Текст книги "Лучшая из худших вещей (ЛП)"

Автор книги: Лорен Оки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

42
Норфолк, Вирджиния

Николь и Валери не стали терять времени.

Каждую свободную минуту, пока мальчики были в школе, спали или лежали на полу в гостиной, разговаривая с отцом по видеосвязи, две женщины работали не покладая рук. Они договорились с гостями, распланировали следующие десять выпусков, внимательно разобрали записи друг друга, сделанные за прошедшую неделю. Они часами изучали комментарии в сообществах для мам, на форумах и в журналах со схожей тематикой, пытаясь понять, что у подобных проектов получается хорошо, а что – нет. Они определили похожие аудитории, на которые можно было бы нацелить рекламу на всех возможных платформах. Провели часовой звонок с Мари, которая – сидя в бизнес-зале аэропорта Майами после успешной сделки со стартапом, которые доставляли невероятно стильно упакованные капсулы эспрессо прямо к двери меньше чем за доллар в день, – устроила им экспресс-курс по сотрудничеству с третьесортными знаменитостями, мамами-инфлюенсерами и брендами, основанными женщинами, у которых были деньги на продвижение и желание повысить узнаваемость. Они писали вступления и концовки выпусков. Разрабатывали новый логотип. И трижды умоляли Пейдж разобраться с ужасно глючной формой обратной связи на их сайте.

А в пятницу утром они наконец записали первый выпуск. Они сидели на застеленном ковром полу идеально звукоизолированной гардеробной Валери, где длинные платья и комбинезоны для беременных, тесно прижатые друг к другу, свисали с разномастных вешалок, словно занавески, а Николь медленно и осторожно нажала на трекпад.

– Какое у тебя самое первое воспоминание о маме? – спросила Николь.

– Мне было четыре, – тихо, со слабой улыбкой ответила Валери. – Она слегка склонила голову набок. Взгляд её рассеялся, а улыбка стала едва заметной. – Я сломала запястье в школе – у нас был День велосипедов. Ей пришлось приехать за мной раньше времени. Сначала я вернулась в класс вместе со всеми, но никак не могла перестать плакать. Тогда меня отвели в кабинет администрации, дали ещё одно фруктовое мороженое и пакет со льдом, а потом наконец позвонили маме.

Николь приподняла бровь и подняла вверх указательный палец. Они заранее это репетировали – незаметно подавать друг другу сигнал, когда стоит сделать небольшую паузу, чтобы разговор звучал естественнее. Николь уверяла Валери, что со временем они настолько почувствуют друг друга, что начнут угадывать эти моменты без всяких подсказок. После недели бесконечных тренировок они были уже почти на этом уровне. Но пока маленькие жесты всё ещё помогали.

– Подожди, прости, но это самая настоящая история из девяностых, которую я когда-либо слышала. Ваш детский сад просто позволил тебе ходить целый день с болтающейся рукой.

Валери рассмеялась прямо в микрофон.

Настоящий смех.

Глубокий, тёплый, идеальный.

– Знаю, да? И, конечно, как только мама приехала, сразу поняла, что рука сломана. Она отвезла меня к педиатру, мне наложили розовый гипс, повесили руку на косынку, а потом мы приготовили Rice Krispies Treats. Она разрешила мне размешивать массу здоровой рукой, пока папа ещё был на работе. Кажется, мы съели половину прямо из кастрюли, стоя на кухне. Знаешь, я теперь даже не помню, чтобы рука тогда болела. По крайней мере после того, как мама приехала за мной. Помню только, как мы растапливали маргарин. Как потом уже не смогли ужинать, потому что объелись. И как я была… по-настоящему счастлива.

Николь улыбнулась.

Этой истории она никогда раньше не слышала.

Они её не репетировали.

– Что ты сейчас чувствуешь, когда вспоминаешь тот день? Теперь, когда сама стала мамой? Теперь, когда… когда её больше нет?

Валери на мгновение закрыла глаза.

– Странное чувство, – сказала она. – Потому что сейчас мне кажется, что тогда она уже умирала. Когда у неё обнаружили рак, она была уже очень, очень больна. Метастазы были повсюду. А ведь это случилось всего через несколько лет после того дня. Поэтому я просто… верю в это. Что тогда было уже слишком поздно.

