Текст книги "Лучшая из худших вещей (ЛП)"

Автор книги: Лорен Оки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Они молча дошли до машины Логана. Шестиминутная поездка оказалась долгой, быстрой и безмолвной. Окна были приоткрыты, и ночной воздух был холодным, влажным и безжалостным.

Он остановился у её дома.

– Я позвоню тебе, – сказала она.

– В любое время.

Николь кивнула и открыла дверь машины. В последний раз повернулась к нему. Он уже потянулся к ремню безопасности – даже после всего случившегося всё равно хотел проводить её до двери, – но Николь болезненно поморщилась, и он тоже. Он поджал губы, медленно положил руки обратно на руль, посмотрел на неё, и на этом всё закончилось.

Они стали чужими людьми.

Арт от переводчика.

P.S Давайте не будем обращать внимание на то, что позади Логана пропасть…

27
Точка невозврата

– Открой эту чёртову дверь, Гейб! – Николь колотила кулаками по гладкой деревянной двери номера в одном из отелей Беверли-Хиллз – всё ещё в том самом платье, всё ещё в тех самых босоножках. Костяшки пальцев горели. Голос полыхал от ярости. Она нашла списания за этот отель по его выписке с кредитной карты. – Хочешь поговорить? Ну так давай, мать твою, поговорим!

Дверь приоткрылась.

– Николь? – Гейб прищурился от света, хлынувшего из коридора. Выглядел он ужасно. – Ч-что случилось? Ты в порядке?

– Что случилось? Ты сейчас серьёзно? Всё случилось! Я, блядь, ненавижу тебя!

Гейб поморщился и покосился на наполовину заполненную багажную тележку, торчавшую возле лифтового холла.

– Потише, ладно? Тут…

– Даже не смей говорить мне успокоиться! – Она сжала в руке ключи. – Ты трахал двадцатитрёхлетнюю девчонку в нашем собственном доме! Пока я была на другом конце страны и пыталась завести ребёнка! Ты с ней спал, а я переводила ей деньги через Venmo! Так что прости, если мне глубоко насрать, что о тебе, обо мне или о нашем браке подумает этот парень с багажной тележкой!

Гейб снова зажмурился.

– Пожалуйста, просто зайди внутрь. Умоляю, зайди.

Николь протиснулась мимо него, с размаху ударила ладонью по выключателю и швырнула ключи в лакированное изголовье его неубранной кровати. Несколько встроенных светильников залили слишком стильным светом тот бардак, который он здесь устроил. Мятая одежда, пустые бутылки, разбросанные кредитки и…

– Ты что, нюхаешь кокс? – спросила Николь.

– Это…

– Нет! Даже не начинай! Всё, вечеринка закончилась! Я говорила с Валери! Её тошнит! Это правда происходит! Это…

– Правда? Думаешь, всё получилось?

– Ага! Ты станешь отцом! Паршивым, я уверена, но мне теперь от тебя никуда не деться, так что постарайся хотя бы не сдохнуть в ближайшие восемнадцать лет, договорились?

– Не деться? Это ещё что значит?

– Именно то, что ты подумал! Господи, ты под чем вообще!?

Гейб не ответил. Он слишком внимательно разглядывал Николь с головы до ног. Волны в её волосах. Блёстки на веках. Потёкшую тушь на щеках. Красные пятна на плечах. Складки на платье. Напряжённо сжатые кулаки.

– Где твоё кольцо, Николь?

Она расхохоталась ему в лицо.

– В сейфе. Не переживай, я не смыла его в унитаз. А то ещё какой-нибудь судья в Вирджинии решит, что я не гожусь в матери.

– Какой ещё судья? О чём ты вообще? Ты несёшь какую-то чушь.

– Охренеть! Ты даже не знаешь, да? Ты даже адвокату не позвонил. Настолько уверен в себе. Ты думал, я останусь! А как, по-твоему, всё должно было закончиться после того, как ты решил трахать кого угодно, только не меня? У тебя в мире всем это сходит с рук? Я правда первая сумасшедшая жена, которая послала тебя к чёрту? Потому что мне было плевать и на твои деньги, и на твою семью, и на твой долбаный странный городок. Который, между прочим…

– Тебе не нравится Лос-Анджелес?

Николь взвыла и шагнула к нему три раза, пока Гейб отступил на четыре.

