие Генриетты, но в создавшейся ситуации о дыхании совсем не думалось. Да и вообще, кому нужно дышать? Губы гораздо интереснее, особенно если это губы Майлза, проделывающие такие удивительные вещи с чувствительной надключичной впадинкой. Генриетта не догадывалась, что это место настолько чувствительно, но была совершенно уверена, что на будущее запомнит. Губы Майлза опустились ниже, проследовали по ключице, а потом вниз – в ложбинку между грудями, и Генриетта вообще перестала думать полными предложениями или даже внятными словами.
Майлз смутно понимал – действия его мозга и тела уже несколько минут как утратили слаженность, но хуже всего было то, что его это не заботило. Отдаленным уголком сознания он понимал: существует весьма веская причина, по которой ему не следует раздевать Генриетту, но любое слабое возражение, навязываемое ему бодрствующей частью разума, отступало перед гораздо более захватывающей реальностью, олицетворяемой самой Генриеттой, пылкой и сияющей в его руках, воплощением тысячи запретных мечтаний.
И каким привлекательным воплощением!
Майлз предпринял последнюю попытку обуздать свои низменные желания, титаническим усилием постаравшись затолкнуть Генриетту в маленькое отделение в мозгу, помеченное «лучшего друга, сестра». Но ее волосы разнузданно скользили по его руке, а губы припухли от поцелуев – его поцелуев, подумал Майлз под наплывом острого чувства собственника. Его, его, его. Вся его – от длинных опущенных ресниц и намека на ямочку, которая появляется, когда Генриетта улыбается или очень сильно хмурится, до совершенно неотразимой груди, открывшейся в мучительных подробностях, когда Генриетта откинулась на его руку.
И все равно Майлз мог – это было маловероятно, но возможно – поставить ее на ноги, убрать назад ее волосы и возобновить беседу, если бы в тот самый момент Генриетта не вздохнула. Совсем легкий вздох, чуть громче звука, с каким шелк соприкасается с кожей, но за ним стоял целый мир любовного смысла. Так Элоиза могла вздыхать в объятиях Абеляра[54]54
Пьер Абеляр (1079–1142) – французский философ, богослов и писатель. Будучи разлучен со своей возлюбленной Элоизой, уединился в монастыре, откуда поддерживал с ней переписку. Его отношения с Элоизой – образец возвышенной любви.
[Закрыть] или Джульетта по своему Ромео, умоляя солнце зайти, а ночь – укрыть их наслаждения от посторонних глаз.
Майлз не устоял.
Корсаж Генриетты тоже. Одно движение – и ткань сползла, обнажая розовые ореолы, пылающие над тонкой вуалью шелка. Майлз провел языком по одному, потом но второму, и Генриетта выгнулась и впилась ему в спину ногтями.
Майлз еще стянул ткань, наслаждаясь тем, как содрогнулась в его руках Генриетта, когда шелк коснулся ее сосков. Майлз как раз наклонял голову, стремясь заменить ткань языком, когда откуда-то издалека в его сознание ворвался голос, режущий как стекло.
– Какого черта здесь происходит?
Глава двадцать шестая
Если в Донвеллском аббатстве и имелся регулярный парк, то находились мы не в нем.
Кутаясь в заемную пашмину, я брела за Колином по местности, состоящей из рытвин и усыпанной сучками-убийцами. Громада дома высилась позади нас, угловатая и невыразительная в темноте ночи. По городским меркам, мы отошли на расстояние квартала, и звуки, голоса и огни из передней части дома полностью исчезли, остался только пейзаж, вполне уместный в романах Бронте[55]55
Бронте – английские писательницы, сестры: Шарлотта (1816–1855), Эмилия (1818–1848) и Анна (1820–1849).
[Закрыть] или в более фантастическом творении Мэри Шелли[56]56
Мэри Вуллстонкрафт (1797–1851) – английская писательница, вторая жена английского поэта П. Б. Шелли, автор готических повестей, в т. ч. «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818).
[Закрыть].
Мы пересекали то, что Джоан, без сомнения, описала бы как «парк», вызывая в воображении величественные дубы и маленького лорда Фаунтлероя[57]57
Маленький лорд Фаунтлерой – герой одноименного романа Ф. Бернетт (1886), безупречно воспитанный семилетний мальчик, внук и наследник английского графа.
[Закрыть].