Валери вытерла глаза краем своей майки. Её живот вдруг стал заметно округлым. Ещё вчера этого не было.

– Но я не думаю, что даже если бы она знала, это что-нибудь изменило. Она отдавала всю себя до самой минуты, пока уже не смогла. Именно такой я её и помню.

Что-то острое кольнуло Николь под рёбрами, а затем болью поднялось к самому голосу.

– Ты понимаешь, насколько это невероятно? Когда в твоей жизни есть человек, который действительно полностью рядом с тобой?

– Понимаю, – ответила Валери. – И иногда это меня почти злит. Потому что я не такая терпеливая, добрая и внимательная, какой была она. И потому что порой мне кажется: раз моя работа – сидеть дома с детьми, значит, у меня нет права на плохие дни. Потому что у неё их будто никогда не было, понимаешь? Она всегда была счастливой. Муж говорит, что я просто всё идеализирую, потому что невозможно всё время быть такой. Что это эффект розовых очков или что-то вроде того. Но, клянусь, он ошибается. Клянусь, она была идеальной. Думаю, именно такой Бог и задумал её.

Несколько секунд Николь молчала.

– Что ты имеешь в виду?

– Знаю, это звучит глупо. Но иногда мне кажется… может быть, она знала. Может быть, именно поэтому я была единственным ребёнком. Может быть, так и должно было быть – только мы вдвоём. Может быть, именно поэтому она любила меня так сильно. Потому что знала: у нас не будет вечности. Что мы будем друг у друга совсем недолго.

Было уже почти полночь понедельника, когда Николь – выжатая до последней капли, но всё ещё окрылённая тем, что они выпустили свой первый эпизод в мир, – забралась под одеяло на гостевой кровати Валери, зажала между коленями декоративную подушку с цветочным узором и взяла с прикроватной тумбочки книгу.

За окном Вирджиния утопала в тишине и темноте. Стрекотали сверчки. На оконных стёклах собиралась роса. Где-то мерцали садовые фонари, выхватывая из темноты клочки густой, бархатистой голубой мятликовой травы. Николь успела прочитать уже двадцать страниц своего любимого, перечитываемого в сотый раз романа «Эмма», когда телефон издал короткий сигнал. Она потянулась за ним, гадая, с какого нелепого факта или непристойной шутки Логан сегодня начнёт их переписку.

Это была… фотография хот-дога?

Закатив глаза, она тут же отправила ответ.

Мари предупреждала меня, что парни иногда любят присылать такое. Сказала, чтобы я была готова

Рядом с именем Логана заплясало облачко набора текст.

То есть ты хочешь сказать, что я у тебя первый?

Горячо

Николь рассмеялась, перевернулась на живот и лениво заболтала ногами в воздухе.

Ей оставалось провести здесь всего одну ночь. Завтра утром было УЗИ, а вечером, в восемь, она вылетала из Норфолка домой.

Да ладно тебе. Ты мне даже свою спальню не показываешь. Начинаю думать, что именно там ты прячешь трупы. И что ты просто пытаешься изменить уровень pH в моей крови черствым печеньем Орео или чем-то в этом роде, прежде чем засунуть мою голову в банку

Через секунду телефон зазвонил.

– Да?

– Трупы в смоляных ямах. Я ведь сразу тебе об этом сказал.

Николь перевернулась на спину.

– Ты такой странный.

– Ты тоже, – ответил он. – Ты ведь это знаешь?

– В последнее время мне уже не раз на это намекали, – сказала она, представляя его довольную ухмылку.

На заднем плане гудел город. Логан уже рассказывал ей, что сегодня вечером ведёт свою команду выпить – в качестве компенсации за то, что им пришлось семь дней подряд без передышки собирать презентацию, которую он изначально даже не собирался использовать. Скорее всего, они были где-то в центре города.

– Ну а у тебя как прошёл день? Как Нью-Йорк?

– Да как обычно, – сказал он. Где-то рядом засигналил автомобиль, послышался визг шин. – Жарко. Грязно. Повсюду мусор. Но всё равно волшебно. Лучший город на свете. В воде здесь что-то есть. В воздухе что-то есть. Если смог добиться успеха здесь, сможешь добиться его где угод…

– Замолчи. Ты же знаешь, что это мой любимый город.