– Нет! Ненавижу! Всегда ненавидела! И дело даже не в Лос-Анджелесе! Это какой-то Плезантвиль у моря, где твоя мать заявляется без предупреждения, а я чувствую себя такой маленькой, такой никчёмной, мне здесь до смерти скучно, и всё это я сделала ради тебя! Всё – ради тебя! А ты отплатил мне тем, что трахал всё, что хотел, чёрт знает сколько времени, и я никогда, слышишь, никогда тебя за это не прощу!

Стоя у изножья кровати, Гейб болезненно скривился. За его спиной что-то бормотал телевизор. Беззвучно шевелились губы ведущих. Ползли биржевые котировки.

– Пожалуйста, детка, – сказал он. – Просто дай мне всё объяснить, ладно?

– Ну давай! Объясни мне, как парень, в которого я влюбилась в Нью-Йорке, превратился… вот в это. Давай, объясняй!

– Николь, клянусь, я всё ещё тот самый парень!

– Нет! Ты больше не он! Я тебя вообще не знаю! Мне было двадцать два! Ты ворвался в мою жизнь, пообещал мне «навсегда», и я тебе поверила. Я построила всю свою жизнь вокруг тебя. А теперь у меня ничего нет! Ни карьеры. Я не могу иметь детей. У меня всего одна подруга. Я даже не могу рассказать родителям, что ты сделал, потому что они просто скажут простить тебя. Вот и всё. Вот вся моя жизнь. Отличная работа, Гейб! Ты и правда наложил на меня какое-то заклятие!

Гейб вздрогнул. Теперь он был загнан в угол. Все его метр девяносто, шаг за шагом отступающие к тяжёлым шёлковым шторам от пола до потолка, которые он задёрнул. Николь всё равно сделала ещё один шаг.

– Почему именно я? – тихо спросила она.

– Коли, перестань.

– Почему ты просто не переспал со мной и не исчез? У тебя могла быть любая девушка. У меня были свои планы! Своя жизнь! Почему именно я?

Гейб сглотнул, прижимая ладони к стене, будто искал путь к спасению. Пот пропитал штукатурку. Кровь ревела в венах Николь.

– Ответь на вопрос! Сделай так, чтобы моя дурацкая жизнь хоть что-нибудь значила! Заставь меня снова тебя полюбить! Исправь то, что ты разрушил, ублюдок! Исправь это сейчас!

– Коли, я всё ещё люблю тебя! Я всё ещё…

– Нет! Скажи что-нибудь настоящее! Скажи, почему ты разрушил мою жизнь! Скажи, почему это должна была быть именно я!

Гейб глубоко вдохнул, затем медленно протянул к ней руку.

– Поехали со мной в Колорадо, – сказал он. – Поехали, ладно? Я уезжаю завтра рано утром. Я купил тот дом для нас – для тебя. Мы проведём остаток лета, пытаясь всё исправить. Поедем на машине. Мы…

– Нет! – Она толкнула его ладонями в грудь. – Ты купил тот дом для Кайла! Для своей грёбаной работы! Чтобы играть в гольф в своём идиотском летнем лагере для финансовых братанов! Это никогда не было ради меня! С тех пор как мы сюда переехали, всё, что мы делали, было не ради меня! Так хоть раз перестань врать и скажи правду! Скажи, почему ты это сделал! Скажи, почему разрушил нас! И пусть это будет веская причина!

Гейб с силой ударил кулаком о кулак.

– Ладно! Хочешь правду? Я не думал, что это когда-нибудь закончится! Так тебе лучше? Теперь довольна? Вот тебе твой грёбаный ответ! Тебя никогда не было рядом! Тебе было плевать на меня! Всё, чего ты хотела – ребёнок! Ты была моим лучшим другом! Я потерял тебя! Мне тоже было тяжело!

Николь сделала шаг назад.

Кровь застучала в ушах.

Комната расплылась.

Перед глазами остался лишь узкий тоннель.

И в конце него – только он. Мужчина, от которого ей теперь никогда не избавиться.

– Тебе было тяжело? Правда? Тебе?