В настоящий момент я с радостью обменяла бы все великолепие парка на неоновую агрессию Оксфорд-стрит, с ее оглушительной музыкой, вырывающейся из магазинов и заставляющей пешеходов спешить мимо, и, самое главное, на твердый тротуар под ногами. Мои туфли, предназначенные для города, плохо отреагировали на землю, размягченную вчерашним дождем и сегодняшним потеплением. Они стали протекать.
Вот вам и романтическая прогулка в парке под луной.
Да и луна не очень-то выдерживала свою роль. Забудьте сравнение луны с девственной богиней. Неисправимая кокетка, она была слишком занята игрой в прятки с облаками, чтобы освещать пейзаж. Вместо аромата цветов нас окружал тоскливый острый запах ноября – гниющих листьев и сырой земли. Так пахнет на кладбищах. Я отсекла данную мысль, прежде чем она успела прорваться на территорию фильмов категории «Б», где из осыпающейся земли вылезали руки зомби и выслеживали полуночную закуску вампиры.
Во всем были виноваты Генриетта и Майлз, мрачно размышляла я, вытащив из грязи каблук и заковыляв вслед за Колином. Пришлось оборвать чтение как раз тогда, когда Генриетта и Майлз поцеловались в посеребренном лунным светом парке, и одеваться на вечеринку, преследуемой безнадежно романтическими образами шпалер и выложенных узорами садовых дорожек, песнями соловья и веянием легкого летнего ветерка. Если персонажи благоухающего парка норовили приобрести внешность, отличную от Генриетты и Майлза… кто знает об этом, кроме меня и зеркала в гостевой ванной Колина?
Я упустила из виду, что тогда стоял июнь, а сейчас – ноябрь.
И еще, Майлз был без ума от Генриетты, тогда как Колин… Я украдкой глянула на шагавшую рядом со мной темную фигуру. Не знаю, зачем я вообще смотрела украдкой; у него было не больше шансов разобрать выражение моего лица, чем у меня – его, даже если он и относился к тем раздражающим людям, которые обладают кошачьей способностью видеть в темноте. И взгляд Колина, и свет его фонарика были направлены строго вперед, а не на меня.
После замечания про дуэнью он не проронил ни слова.
Я, разумеется, тоже, что, впрочем, не имело значения. Наше молчание нельзя было назвать неловким. Совсем наоборот. Воцарилось то мирное молчание, которое сопутствует давнему знакомству; покой, проистекающий из знания, что вам вообще ничего не нужно говорить. И вот это самое отсутствие дискомфорта крайне меня беспокоило.
Я засекла данную мысль и стала раскручивать ее, извивающуюся и ускользающую, к истоку. Возникло ложное ощущение внезапного обретения пары – вот в чем проблема; неопределенная атмосфера близости с кем-то, когда ты знаешь, что на самом деле это не так. Почувствовать это может только человек, какое-то время проживший в одиночестве, – ту видимость близости, возникающую у двух одиночек на вечеринке, где сплошь пары, или, как в нашем случае, у оказавшихся в одном доме на выходные. Чрезвычайно соблазнительная иллюзия… но всего лишь иллюзия.
Я спросила себя, чувствует ли то же самое Колин; осаждали ли его в той же мере вопросом: «Значит… ты и эта американка?» – как спрашивали меня: «Значит… вы с Колином?» Мы приехали вместе; сознание того, что мы вместе и уедем; маленькие проверочные взгляды через комнату – все дает втянуть себя в обман духовного единства.
Обман, напомнила я себе, поддерживаемый из-за Джоан.
Пытался ли Колин дать мне понять, чтобы я держалась от него подальше, напоминал, что я гостья только из милости? Я озабоченно перебрала в памяти события дня, кладя шары на обе чаши весов. Прогулка в парке могла быть только предлогом увести меня от башни. Более того, Колин не проявлял интереса к совместным прогулкам куда бы то ни было, пока я не начала крутиться вокруг той его собственности, чье повреждение было чревато судебными издержками. Я поморщилась, вспомнив лаконичную записку на кухонном столе. «Ушел». Очень в духе других кратких фраз – например «руки прочь» и «отвали».