– Знаю, – сказал он.

И вдруг в его голосе исчезла вся игривость.

Он стал тише.

Гуще.

– Я сейчас на Джейн-стрит, Николь. Я помню.

43
Нью-Йорк

Два года назад

– После вас, – сказал Логан, пропуская Николь через вращающиеся двери офисного здания.

Она поблагодарила его и вышла на улицу, где Нью-Йорк тут же обжёг холодом её нос, губы и глаза.

После шести часов вечера, небо было угольно-серым – тяжёлые тёмные тучи низко нависли над небоскрёбами и фонарями Мидтауна, окутывая их густой влажной дымкой. За последние несколько часов над Манхэттеном разыгралась зимняя буря, погрузив город в привычный хаос: бесконечные автомобильные гудки на переполненных проспектах, люди в пальто, спешащие по холодному растрескавшемуся тротуару. Неоновые вывески тускнели, гастрономы закрывались, а из ржавых решёток в дрожащих мостовых поднимался пар, пока внизу с визгом проносились переполненные поезда метро.

– Ну что, – сказал он, возясь с перчатками. Они шли на восток по Сороковой улице, застёгивая пальто и завязывая шарфы. – Есть планы на вечер?

– Я очень устала. Наверное, просто вернусь в отель и закончу приводить в порядок новый список поставщиков.

Логан приподнял бровь.

– В свой тридцатый день рождения?

– Откуда ты знаешь, что сегодня мой день рождения?

– Да так… Мари упомянула об этом раз пятнадцать во время нашего четырёхчасового созвона.

Николь тихо рассмеялась. Изо рта вырвалось облачко пара, пока они остановились у переполненного перекрёстка на Пятой авеню. Незнакомцы толкались вокруг них, торопясь поскорее добраться домой.

– У тебя здесь не осталось друзей с университета или ещё кого-нибудь? – спросил он.

– Не особо. Мы как-то постепенно перестали общаться.

Логан потёр шею.

Загорелся белый сигнал пешеходного перехода.

– Слушай, – сказал он, когда они начали переходить улицу. Он плотнее затянул вокруг шеи свой шарф в клетку Black Watch – тёмно-синий, зелёный и чёрный. Щёки у него раскраснелись от мороза, а серое бушлатное пальто было застёгнуто до самого подбородка. – Давай куда-нибудь сходим. Поужинаем, выпьем – все, что захочешь. У меня кредитка Квентина. Если позовём клиента, можем спокойно оставить долларов восемьсот за сырую рыбу, нарезанную в десяти метрах от опозорившегося звёздного шеф-повара. Любимое развлечение Мари, когда мы приезжаем сюда.

Николь рассмеялась и засунула руки в карманы.

Последние несколько месяцев она почти не веселилась. После выкидыша всё стало каким-то серым, плоским и неправильным. Но эта командировка – неожиданная для неё, потому что её начальнику срочно пришлось разбираться с проблемами в Лос-Анджелесе, – словно вдохнула в неё новую жизнь. Дала занятие помимо бесконечных мыслей о ребёнке, которого не стало ещё осенью.

Почему бы и правда не сходить на ужин?

В конце концов, именно так люди и поступают в командировках. Работают, а потом идут поесть. Было бы даже странно отказаться. К тому же они с Логаном были друзьями. Да, после сентября – после той комнаты с копировальным аппаратом, после ноября – после того коридора многое изменилось. Но они всё ещё были коллегами. Всё ещё друзьями. А друзья с работы ходят вместе ужинать в рабочих поездках.

– Вообще-то… да, – сказала Николь. – Звучит неплохо.

Логан тут же стянул одну перчатку и начал листать что-то в телефоне.

– Это согласие на ресторан с дегустацией акулы? Потому что свободных столиков полно. Видимо, все богачи испугались нескольких футов снега.

Николь улыбнулась.

– А может… просто прогуляемся?

– На улице, – он широким жестом обвёл всё вокруг, – Не самая подходящая погода для романтичных прогулок, Спайер.