– Коли, я не хотел…

– Расскажи, как именно тебе было тяжело, Гейб. Больно было? Когда наши дети умирали внутри меня? Когда они выходили из моего тела? Кровь, ткани, плоть – четыре чёртовых раза? Это было так тяжело? Ты вскакивал из-за рабочего стола и чувствовал, как это происходит? Ты хватался за живот, пока твоё тело выбрасывало наружу твою мечту, словно инфекцию? Словно ошибку? Прямо посреди рабочего дня? Пока ты пытался работать? Я даже дозвониться до тебя не могла! Я звонила тебе сотню раз! Где ты был?

– Николь…

– Тебе было тяжело? Когда я делала всё, что говорили врачи, а ничего не менялось? Когда они продолжали умирать? Когда операции делали только хуже? Когда я каждый день ездила на запад города, чтобы мне вливали в вены какую-то дрянь и отключали иммунную систему – просто на всякий случай? Пока ты был в Гонконге, Вегасе или Осаке с Кайлом, занимаясь чёрт знает чем? Это было так тяжело для тебя? Когда я превратилась в научный эксперимент, а ты пожертвовал ради этого всего половиной рабочего дня?

Гейб стоял с закрытыми глазами.

Он разваливался на части.

– Тебе было тяжело, когда врачи наконец сказали, что я никогда не смогу выносить ребёнка, а я повернулась к тебе за поддержкой, и всё, что ты смог – это орать, что они всё испортили? Что это операции сделали меня такой? Что, твой красивый маленький мозг не смог принять, что внутри я была… неисправна? Что такой я была с того самого дня, как мы познакомились, просто ты тогда этого ещё не знал? Что, ты решил, будто я тебя обманула? Думаешь, я сама знала?

– Нет, детка, я…

– Ты обещал! – Она снова толкнула его в грудь. – Ты говорил, что выбрал бы меня при любых обстоятельствах! Что мы будем пытаться столько, сколько потребуется! А теперь это стало твоим оправданием?

– Всё изменилось, Николь. Я не знаю, что сказать. Я не…

– Что именно изменилось для тебя? Кроме того, что я перестала быть идеальной? Кроме того, что не смогла родить тебе троих детей, чтобы ты мог произвести впечатление на своего босса? Кроме того, что я перестала быть вещью, из которой можно было слепить идеальную жену-трофей или что ты там для меня задумал? Что изменилось? Скажи мне!

Он закрыл ладонями рот.

– Ты, Николь! Изменилась ты!

– Я? – Она оттолкнулась от него и вскинула руки к потолку. Сама не понимая как, она уже оказалась на другом конце комнаты. – Всё, чего я когда-либо хотела – быть для тебя достаточной! Никто никогда не понимал, почему ты вообще выбрал такую, как я. А потом у меня наконец появился шанс дать тебе единственное, ради чего, как мне казалось, я была тебе нужна… и я не смогла! Я отказалась от всего и этого всё равно оказалось недостаточно! Я никогда… никогда не смогла бы стать достаточной!

– Коли, смогла бы! Правда смогла бы!

Она молча смотрела на него. Вглядывалась в его маленькие глаза, покрасневший нос, дрожащие руки. Она открыла рот, чтобы продолжить – выплеснуть ему в лицо всё, что ещё оставалось внутри, – в его идеальное, жалкое лицо.

Но не смогла произнести ни слова.

Внутри было пусто.

Комната опустела.

От их истории ничего не осталось.

Они оба медленно сползли на пол, как дети.

Гейб запрокинул голову. Открыл рот, потом закрыл глаза и передумал. Николь даже не попыталась пошевелиться. Они просто сидели, прислонившись к стене, уткнувшись лицами в ладони, со своими глупыми молодыми сердцами – холодными, старыми и разбитыми.

Прошло несколько минут.

А потом, когда тишина стала невыносимой, Гейб протянул руку и притянул Николь к себе. Она безвольно осела в его объятия, как тряпичная кукла. Её горячее, мокрое от слёз лицо само потянулось к той идеальной впадине между его плечом и грудью. К тому самому месту, которое когда-то казалось ей вечностью. Где в первые годы их брака она засыпала почти каждую ночь. Но прежде чем её голова коснулась складок его футболки, прежде чем она успела услышать, как постепенно успокаивается его бешено колотящееся сердце, прежде чем он снова смог удержать её ускользающее тело своими небрежными руками, она резко отстранилась.

– Николь, – сказал он, полуприкрытыми глазами наблюдая, как она поднимается и начинает уходить. – Пожалуйста… не уходи.

