Текст книги "Лучшая из худших вещей (ЛП)"

Автор книги: Лорен Оки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

44
Доводы рассудка

– Николь? – Логан застыл на верхней ступеньке крыльца. Рабочая сумка свисала с его плеча. Ключи звенели в руке. Нога повисла в воздухе. Был вечер вторника в Лос-Анджелесе. – Что ты здесь делаешь? Я думал, твой рейс будет только в…

Она поцеловала его.

Она схватила его за подбородок и поцеловала так крепко, что его голова дернулась назад, дыхание перехватило, а руки сначала упали по швам, но затем мягко, уверенно поползли вверх по ее горячим, тяжело вздымающимся ребрам.

– Я готова, – сказала она, кровь шумела в ее теле, сердце бешено колотилось в самом горле. Потянув его за воротник футболки, она шаг за шагом пятилась вместе с ним, пока не прижалась спиной к его входной двери, затем прижала дрожащие ладони к его вздымающейся груди и уткнулась своим лбом в его. Закат кружился вокруг них. – Я не хочу ждать больше ни секунды. Я не…

– Хорошо, – сказал он.

– Хорошо? – Николь уставилась на него. Ее пульс теперь колотил как молот. Она ожидала сопротивления. Ожидала споров. Ожидала, по меньшей мере, что он нальет ей чего-нибудь покрепче. – Правда? Сейчас? Вот прямо сейчас?

– Да, – сказал он, глубоко вздохнув, а затем повернул ключ в дверном замке, запер за ними дверь и понес ее вверх по лестнице, в свою спальню. Одной рукой он включил торшер, затем опустил ее на пол в нескольких шагах от края своей незаправленной постели и снова поцеловал. Стены завертелись. – Прямо сейчас.

Она сглотнула, кивая, пытаясь взять себя в руки, пытаясь разглядеть что-то сквозь туман в глазах. Потеряв дар речи, она как могла осматривала комнату размытыми, тускло освещенными фрагментами: здесь корзина с не разобранным бельем, там муравьиная ферма на стопке журналов. Он заталкивал полуоткрытый чемодан в шкаф, разглаживал помятые трикотажные простыни, а затем пинком отправлял все остальное прямо под кровать. С ухмылкой он скинул кроссовки и обвил руками ее шею.

– Извини за беспорядок, – сказал он. – Я не ждал тебя здесь до этих выходных. Я бы разобрал вещи. Заправил бы постель.

– Нет, все… все идеально, – ответила она. – Мне здесь нравится. Нравится весь твой хлам. Тебе это идет.

Он рассмеялся ей в шею; его губы были влажными. Его пальцы едва касались краев ее платья-рубашки – тонкого, льняного, уже расстегнутого до самой груди – как раз там, где его мягкий, короткий подол скользил по ее бедрам. Он начал подтягивать ткань вверх по ее бедрам – едва заметно, медленно, нежно, пока в горле у Николь не пересохло, а кончики его пальцев не стали казаться перышками на ее покалывающей коже. Ее рот наполнился влагой, а в животе сладко потянуло.

– Николь, – произнес он, и ее губы приоткрылись от этого надрывного голоса, от звука ее имени. Несколько полос стекающего розового неба просачивались сквозь опущенные планки жалюзи. Он отодвинул носом ее воротник, а затем стал медленно, нежно покусывать кожу на ее плече, пока его руки поднимались все выше и выше по ее ногам. – Каждый божий раз, когда ты произносила мое имя, или смеялась над моими тупыми шутками, или смотрела в мою сторону, я хотел тебя. Я хотел этого.

Николь закрыла глаза. Он целовал ее горло, шею, ухо. Проводил большими пальцами по тазовым костям. Нашептывал в волны ее волос о том, как мечтал о ней.

– Я никого никогда не хотел так, – сказал он, – Как хочу тебя.

– Я тоже, – выдохнула она между короткими, прерывистыми вздохами.