– Знаю. Но я обожаю Нью-Йорк именно таким. Перед самым первым большим снегопадом. Он становится таким тихим. Таким спокойным. – она посмотрела на него. – Я сейчас совсем сумасшедшей кажусь?

– Скорее ярой пропагандисткой метелей. Но так уж и быть, я это переживу.

Николь закатила глаза.

Они так и пошли дальше – без всякого плана, разговаривая, сворачивая то вправо, то влево и медленно спускаясь на юг Манхэттена, пока город кружился вокруг них. Купили ужасный горячий шоколад в неоправданно дорогом магазинчике рядом с Эмпайр-стейт-билдингом, а потом сами не заметили, как Тридцать вторая улица сменилась Флэтайроном, затем Юнион-сквер, а потом и Виллиджем – тем самым Нью-Йорком, который Николь всегда любила. Они обсуждали, насколько лучше стали закуски в новом офисе, спорили о достоинствах и недостатках печенья со вкусом спекулоса и удивлялись тому, как странно жить в месте, где снег не выпадает вообще никогда.

А потом, на Тринадцатой улице, ноги Николь сами свернули направо.

Это произошло само собой.

Чистый инстинкт.

– Раньше я жила здесь неподалёку, – сказала она, пока они проходили мимо пустых винных баров, бистро и книжных магазинов, выстроившихся вдоль знакомых улиц её прежнего маршрута домой. К этому часу Даунтаун уже почти затих. Лишь изредка проезжало такси, несколько людей лет тридцати выгуливали крошечных собак в смешных маленьких курточках, а немногочисленные швейцары стояли в тёпло освещённых жёлтым светом вестибюлях, скрестив руки на груди и наблюдая сквозь двойные стеклянные двери, как город постепенно замедляется.

– Во время учёбы? – спросил он. – Для общежития район довольно шикарный.

– Нет. Я прожила здесь год, ещё до переезда.

Она сделала ещё несколько шагов. Ноги сами вели её вниз по Восьмой авеню.

– Здесь на углу всегда работает маленький ларёк с хот-догами. Он стоит на пересечении…

– Джейн-стрит.

Николь машинально почесала шею.

– Ты знаешь это место? Ты тоже здесь жил? Почему мы никогда об этом не говорили?

– Нет, – ответил он. – Я жил в Стьюйтауне. Как и положено всем тридцатилетним мужикам, которым лень самостоятельно искать квартиру в Нью-Йорке. Я пробыл здесь всего месяцев восемь – примерно с апреля или мая до самого Рождества. Это было уже шесть лет назад. Квентин переманил меня к себе ещё до того, как я успел разобраться в системе метро. Но офис у меня был совсем рядом, в Челси.

– Надо же… – тихо сказала Николь. – Я уехала отсюда в июне. Получается, мы буквально разминулись.

– Похоже на то.

Они ещё с минуту шли молча. Оба знали дорогу.

Когда они нашли тот самый ларёк – он стоял на прежнем месте, будто ничего и не изменилось, – они заказали по хот-догу и устроились на чужом крыльце, пока снег начинал падать густыми мягкими хлопьями. Николь сидела на ступеньку ниже Логана и в паре футов слева от него, под навесом, который защищал их согнувшиеся фигуры от снега. За их спинами тёплым светом сиял вестибюль старого дома.

– Ну что, – сказал он, открывая пакет чипсов, – ты из тех девушек, которые делают любовь к Нью-Йорку всей своей личностью?

– Во-первых, грубо. Во-вторых… да.

Логан тихо усмехнулся и протянул ей чипсину. Николь забрала у него весь пакет и принялась разворачивать фольгу вокруг своего ужина. Того самого хот-дога, который она, наверное, сотню раз ела вместе с Гейбом – тогда, когда он мог провести целую субботу, бродя по ботаническому саду. Тогда, когда просил её последней просмотреть его университетские проекты. Тогда, когда с удовольствием солил воду для пасты на нелепых ужинах, которые устраивали её друзья в своих убогих квартирках. Тогда, когда он был всего лишь ещё одной амбициозной рыбкой в огромном океане под названием Нью-Йорк.

– И что тебе в нём так нравилось? – спросил Логан.