Она нашла свои ключи, пересекла комнату и обернулась к нему.

– Я уже ушла, – сказала она.

И вышла за дверь.

28
Начало августа

Следующие десять дней прошли тихо.

Потребовалось время, но Николь всё же смирилась с реальностью.

У неё появился свой маленький распорядок. По утрам она выгуливала Неро, читала книгу и созванивалась с Валери по видеосвязи. Днём находила себе занятие по дому: расставляла специи по алфавиту, меняла фильтр для воды, складывала вещи Гейба в коробку. По вечерам уходила на пробежку – конечно же, на север и никогда по Гринбелту – пока лазурное небо не бледнело почти до белизны. Потом принимала обжигающе горячий душ, надевала пижаму и бесцельно бродила по дому до самого сна.

Когда Мари не уезжала в командировки, после работы она заезжала к ней на ужин. Пока Николь готовила, Мари отправлялась в винную комнату Гейба, выбирала самую дорогую бутылку белого, какую только могла найти, и разливала вино по бокалам. Они садились за кухонный остров, за столик для завтраков или за обеденный стол – дом был тихим, полутёмным и одиноким – и говорили ни о чём. Время от времени Мари откладывала вилку и спрашивала:

– Что ты теперь будешь делать, Ник?

А Николь перекатывала помидор по тарелке и отвечала:

– Не знаю.

Потому что, если честно, кроме того, что в середине месяца ей предстояло сесть на самолёт до Вирджинии, она действительно не понимала, что делать дальше.

И ещё она не понимала, почему отпустить Логана оказалось так больно.

Почему по ночам, лёжа в постели, она всё ещё ворочалась, ожидая знакомого сигнала телефона? Ожидая, что он напишет ей очередную сумбурную, стремительную череду сообщений о биолюминесценции, декоративных камнях или о том, этичны ли кафе с ёжиками. Что он начнёт колотить в её дверь, бросит ключи на пол и притянет её к себе. Что заберётся к ней в постель, проведёт ладонями по её ногам, а носом – вдоль позвоночника. Что коснётся губами её губ, медленно снимет с них остатки одежды, даст ей ещё один шанс, просто войдёт в неё, пока она не перестанет чувствовать что-либо, кроме него.

Она знала лишь одно: теперь всё это уже не имело никакого значения. Всё это было лишь фантазиями.

Из тех, которым уже никогда не позволишь стать реальностью, когда кто-то по-настоящему узнает тебя.

29
Стук сердца

Смотровой кабинет был погружён в полумрак, который разгоняло лишь мерцание экрана жужжащего аппарата УЗИ. Под едва различимыми ламинированными шкафчиками вдоль дальней стены стояло всё, что обычно бывает в клиниках репродуктивной медицины: медицинские контейнеры с гигиеническими прокладками, коробка за коробкой дешёвых бумажных салфеток и фотографии долгожданных малышей, которых нарядили в костюмы щенка, тыкв и пиратов.

– Сейчас будет небольшое давление, – сказала доктор Ахтар, положив свободную руку на живот Валери и меняя угол датчика под тонким медицинским покрывалом, который укрывал её ноги в гинекологических стременах. Знакомый шорох бумажного халата заставил Николь вздрогнуть. – Всё в порядке? Не больно?

– Да, – кивнула Валери, сжимая руку Николь. В самом дальнем углу кабинета Гейб наблюдал за происходящим, вытянув шею и не произнося ни слова. – Просто холодно.

– Отлично, – сказала доктор Ахтар. – Тогда посмотрим.

У Николь скрутило желудок. За последние недели она будто забыла, насколько отчаянно этого хотела. Она так зациклилась на миллионе вещей, которыми пожертвовала ради этого момента, что перестала думать о том, насколько больно будет, если он снова ускользнет у неё из рук. Но как раз в тот миг, когда она уже собиралась закрыть глаза, доктор Ахтар повернула монитор к ним и улыбнулась.

– Видите это маленькое мерцание? Вот здесь? – сказала она.

Николь судорожно вдохнула, Валери радостно вскрикнула и крепче сжала её запястье.

– Это сердцебиение, девочки. Всё выглядит идеально.

Николь словно покинула собственное тело.

Оно больше ей не принадлежало. Она не могла ни говорить, ни думать, ни видеть.

– Он один? – спросила Валери затуманенным голосом.