Что же касается согласия проводить меня до кельи монаха… Я состроила гримаску, когда до меня дошло очевидное объяснение. Разумеется, Джоан. Он нисколько не хотел гулять со мной в лунном свете – или в том, что могло быть лунным светом, если бы луна проявила несколько больше желания к сотрудничеству. Просто ему требовался предлог избежать хищной хватки нашей хозяйки, а я его идеально обеспечивала. Заезжему историку (мысленно я обросла твидом, грубыми башмаками и бифокальными очками) нужно показать местные объекты, представляющие исторический интерес. Другим интересом тут и не пахло.
От белого вина, которое я пила в компании викария, во рту отдавало кислятиной.
Так. Я собрала остатки своего изодранного самолюбия, хотя мою уязвленную гордость оно защитило еще меньше, чем пашмина Серены – мои замерзшие руки. Что ж, я здесь не для того, чтобы крутить с ним роман. Вот так.
Я начала сожалеть о непродуманном приключении. Следовало вести себя чуть более традиционно и остаться дома, склонившись в свете слабой лампы над заваленным документами столом, а не дать увлечь себя отголоскам давно ушедших в прошлое романов и большой дозе тоски.
Неужели я превращаюсь в отчаявшуюся женщину, которой кажется, будто все встречные мужчины с ней заигрывают? Одна эта мысль повергала в ужас. Скоро я начну придавать огромное значение тому, как продавец в магазине напротив отсчитывает мне сдачу, или воображать голодный блеск в глазах моего квартирного хозяина, когда тот будет спускаться в мое полуподвальное жилище, чтобы снять показания электросчетчика.
Я не упомянула, что моему квартирному хозяину пятьдесят с чем-то лет и у него имеется брюшко?
Я оглянулась на дом, гадая, не предложить ли вернуться. Можно было бы вверить Колина нежным заботам Джоан, а для меня… всегда есть бар. И викарий. Разумеется, я не думаю, что викарий мной заинтересовался. Просто собеседник. В баре.
– Знаете, – заметил Колин, хватая меня за руку, когда я споткнулась, – вы, вероятно, меньше спотыкались бы, если б смотрели вперед, а не назад.
Сквозь тонкий рейон платья Серены я почувствовала тепло ладони Колина – оно проникало через ткань, борясь с ноябрьским холодом.
Я высвободила локоть.
– А далеко еще до кельи? – Мой голос прозвучал резко, напряженно и с ярко выраженным американским акцентом. – Не хотелось бы слишком долго вас задерживать.
– Я не против.
– Другие могут быть против.
– Викарий? А вы с ним, похоже, хорошо поладили. – Не успела я на это ответить, как Колин вдруг перевел луч света влево, выхватив какой-то объект в нескольких ярдах перед нами. – Вот и кельи.
– Где? – тупо спросила я.
Нет, не потому, что смотрела на Колина, а не на крохотный круг света. Я просто смотрела не туда. Я ожидала… ну хотя бы здания. Двора, обнесенного каменными стенами, может, даже какой-нибудь церквушки. Я не предполагала, что все они будут целыми, но какого-то сооружения все же ожидала. Это, часом, не затейливый розыгрыш, практикуемый на заезжих историках? Возможно, Джоан с ним заодно, и викарий. В связи с этим мне припомнился один научно-фантастический фильм, где все в городе принадлежат к одной чужой расе, кроме ничего не подозревающей героини, хотя, должна признать, способность симулировать существование средневековых зданий значительно отличается от способности стащить с себя кожу и превратиться в рептилию.
– Там, – терпеливо повторил Колин, опуская луч, и на сей раз я увидела фрагменты пейзажа, совершенно не относящиеся к природе.
– Это они?
– Печально, правда? – согласился Колин, ведя лучом по, окну, исчезнувшему из-за отсутствия стен. – Половина окрестных зданий выстроена из донвеллского камня.
– Наверное, можно посмотреть на это как на вторичную утилизацию сырья, – сказала я, обозревая обкраденные развалины, – но все равно это кажется разорением.
От старого монастыря мало что сохранилось. Уверена, летом, когда сквозь разрушенные здания пробивается зелень, это смотрится живописно, но осенью темные, голые, обвалившиеся хоры, где прежде пел так сладко соловей[58]58
У. Шекспир, сонет 73; пер. С. Ильина.
[Закрыть], казались зловещими, а не причудливыми. Когда-то по периметру внутреннего дворика шли аркады. Теперь же торчали только наполовину ушедшие в землю камни да редкие остатки колонн. Стены высотой по колено скорее сохраняли память о помещениях, чем сами эти помещения, и иногда среди увядших сорняков можно было различить что-то, что в прошлой жизни являлось каменной плитой дорожки.