– Не знаю. Просто нравился всегда. Я всю жизнь мечтала сюда переехать. А когда наконец переехала, всё оказалось даже лучше, чем я представляла. Здесь было тесно, шумно, грязно, безумно дорого – и всё равно мне было мало. Если мне хотелось почувствовать прилив сил, я просто выходила на улицу. Если хотелось побыть одной – закрывала дверь. Но в любом случае я всегда могла подойти к окну, приложить ладонь к стеклу и просто смотреть на город. Для меня он всегда был чем-то живым. Дышащим.

Она взглянула на него и смущённо поморщилась.

– Прости. Это вообще имеет смысл? Я опять звучу как сумасшедшая?

Он кивнул с лёгкой улыбкой. Николь покачала головой, чувствуя, как теплеют щёки.

– Тогда почему уехала? – спросил он. – Не похоже, что тебе здесь надоело.

– Гейб родом из Манхэттен-Бич.

– Точно, – сказал он. – Вы ведь познакомились здесь?

Гейб рассказывал Логану об этом на рождественской вечеринке агентства, но с тех пор прошло уже больше года. Видимо, он просто забыл.

– Да. А после окончания Колумбийского университета его уже ждала отличная работа в Лос-Анджелесе. Из тех, от которых не отказываются. А я так и не получила здесь работу своей мечты, поэтому устроилась в рекламу. У него впереди была большая карьера… и на этом всё решилось. С тех пор я живу в Калифорнии.

– Тебе там нравится?

– Лос-Анджелес? – Николь рассмеялась, потянувшись за салфеткой. – Ни капельки.

Логан вопросительно приподнял бровь. Николь снова поморщилась.

– Господи… Когда произносишь это вслух, звучит довольно жалко, да?

– Да брось. Переезд туда, куда совсем не хочется, – почти обязательный этап жизни. Мы все творим глупости ради любви. Уж поверь. Я чуть не переехал в Милуоки из-за одной девушки.

– В Милуоки? Серьёзно? Это же просто более холодный и маленький Сент-Луис, только все помешаны на сыре.

– Вот именно, – сказал он. – Но когда понимаешь, что это тот самый человек, всё остальное уже неважно. Нет ничего глупого в том, чтобы бороться за то, чего действительно хочешь.

Николь сморщила нос.

Потом вернула ему недоеденный пакет чипсов и решила не задавать никаких вопросов о загадочной женщине из Висконсина, которая, судя по его голосу, почти наверняка разбила ему сердце.

– Так вот, – продолжил он. – А какую работу ты тогда хотела?

– В издательстве. Я мечтала редактировать книги.

– У тебя бы отлично получилось.

Она выдернула торчащую нитку из рукава пальто.

– Да… Может быть, в какой-нибудь другой жизни.

– Ага, – сказал Логан, сминая в кулаке испачканную кетчупом фольгу и бросая её в переполненную урну в нескольких ярдах от них. Он попал точно. – Может, в какой-нибудь другой жизни.

Несколько минут они сидели молча.

Логан открыл банку газировки.

Николь листала телефон.

Снег уже полностью укрыл пустую улицу.

– Слушай… – Он задумчиво крутил язычок на банке. – Я уже давно хотел спросить… Ты вообще в порядке? Ну… после всего. После того, что случилось?

Николь нашла ещё одну торчащую нитку и начала дёргать её.

Что она могла ему сказать?

Правду?

Что психотерапевт с короткой стрижкой пикси, в чёрных балетках и со сломанной кофемашиной Keurig в приёмной уверяла её, что через шесть недель она снова станет собой, но прошло уже десять, и каждый новый день оказывался хуже предыдущего?

Что Гейб, только что получивший повышение, теперь работал ещё больше? Что ездил в командировки вдвое чаще? Что три или четыре вечера в неделю ужинал с Кайлом где-нибудь на Вестсайде? Или играл в гольф. Или был в Вегасе. Или ещё где-нибудь, куда его отправлял отвратительный начальник?

Что всякий раз, когда Гейбу всё же удавалось вернуться домой до того, как Николь засыпала, она бесцельно бродила по дому как в тумане, а он лишь отрывался от ноутбука, газеты или телефона, щурился, сжимал зубы и говорил:

– Всё получится, детка.

Или просто цокал языком и снова отводил взгляд?