– Да, – ответила доктор Ахтар, и её слова будто доносились издалека. – Один. Я знаю, это может немного разочаровать. Близнецы – это так волнительно, особенно после стольких лет попыток. Но так даже лучше. Нам нужен один здоровый малыш и одна здоровая Валери. Нам нужны спокойная беременность и роды в срок.

Валери снова сжала руку Николь. Николь – всё ещё где-то далеко – кивнула.

Один ребёнок.

Один ребёнок – это хорошо.

Она ведь справится с одним ребёнком без Гейба?

Николь повернулась к нему как раз в тот момент, когда он нерешительно протянул к ней руку. Он беззвучно произнес несколько слов, пытаясь что-то сказать ей одним лишь взглядом. Но до Николь ничего не доходило.

Она едва могла вспомнить, как когда-то мечтала разделить этот момент именно с ним. Мечтала обо всём: о грязных подгузниках, бессонных ночах, ранних подъёмах из-за голубоглазых малышей, требующих объятий, поцелуев и блинчиков с шоколадной крошкой. Хотела этого так сильно, что была готова попробовать что угодно, отказаться от всего, превратиться в человека, которого сама едва узнавала. Хотела этого настолько отчаянно, что всего шесть недель назад умоляла Гейба прилететь через всю страну и смотреть, как женщина, которая в любой нормальной версии мира Николь должна была навсегда остаться незнакомкой, отдаёт ей своё тело и помогает появиться на свет этому крошечному, размером с ягоду черники, мерцающему комочку клеток. Наверное, действительно хотела. Потому что теперь они стояли здесь: почти не разговаривая друг с другом, живя под разными крышами и глядя на доказательство того, ради чего когда-то были готовы на всё.

Доктор Ахтар проследила за взглядом Николь туда, где молча стоял Гейб.

– Ну же, папа, – сказала она, кивнув ему, пока распечатывала снимки. – Готов услышать сердцебиение? Подходите. Мы не кусаемся.

Гейб замешкался, затем сделал несколько шагов вперёд. До Валери оставалось около полутора метров, когда она повернула голову и нахмурилась, глядя на него. Он вздрогнул и тут же сделал шаг назад.

И именно тогда кабинет наполнил этот звук.

Тук.

Тук.

Тук.

Безошибочный ритм сердца.

Сердца её собственного ребёнка.

Три года ужаса пронеслись по венам Николь, словно лесной пожар – быстро, горячо… а затем исчезли. Они вырвались из неё одним отчаянным рыданием – тысяча дней безнадежности, которые сжались в один последний крик. Валери крепче сжимала её руку. Гейб опустил голову. А Николь рассыпалась на части. И всё это время сердцебиение продолжало звучать. Всего шестьдесят секунд, но они казались вечностью.

– Сто семьдесят два удара в минуту, – с улыбкой сказала доктор Ахтар, выключая звук. – Лучших показателей и желать нельзя.

Николь снова сжала руку Валери. Валери вытерла лицо свободным плечом слишком широкого халата и ответила тем же. Гейб – с влажными глазами и крепко сжатыми губами – сцепил руки за шеей и уставился в пол.

– Знаю, путь был долгим, мамочка, – сказала доктор Ахтар, протягивая Николь конверт со снимками. – Поздравляю.

Николь кивнула и достала один из снимков.

Вот он.

Глянцевый кусочек плотной бумаги, который должен был сделать её мир снова целым.

Но теперь, когда он дрожал у неё между пальцами, боль никуда не исчезла. Её история не повернулась вспять. Жизнь не разложила всё по своим местам, не вернула всё туда, где когда-то казалось таким правильным.

Вместо этого перед ней мелькнул крошечный фрагмент будущего. Картины сменяли друг друга, словно слайды проектора: слегка размытые, слишком яркие, перенасыщенные цветом – но настоящие. Детские книжки с картонными страницами. Поездки в океанариум. Безликий визжащий малыш, гоняющийся за Неро по гостиной дома, которого Николь пока не знала. Смех. Сырое тесто для печенья. Песок – буквально повсюду. Бэнто-боксы, разбитые коленки, дни рождения в незнакомых зелёных парках… А потом всё исчезло.

Этого было немного.

Но этого оказалось достаточно.

Николь убрала снимок обратно в конверт, положила его в сумку и едва заметно улыбнулась.

Проблема была только одна.