Когда мы подошли поближе и пространство, охватываемое лучом света, расширилось, я увидела – стены выше, чем казалось на расстоянии, местами они доходили до плеча, местами были выше меня, поднимались и опять понижались. Только одна комната, в самом конце сооружения, сохраняла большую часть изначальных стен. Остался даже кусок потолка, сделанного из тяжелого камня, но просевшего и похожего теперь на перевернутый корпус корабля.
В уцелевшую комнату я и последовала за Колином, осторожно пробираясь по полу. Он сохранился лучше, чем в других кельях дальше по периметру: большая часть каменных плит осталась на месте, но они были истертые и неровные, потрескавшиеся в самых неожиданных местах. Другими словами, ад для каблуков.
– Вот я и в монастыре, – легко проговорила я, лишь бы что-нибудь сказать, и почувствовала себя идиоткой, едва эти слова вылетели у меня изо рта. «Вот я и в монастыре» – почти такая же глупая реплика, как «я несла арбуз» в «Грязных танцах».
– Сегодня это уже не монастырь, – насмешливо сказал Колин, хотя трудно было сказать, относится насмешка ко мне или ему смешно вместе со мной. Луч света уперся в пол и выхватил следы недавних посиделок. Пустая банка из-под кока-колы, пакет из-под чипсов со вкусом сыра и лука. – Он очень популярен у местной молодежи.
– Популярен?
– Я сам приходил сюда пару раз, – добавил Колин с улыбкой-воспоминанием.
– Угу, – отозвалась я и наморщила нос, глядя на каменные плиты пола. – Тут не очень-то удобно. И негигиенично.
Колин прислонился к одной из оставшихся стен в позе наглого мужского самодовольства. Думает о прошлых победах, не иначе.
– Вы бы удивились. Несколько одеял, бутылка вина…
– Избавьте меня от рассказов о вашей разгульной юности, – напористо сказала я и, отвернувшись, провела рукой по краю пустой глазницы окна, ощупывая пальцами выступы и выбоинки изысканной флорентийской лилии.
– А ваша такой не была? – Его тон сделался теплым, дразнящим.
Я оглянулась через плечо.
– Я о своих поцелуях не болтаю.
– Или только о поцелуях в монастырях?
– Меня это не привлекает. – Я порылась в своей коллекции неточных цитат, подыскивая оружие нападения. – «В могиле не опасен суд молвы, но там не обнимаются, увы!»[59]59
Из стихотворения Эндрю Марвелла (1621–1678) «К стыдливой возлюбленной»; пер. Г. М. Кружкова.
[Закрыть]
– А, но это келья, а не могила, – сказал Колин, направив свет на одну из скамей в нишах; свет веером лег на стену.
– Разновидность могилы, – заспорила я, облизнув губы и чуть-чуть отступив назад. Я уже так давно ни с кем не кокетничала, что практически забыла, как это делается. А ведь мы флиртовали, не так ли? – Могила утраченных надежд и амбиций. Интересно, что эти люди должны были чувствовать, когда монастыри распускали и они вдруг видели, что весь образ их жизни идет… ну, в могилу. – Я сама не понимала, что говорю, сознавала лишь – губы у меня шевелятся, вылетают слова, но за содержание я не отвечала. – Кроме того, это же монастырь, – упрямо сказала я. – Здесь менее всего уместны романтические развлечения.
Колин засмеялся:
– Вы не читали вашего Чосера?
– Нельзя верить всему, что написано у Чосера, – возразила я, но без особого жара, потому что Колин как-то так ненавязчиво оперся рукой о каменную стену у меня над головой.
Я предприняла героическое усилие взять себя в руки и сосредоточиться на своих словах, вместо того чтобы смотреть на губы Колина и гадать… Впрочем, нет нужды углубляться в то, о чем я гадала. История, твердо напомнила я себе. Вот ради чего я здесь. Шпионы. Монахи. Шпионы, переодетые монахами.
Меньше всего меня сейчас волновало, что кто-нибудь вплывет в эту комнату в большом цветочном костюме с табличкой: «Твой Черный Тюльпан здесь». Все мои нервы настроились на мужчину, крича: «Приближается!» Я чувствовала тепло, исходившее от его груди, вдыхала чистый запах порошка, оставшийся на воротнике его рубашки, и мои губы покалывало от того особенного шестого чувства, включающегося только тогда, когда мужчина наклоняется слишком близко и здравый смысл отключается.