Что она могла сказать?

Что конфетно-букетный период давно закончился?

Что самый милый, самый нелепый пушистый комочек, которого только можно было купить за деньги, так и не смог заполнить огромную дыру в её сердце?

Что даже секс с самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела, больше не приносил ей никакой радости?

Что она просто лежала, смотрела в потолок и изо всех сил старалась не расплакаться, пока её невероятно красивый, но бесконечно далёкий муж кончал в неё так, словно выполнял очередной пункт в списке дел?

Что между ними больше не осталось ничего общего?

Что они пытались завести ребёнка уже тринадцать месяцев, а она всё ещё была даже близко не беременна?

Что она начинала паниковать?

Что результаты патоморфологического исследования после выскабливания показали: она носила абсолютно здорового мальчика?

Что, несмотря на слова врача, будто далеко не каждый выкидыш можно объяснить, Николь где-то глубоко внутри знала – с её телом что-то не так, но никто не хотел её слушать?

Что ей никто не верил?

Что ей казалось, будто она сходит с ума?

Что ещё никогда в жизни она не чувствовала себя настолько одинокой?

Нет, конечно же, нет.

Она не собиралась рассказывать ему – или кому-либо ещё – ничего из этого.

Ни сейчас.

Ни когда-либо.

Поэтому вместо этого сказала:

– Я в порядке.

Логан кивнул, слабо улыбнувшись. Но, посмотрев на неё, задержал взгляд на полсекунды дольше, чем следовало. У Николь болезненно сжался желудок.

Он ей не поверил, да? Он понял, что она врёт. И в тот момент Николь осознала это.

Он видел её насквозь.

Она могла бы сказать ему правду.

И он бы выслушал.

Каким-то образом понял бы.

Но она не смогла.

Не смогла произнести ни слова.

Он прижал кулак к сомкнутым губам, затем поднялся.

– Ну что, – сказал он, указывая на закусочную через дорогу. Её окна ярко светились, а пустые кабинки словно приглашали войти. – Поднимайся. Ты ещё не отделалась. Этот вечер не закончится, пока я не проору тебе «С днём рождения» во всё горло над огромным куском торта, которому, в лучшем случае, уже недели три.

Николь, аккуратно пристраивая свой мусор поверх переполненной урны, тихо рассмеялась, пока Логан пятился прямо на припорошенную снегом Восьмую авеню, даже не посмотрев по сторонам.

– Давай, Миссури! Поживи хоть немного! Переходи улицу!

– А как ты думаешь, чем я сейчас занимаюсь? – ответила она.

Красная ладонь светофора по-прежнему словно приклеивала подошвы её ботинок к тротуару. Логан же стоял посреди перекрёстка с сияющими глазами, туго затянутым шарфом и широко раскинутыми руками. Вокруг него кружились снежинки. Он улыбался как полный идиот. Немного напоминал снеговика.

– Пока что ты слишком правильная! Если честно!

– Так люди погибают! – крикнула она, скрестив руки на груди.

Но это было до того, как она их опустила.

До того, как, смеясь, перебежала через улицу, а её сумка с ноутбуком застучала о бедро, пока ноги, впервые переставшие всё просчитывать, оставляли вторую цепочку следов – ещё одну невозможную дорожку отпечатков – на мягком белом снегу.

Они нырнули за звякнувшие двери закусочной и устроились в кабинке в глубине зала – с подгоревшими хашбраунами, огромными меню и бордовыми шторами, выцветшими за пятьдесят лет безумно дорогой аренды. Медленно выбрались из мокрых пальто, шарфов и шапок. За большим окном рядом с их столиком снег кружился, словно конфетти, хаотично носился в воздухе и мягко оседал на притихшую улицу.

– Ну, что будешь? – спросил Логан, пока Николь уже в третий раз изучала подозрительно богатую витрину с десертами слева от себя.

Он уже успел предупредить официантку с усталыми глазами, что сегодня у них именинница. Что она немного любит всё чрезмерно контролировать. Что обычно это не его проблема, но сегодня ему выпала особая честь.

– Морковный, пожалуйста.

Логан усмехнулся и покачал головой.

– Вот оно. Я так и знал, что ты не идеальна.