Её муж вышел вслед за ней в коридор.

30
В один миг

– Коли, подожди! – крикнул Гейб, выбегая через стеклянные двери медицинского центра под проливной дождь. За последний час над Норфолком разразилась тяжёлая летняя гроза, и из клубящихся угольно-чёрных туч на раскалённый асфальт обрушивались горячие, бешеные потоки воды. Дождь был повсюду: бурлил в ливнёвках, стремительно бежал по тротуарам и с каждым порывом ветра снова взлетал в воздух.

Николь, уже промокшая до нитки, прикрыла голову сумкой и бросилась к машине Валери, даже не оглянувшись. Яростно нажимая кнопку на брелоке, пока Гейб снова звал её по имени, она запрыгнула на водительское сиденье, откинула назад мокрые волосы и завела двигатель. Подняв взгляд, она увидела его прямо перед собой: руки на голове, насквозь промокшая рубашка-поло и лицо, умоляющее дать ему шанс оправдаться. Свет фар Валери освещал его, словно прожектор.

– Николь! – Он подскочил к окну и прижал ладони к стеклу. – Я должен всё исправить! Ты должна позволить мне всё исправить!

– Гейб, перестань, – сказала она, чуть приоткрывая окно. Косые струи дождя тут же ворвались в щель. – Только не сегодня. Это слишком. Валери сейчас выйдет. Я должна подъехать за ней. Не устраивай сцен.

– Поехали домой! – выпалил он. – Давай просто вернёмся в Калифорнию! Забудем про Аспен. Поедем вдоль побережья, снимем где-нибудь дом. В Биг-Суре. Или в Мендосино. Это будет настоящий отпуск – без Кайла, без всех этих жён. Всё будет так, как и должно было быть с самого начала. Только ты и я. Наше лето. Будем ходить в походы, купаться, есть мороженое. Возьмём с собой Неро…

– Нет, – как можно спокойнее ответила Николь. – Я не хочу никуда ехать с тобой.

– Но мы можем всё исправить! Я знаю, что можем! Будем всю ночь разговаривать, как раньше. Составим план. Я сделаю всё, что ты скажешь. Брошу пить. Больше никогда не увижусь ни с Томми, ни с Уайаттом, ни с Брэндоном, вообще ни с кем из них. Каждую минуту своей жизни я буду исправлять то, что разрушил. Только не сдавайся. Всё изменится, клянусь! Я просто…

– Нет.

– Тогда я уволюсь! – Он снова ударил ладонями по стеклу, пока над ними грохотал гром. – Серьёзно! Прямо сейчас уволюсь!

– Гейб, прекрати. – Вспышка молнии разрезала небо. – Поведи себя как взрослый человек. Уже слишком поздно.

– Тогда вернёмся в Нью-Йорк! Прямо сейчас сядем в самолёт! Мы вообще можем больше не возвращаться в Калифорнию. Я буду жить где угодно, где ты захочешь! В Бруклине? Ты же обожаешь Бруклин! Парк-Слоуп? Верхний Вест-Сайд? Где есть парки, кофейни и места, где ночью можно поесть панкейки. Давай начнём всё сначала. Воспитаем нашего ребёнка в городе, где всё было идеально, пока жизнь не стала такой сложной. Никакой большой работы, никаких идиотских родителей, никаких глупых ошибок. Снова будем только мы. Ты, я и наш малыш!

– Пожалуйста, не надо, – тихо сказала она. – Не порть мне этот день.

– Наш малыш, Николь! – Он прижался лицом к стеклу. Глаза – огромные, мокрые. Ладонь медленно скользила по запотевшему окну. Обручальное кольцо всё ещё было на пальце. – У нас наконец-то будет ребёнок! Самое тяжёлое уже позади! Мы справимся! Я знаю, что ещё не поздно. Мы…

– Позади!? – перебила Николь. – Всё только начинается, Гейб! Нам теперь всю оставшуюся жизнь растить человека! Ты вообще это осознаёшь? Ты совсем с ума сошёл?

– Я не это имел в виду… Я просто… – Гейб сильнее упёрся лбом в стекло и тяжело выдохнул. Его пальцы бессильно цеплялись за край приоткрытого окна. Николь сдерживала слёзы, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. – Я хотел сказать только то, что теперь мы семья. Что нам нужно начать всё заново. Что у нас ещё может все быть.