Глаза у меня закрылись.
ДР-Р-Р-РИНЬ!
Что-то резко и пронзительно задребезжало, словно враз сработали пять пожарных сигналов тревоги. Я оцепенела с закрытым глазами и поднятым лицом. Должно быть, я походила на крота, вытащенного на свет из его норы. Над собой я чувствовала Колина, точно так же застывшего от жуткого вибрирующего звука. Это был не сигнал воздушной тревоги. Это даже не была Джоан, пришедшая отомстить. Звонил мой телефон. Извещая о приходе сообщения.
Я мысленно чертыхнулась.
И не открывала глаз в тщетной надежде, что если я буду стоять очень-очень тихо и очень-очень горячо молиться, то звук прекратится и мы с Колином продолжим с того же места, как будто ничего не случилось.
ДР-Р-Р-РИНЬ! ДР-Р-Р-РИНЬ!
Мой телефон снова сигналил. Беспрерывно.
Приятная смесь моющего средства и лосьона после бритья отдалилась, сменившись холодным воздухом. Я приоткрыла глаза и оторвалась от стены, пашмина косо свисала с моих рук.
– Вы меня извините? – мучаясь от унижения, спросила я, нащупывая в сумке вибрирующий телефон. Благодаря его несвоевременному вмешательству все остальное вибрировать перестало – за исключением моих раздерганных нервов. – В смысле… это просто… мало ли, что-то случилось, – неуклюже закончила я.
– Конечно, – вежливо сказал Колин, настолько вежливо, что я спросила себя, не приснилось ли мне все предыдущее.
Подобно Чеширскому коту он снова возник у стены в нескольких шагах от меня. Опирается рукой на проем разрушенного окна и выглядит совершенно невозмутимым, как будто все время там и стоял.
Может, и стоял. Может, я все это выдумала.
Выдумки выдумками, но кошмарный звук, идущий из моей сумки, оставался вполне реальным. Телефон все еще завывал в своем чехле от «Коуч». Обдирая замерзшие пальцы о молнию, я вытащила телефон из плотно набитой сумки, всмотрелась в крохотный экран. Он светился злым неоновым светом в темной келье.
«ПЭММИ», – объявил экран.
Я готова была убить ее. Честно, взаправду убить.
Я сделала глубокий вдох и подавила желание швырнуть телефон на пол и топнуть по нему как Гном-Тихогром[60]60
Гном-Тихогром – персонаж одноименной сказки братьев Гримм, который от злости топнул так, что его нога ушла в землю по самое бедро.
[Закрыть].
Может, Пэмми серьезно заболела. Может, ее бросил… ой, как же его зовут? Они никогда не задерживаются настолько, чтобы я запомнила. Приемлемым поводом для сообщения может быть и похищение мафией с требованием в двадцать четыре часа собрать выкуп. А в Англии хоть есть мафия? Пусть только попробует не быть, мрачно подумала я.
И нажала на кнопку просмотра, текст сообщения Пэмми появился на экране.
«Он еще не сделал шага?»
Для некоторых людей и похищения мафией мало.
Украдкой оглянувшись, я склонилась над телефоном и коротко ответила: «Нет».
Имя подруги мгновенно снова высветилось на экране.
«Почему нет?»
Мои пальцы сами запорхали над кнопками. «Может потому, что некоторые без конца шлют мне сообщения!!!»
Пусть думает что хочет. Я нажала кнопку отправки, за ней – отключения и сунула телефон в сумку. Телефон перестал светиться, отключившись с металлическим воем. Слишком поздно. Ну почему я сразу не додумалась его отключить?
Я трижды мысленно чертыхнулась.
– Кто-то интересный? – спросил Колин.
– Пэмми, – ответила я, хотелось бы, чтобы тоном удрученного удивления, но получилось больше похоже на ворчание типа «ты – Тарзан, я – Чита».
Колин отделился от стены. И хорошо сделал, учитывая состояние остального сооружения; мне не очень-то верилось в его прочность. С другой стороны, перевязывание ушибленного лба даст мне возможность нежно похлопотать над Колином. Оставим без внимания тот факт, что в школе я завалила экзамен по оказанию первой помощи. Трижды.