– Что?

– Да шучу я, – сказал он, плеснув сливок в кофе, пока официантка, уже с лёгкой улыбкой, скрылась на кухне. – Ну рассказывай. Какие настоящие планы на день рождения, когда вернётесь домой? Что-нибудь интересное?

Николь закусила губу.

– Я не домой лечу. Гейб должен встретить меня.

– В Нью-Йорке?

– В аэропорту имени Кеннеди, – ответила она. – Завтра вечером, после работы. Если, конечно, все рейсы не отменят. Мы летим в Париж.

Он постучал пальцами по столу.

– Уже была там?

– Да, вообще-то. Мы почти каждый год ездим туда на мой день рождения.

Логан усмехнулся, покрутив кружку по пластиковому столу.

– Кажется, я выбрал не ту профессию. Наверное, в этом и проблема: недостаточно часто вожу девушек в Париж.

Николь цокнула языком.

В этот момент принесли торт – вместе со свечкой. Логан запел «С днём рождения» так громко, как только мог. К нему присоединились несколько официантов, а Николь лишь сидела, чувствуя, как пылают щёки, пока пламя дрожало, снег продолжал кружиться за окном, а все её двадцать с лишним лет будто складывались в один завершённый файл.

– Загадывай желание, – сказал он.

Николь подняла на него глаза.

– Я не могу ничего придумать.

И действительно не могла.

По крайней мере, сегодня.

Конечно, были очевидные желания: получить повышение, наладить отношения с Гейбом, как можно скорее забеременеть.

Но ведь не такие желания принято загадывать.

Слишком обыденные.

Слишком осязаемые.

И потому Николь, так ничего и не пожелав, с пустой головой задула свечи и принялась за свой ужасно чёрствый праздничный торт, пока Логан успел украсть не меньше дюжины кусков с видом человека, который страдает сильнее всех на свете, и составил рейтинг самых распространённых австралийских сумчатых – от самых жизнерадостных до самых мрачных. Оказалось, коалы не только удивительно любвеобильны, но ещё и ужасно невежливы.

– Как ты вообще всё это запоминаешь?

– У меня странно устроен мозг, – ответил он. – Ну и ещё я учился на историческом факультете. И… только не гугли, ладно?… в старшей школе я был что-то вроде знаменитости на национальных дебатных турнирах. В общем, я вобрал в себя слишком много информации, и теперь моя голова забита всяким мусором. Зато я великолепен в Trivial Pursuit, а она помогла мне оплатить учёбу в колледже, так что…

– Я совершенно точно тебя загуглю, – сказала она, собрав вилкой остатки крема с тарелки и слизнув их. – Кстати, тебе понравилось? В Мичигане?

– Очень. Лучшие четыре года моей жизни. Холодрыга там, правда, адская. А что?

– Моего младшего брата приняли в бизнес-школу там. Кажется, он собирается поступать.

– Дай ему мой номер, – сказал Логан. – Я знаю кучу людей в Анн-Арборе. И у меня есть несколько друзей, которые тоже получали там MBA. Сейчас большинство из них живут в Чикаго. Но мы до сих пор раз или два в год возвращаемся туда на футбольные матчи и всё такое.

Николь кивнула. Логан улыбнулся. А потом, когда им снова подлили кофе, они проговорили ещё час – почти два. О Сент-Луисе и Сиэтле, о профессиях, о которых когда-то мечтали, о городах, в которых успели побывать, и о миллионе причин, по которым, по мнению Логана, моркови, грецким орехам и изюму совершенно не место в десертах. И это несмотря на то, что почти весь её кусок торта съел именно он, а потом ещё четыре раза спросил Николь, не хочет ли она добавки. А когда стало уже слишком поздно продолжать, когда у Николь от смеха разболелся живот, у Логана охрип голос от того, что он без остановки болтал, когда снег намело уже почти по щиколотку, а вокруг не осталось ни души, они решили, что пора заканчивать вечер. Логан оплатил счёт, двери закусочной снова мелодично звякнули, и они шагнули обратно в метель. Нью-Йорк превратился в снежный шар – белый, медленный и такой маленький, что, казалось, его можно удержать в ладонях. Логану удалось поймать такси. Они сели на заднее сиденье, и Николь сама не понимала почему, но ей вдруг захотелось заплакать.