Николь глубоко вдохнула. Каждое слово давалось ей усилием.

– Пожалуйста, не прикрывайся семьёй. Это нечестно.

– Просто дай мне выходные! Всего два дня, чтобы показать тебе, что я способен всё изменить. Только это я и прошу. Дай шанс доказать, что теперь всё будет иначе. Город почти пустой. Мы можем пойти куда угодно. В библиотеку. В МоМА. К той ужасной палатке с хот-догами, которой ты была одержима тем первым летом. Просто дай мне ещё один шанс. Я не могу тебя потерять. Я люблю тебя. Просто дай…

– Я сказала нет. Перестань обещать то, чего всё равно не сможешь выполнить.

Гейба передёрнуло. Он вцепился обеими руками в волосы. Николь зажмурилась. Всё это было слишком: сегодняшний день, последние несколько недель. И Гейб, который снова устраивал перед ней представление.

– Я серьёзно, Николь! Прямо сейчас позвоню Кайлу! К чёрту работу! К чёрту всю эту жизнь! Буду работать хоть в винном магазине! Мне уже всё равно! С этого дня на первом месте будешь ты. Ты и ребёнок. Всё остальное больше не имеет значения!

Николь открыла глаза. Гейб уже стоял перед машиной, расхаживая под дождём. Телефон был прижат к уху, а левая рука то сжималась в кулак, то снова разжималась.

Он не блефовал.

Николь выскочила из машины прямо под ливень. Она выхватила телефон у Гейба в тот самый момент, когда голос Кайла уже заставил её почувствовать холодок по спине.

– Даже не вздумай увольняться!

Гейб схватился за голову.

– Почему?!

– Потому что уже слишком поздно! Потому что ты любишь свою работу! Потому что это, чёрт возьми, ничего не изменит!

– Ты этого не знаешь! – Мокрая рубашка облепила его грудь. Дождевые струи стекали по искажённому лицу и напряжённой шее. – Скажи мне, почему ты не позволяешь мне бороться за нашу семью! Почему не даёшь мне хотя бы попытаться!

Николь широко развела руками.

– Потому что ты чёртов лжец, Гейб! Потому что ты чёртов изменщик! Вот почему!

Гейб сжал кулаки и с отчаянным криком ударил ногой по мокрому бетонному ограничителю парковки. Всё его тело дёрнулось назад. Несколько секунд он просто стоял, содрогаясь от боли, принимая на себя этот удар. А потом окончательно сломался. Голова бессильно опустилась, плечи поникли, и он медленно осел на бордюр, подтянув колени к груди.

– Там, внутри… я хотел умереть, – сказал он дрогнувшим голосом и повернулся к ней. Глаза покраснели, лицо осунулось. – Я не знал, что сказать. Не знал, что делать. Смотреть, как ты слушаешь сердцебиение с другого конца кабинета… Это был худший момент в моей жизни. Я больше всего на свете хотел обнять тебя. Просто быть рядом. Чёрт, Николь… Я не знаю, как всё исправить. Не знаю, как это починить. Ты не отвечаешь на мои звонки. Не хочешь меня видеть. Я уже не знаю, что ещё сделать, чтобы ты поняла, как мне жаль. Каким идиотом я был. Всё, чего я хочу, – стать тем отцом, которого у меня никогда не было. Тем мужем, которого ты заслуживаешь. Мне нужен всего один шанс.

Николь стояла в нескольких шагах позади него, согнувшись под тяжестью собственного сердца, и долго молчала. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула.

А вдруг у этой истории действительно были две стороны? Может, он сказал правду тогда, в гостиничном номере? Что изменилась именно она? Что превратилась в призрак – настолько одержимая мечтой об идеальном ребёнке, что совсем перестала любить его? Что почти три года была холодной, далёкой, словно чужой? Что каждый раз, когда он пытался к ней прикоснуться, она отстранялась? Что, когда он приглашал её на ужин, она смотрела куда-то сквозь него, мысленно отсчитывая дни до даты родов, которая уже никогда не наступит?