Может, и хорошо, что он не упал.
– Что натворила на сей раз? – спросил Колин.
– О, все то же самое, – рассеянно ответила я, прикидывая, удастся ли незаметно переместиться в его сторону, не грохоча каблуками по выщербленным каменным плитам пола, будто паля из орудий. Но это все испортит, верно? Ведь необходимо выяснить, интересно ли ему переместиться в мою сторону, а не наоборот. – Вы же знаете Пэмми.
– Да, знаю, – с таким нажимом ответил он, и я невольно спросила себя…
Колин и Пэмми?
Пэмми знакома с сестрой Колина с тех пор, как в десятом классе переехала в Лондон. Серена и Пэмми не очень близки, но пококетничать со взрослым старшим братом Серены ей всегда представлялась масса возможностей. Нет. Я этого как-то не представляю. Кроме того, Пэмми рассказала бы мне. Да? Хм. Я оставила эту мысль на потом.
– Мм… Чосер. – Я снова закуталась в позаимствованную пашмину в бесплодной попытке вернуть ситуацию туда, где мы находились до Пэмми и Рокового Послания. – Вы что-то говорили о Чосере.
В слабом свете фонарика я увидела, как Колин покачал головой:
– Это не важно.
– А мне показалось интересным, – уныло сказала я.
– Да?
Он произнес это слово тихо, но его оказалось достаточно, чтобы мои руки покрылись «гусиной кожей», вызванной отнюдь не ноябрьской прохладой. Даже тени сгустились и затаили дыхание, дожидаясь, какие действия могут последовать за бархатным обещанием, крывшимся в одном коротеньком слове.
– Где вы?
Бодрый голос эхом разнесся по старой келье, разогнав тени и далеко-предалеко отправив романтическое напряжение.
Что дальше? Классная руководительница моего пятого класса? Парад в честь Дня святого Патрика? «Живой» концерт группы «Флитвуд Мак»? Сомневаюсь, что даже в своем первоначальном виде и населенный монахами Донвеллский монастырь не пользовался такой популярностью.
Где-то хихикал Купидон. Я пожелала ему напороться на свою же собственную стрелу.
Сэлли легко и быстро оказалась рядом и остановилась, ухватившись для равновесия за стену. Если что-то и присутствовало в атмосфере помимо плодов моего буйного воображения, она, похоже, не заметила.
– Простите, что задержала вас! Только сейчас удалось уйти. Джоан не могла найти лед. – Она тряхнула буйной гривой волос, по-сестрински критикуя: – Безнадежно. Просто безнадежно.
Очень похоже на подпись под моей ситуацией.
– Колин уже все вам показал? – спросила Сэлли.
– Да нет. – Колин непринужденно пересек келью. – Окажешь эту честь, Сэл?
– И получше тебя, – отрезала девушка. – Не могу поверить, что за все это время он ничего вам не показал!
Колин напустил на себя обиженный вид.
– Если ты собираешься меня оскорблять, я иду выпить.
Я хотела сказать: «Я бы тоже не отказалась», – и пойти за ним к бару, но подавила в себе данный порыв. Я еще не настолько низко пала. Ключевое слово «настолько». Припомнив свои довольно неуклюжие попытки пококетничать, я порадовалась, что темнота скрыла мое внезапно перекосившееся лицо.
– На здоровье! – сказала я вместо этого и весело ему помахала. – И пусть будет двойной.
– Двойной алкоголь?
– За двойное оскорбление, – мило объяснила я.
– В точку! – воскликнула Сэлли. – Молодец!
– Я, – Колин повернулся и погрозил Сэлли пальцем, – больше тебя не люблю. А что до вас…
Я попыталась изобразить, что не затаила дыхание.
– Да?
– Не волнуйтесь, я что-нибудь придумаю.
И на весьма загадочной ноте он нас покинул.
Для угрозы этому заявлению явно чего-то не хватало. Конкретики, например. В качестве заигрывания…
Я словно хватанула здоровый глоток «Вдовы Клико», настоящего, пьянящего вина, отличного брюта двусмысленности. Мне не следовало придавать этому слишком большое значение. Я это знала. Но тем не менее…
Я повернулась – Сэлли разглядывала меня, сложив на груди руки.
– Всего лишь ради архива здесь? – проговорила она.