Они молчали.

Они вышли из такси и вошли в вестибюль отеля, стуча зубами от холода, с раскрасневшимися носами. Быстро заскочили в лифт, двери которого открывались слишком быстро и закрывались слишком медленно.

– Какой этаж? – спросил Логан.

Николь стояла в глубине кабины, пряча заледеневшие пальцы в карманах пальто. Сердце колотилось. Почему у неё так колотилось сердце?

– Седьмой, пожалуйста.

Логан сглотнул и нажал кнопку.

– Мне тоже, – сказал он.

Николь кивнула. Снег таял на её ботинках. На рабочей сумке появилась новая потёртость. Разрешение на эксплуатацию лифта нужно будет продлить в следующем месяце. Цифры на маленьком чёрном дисплее сменились с пяти на шесть, а затем, наконец, на семь.

Двери разъехались.

Николь выдохнула.

Логан, не сводя взгляда с коридора, жестом пропустил её вперёд, а затем пошёл следом, в нескольких шагах позади. Эти пятьдесят футов до её номера показались вечностью – времени хватило бы, чтобы пересчитать каждое волокно ковра, каждое настенное бра и каждую наносекунду, которая тянулась мучительно медленно. Но в конце концов они остановились у двери её номера.

– Ну вот, я пришла, – сказала она.

– Да, пришла, – ответил он.

Она сжала губы, достала ключ-карту и почти ожидала, что та начнёт капризничать, что придётся вставлять её снова и снова, но всё оказалось до смешного просто. Одно короткое движение – и индикатор вспыхнул зелёным. Она сглотнула и приоткрыла дверь.

– Ну… спокойной ночи, – сказала она. – И ещё раз спасибо за вредную еду.

– Это меньшее, что я мог сделать. Нет ничего хуже дня рождения, который приходится отмечать в командировке.

– Вообще-то это был самый приятный вечер за последние несколько месяцев.

Он на мгновение закрыл глаза, потом улыбнулся.

– Тогда я рад. Правда рад, что мы всё-таки это сделали.

Николь кивнула. И уже собиралась отвернуться и войти в свой холодный, безупречно чистый номер, но вдруг снова повернулась к нему. Пульс бешено стучал. Лопатки упирались в приоткрытую дверь.

– С тобой всё в порядке, – сказала она. – Просто… на всякий случай хочу, чтобы ты знал: любая девушка была бы счастлива быть с тобой. Тебе не нужно ничего в себе менять.

Логан застыл, не сводя с неё глаз.

А спустя секунду усмехнулся.

Он прислонился к дверному косяку, покачал головой и провёл рукой по волосам.

– Можешь передать это всем своим горячим подругам?

Николь рассмеялась.

Он тоже.

И что-то внутри неё – в груди? между рёбрами? – болезненно потянулось, заныло.

Она вдохнула.

Он тоже.

Он закусил губу.

Она тоже.

Она подалась вперёд на дюйм.

Почему – она и сама не знала.

Это просто случилось.

Но затем вперёд подался и он.

Его руки обхватывали дверной косяк. Напряжённые. Стиснутые. Будто приросшие к дереву.

И тогда она снова увидела это выражение.

Теперь ещё отчётливее, чем когда-либо прежде.

Странное. Глубокое. Совершенно недвусмысленное.

Она рассматривала его.

Тёплые карие глаза.

Веснушки на переносице.

То, как легко и естественно его губы складывались в улыбку.

Каким спокойным, свободным и живым он казался.

Как приятно было заставлять его смеяться.

Каким тихим, простым и крошечным становился весь мир, когда они оставались одни.

Когда существовали только они двое.

– Логан, я…

– Уже… очень поздно, – сказал он.

Он отпустил дверной косяк и снова посмотрел на неё.

Теперь иначе.

Теперь – уже из реального мира.

– Увидимся утром. С днём рождения.

Когда он уходил, его пальцы крепко сжимали шею сзади, а голова была запрокинута к потолку. Она слышала, как он тяжело выдохнул.

Он не обернулся.

И не увидел, как Николь так и стояла в дверях, провожая его взглядом.