Разве не он во время их первого ЭКО каждый вечер, если успевал проскочить пробки, разводил ей лекарства и делал уколы? Разве не он по её просьбе садился в её кабинете и безропотно читал вслух очередной нелепый сценарий для подкаста? Разве не он после её первого выкидыша в воскресенье поехал в Реддинг и сумел обаять всех настолько, что их подняли на самый верх списка ожидания ради щенка голдендудля каштанового окраса? Разве не он однажды около полуночи открыл дверь их спальни, увидел её плачущей, а потом забрался к ней под одеяло с растерянным крошечным щенком и банкой мороженого в руках?

Неужели она действительно хочет этого? Растить их ребёнка одна? Просить этого крошечного комочка клеток, который вопреки всему продолжал делиться лишь потому, что Николь так отчаянно боролась за его жизнь, вырасти без отца рядом только потому, что они пережили тяжёлый период? Только потому, что оба не справились? Она могла быть теплее. Могла быть добрее. Могла любить его сильнее. Хотя бы попытаться.

Может быть, этот последний месяц действительно пошёл им на пользу. Может быть, после всего, что случилось этим летом, Гейб станет тем отцом, который будет пораньше уходить с работы, водить малыша завтракать, пока его жена высыпается, держать плюшевого утконоса в бардачке машины, а фотографию семьи – на рабочем столе. Может быть, теперь к ней вернётся прежний Гейб. Тот самый, за которого она выходила замуж. Тот, что когда-то всё ей обещал.

Николь опустилась на бордюр через одно парковочное место от него и вытерла дождевую воду со лба. Гроза почти закончилась, превратившись в тихую морось.

– Сколько их было? – спросила она.

Плечи Гейба едва заметно дёрнулись. Он медленно, осторожно вдохнул.

– Для меня это никогда ничего не значило. Я совершил ошибку. Я…

– Назови число.

Несколько секунд Гейб молчал. Он смотрел на тёмный мокрый асфальт, покрытый лужами. Когда снова поднял глаза на Николь, её глаза были полны слёз, а руки крепко обнимали локти.

– Это больше никогда не повторится, – сказал он. – В этом я могу тебе поклясться. Клянусь своей жизнью.

Николь закрыла глаза.

– Когда это началось?

– Николь…

– До первого выкидыша или после?

– Теперь всё будет иначе, – сказал он. – Теперь мы семья. И единственное, что имеет значение…

– Нет. – Она покачала головой. – Скажи, когда это началось. Скажи, что до первого потерянного ребёнка ты не спал ни с кем другим. Скажи, что, когда мы решили завести ребёнка, никого больше не было. Скажи, что я не разрушила свою жизнь ради такого куска дерьма, как ты, Гейб. Поклянись нашим ребёнком, что, когда ты вёл меня к алтарю, никого другого не существовало.

– Коли, – сказал он, сцепив руки за шеей. – Я люблю тебя. Всегда любил. Ты – единственная женщина, которую я когда-либо любил. И всегда, всегда будешь единственной.

Николь кивнула.

Кивнула быстро, яростно.

И её сердце – её глупое, наивное сердечко, которое с самого детства видело, как красивые мужчины лгут женщинам, которых любят, – даже не попыталось снова разбиться.

Вместо этого она поднялась на ноги.

– Ты… – сказала она, – Именно тот, кем я тебя всегда считала.

Гейб тоже мгновенно вскочил.

– Нет! Это не так! И я не собираюсь от нас отказываться! Не собираюсь отказываться от нашей семьи без борьбы! Я не…

Но это уже ничего не меняло. Ни то, что он говорил дальше. Ни то, что ещё обещал.

Потому что Николь уже уходила.

У самой машины она обернулась. Слёзы текли по её лицу. Челюсть болезненно сводило.

– Я везу Валери на обед, – сказала она. – А потом поеду домой. Пожалуйста, не звони мне. Не пиши. И не приходи домой. Я серьёзно. Всё кончено.

– Ник…

– Поезжай в Колорадо, – сказала она. – Разберись со своей жизнью. Увидимся на десятинедельном УЗИ.

Гейб медленно опустился обратно на бордюр, а Николь села в машину Валери и закрыла лицо руками. Он поднял с земли какой-то неровный камень, лежавший у его ног, зажмурился, а затем бездумно, одним точным броском, швырнул его через затопленную парковку. Потом открыл глаза и проследил за его полётом. Камень упал через несколько пустых рядов машин в тёмную лужу, разлившуюся после очередного безжалостного летнего ливня. И пока Николь уезжала, он смотрел, как круги на воде расходятся всё дальше… и дальше… и дальше.