Его язык очерчивал ее запястье, а ее пальцы скользили по изгибу его челюсти, когда он приподнял ее, прижимая к себе. Их бедра встретились. Николь вздохнула. Логан издал долгий, низкий стон и притянул ее еще ближе. Кровь хлынула ей между ног, отчего в голова помутнела. – Все это лето. Та первая ночь.

– Ты не знаешь, – сказал он, ее пальцы были у него во рту; ее бедра выгибались навстречу его рукам, цепляясь за него. Она уже была как магнит: дрожащая, но уверенная. – Ты не знаешь, что ты со мной делаешь. Когда я наконец поцеловал тебя, ты бы никогда не поняла…

– Поняла бы, – сказала она. – Думаю, я бы поняла.

Он покачал головой, затем сделал несколько шагов назад к своей постели – немного растрепанной, но выглядящей мягкой, чистой и такой… такой его. Уверенными руками он потянул футболку вверх через живот, плечи и голову, пока не снял ее совсем и не остался стоять, глядя на нее. Его торс то напрягался, то расслаблялся, а горячая, влажная истома затапливала и без того кипящую кровь Николь. Она попыталась вдохнуть.

– Иди сюда, – сказал он.

Николь кивнула, сделав один, два, три бесшумных шага на цыпочках к нему. Он выпутался из джинсов, затем опустился на колени, прижался губами к ее лодыжке и начал целовать ее, начал – медленно, так медленно – вести своими теплыми, мягкими губами вверх по ее голеням, коленям, бедрам. Он не пропустил ни сантиметра, переходя от ноги к ноге, останавливаясь, чтобы изучить ее, прикоснуться, сказать ей, что он до смерти хотел с ней сделать.

Она уперлась кулаками в его плечи, разминая узелки мышц под его кожей, пока его рот поднимался все выше и выше по ее ногам, а лоб заставлял платье задираться все дальше по ее бедрам. По мере того как он приближался к нежному краю ее белья, его поцелуи становились медленнее, влажнее, увереннее. И в ту секунду, когда его язык скользнул по шву – скользнул по ней, – она засунула костяшки пальцев в рот и резко, судорожно вздохнула.

– Все хорошо? – спросил он, обхватив руками ее ягодицы, пока платье было задрано до самой талии, а его рот начинал рисовать теплые, влажные круги на ажурном кружеве ее крошечных стрингов цвета слоновой кости, тонких и к этому моменту уже совершенно мокрых.

– Да, – ответила она. Ее пальцы переплелись с его волосами, а глаза были закрыты. – Просто… да. Очень хорошо.

Он издал сосредоточенный, удовлетворенный стон, а затем целовал ее снова, и снова, и снова – бесконечная череда влажных, намеренных ласок губами, от которых ее сердце бешено колотилось, а тело напрягалось. И как раз когда она наконец расслабила плечи и выровняла дыхание, он просунул язык под шов и начал дразнить ее долгими, мягкими круговыми движениями так близко, что у нее глаза закатились. Она вовсю потянула его за волосы целыми прядями и застонала.

Влажный лоб, глаза широко распахнуты и он взглянул вверх и ухмыльнулся. И когда он встретился с ней взглядом, когда увидел ее горящие щеки, ее качающуюся голову и смущенный взор, он просто поднял свободную руку к ее руке, слегка сжал ее и снова скрылся у нее между ног.

Николь едва могла дышать. Она уже начинала терять голову. И когда у нее вырвался самый громкий до этого момента стон, Логан ответил тихим, глухим рычанием, затем приоткрытыми губами перехватил кружево на ее вздымающихся бедрах и медленно стянул ткань по ее дрожащим ногам одними лишь зубами и языком.

– Ты все еще дрожишь, – сказал он, коснувшись губами ее икры, пока ее стринги лежали у лодыжек.

– Я просто очень нервничаю…

Он поднялся и поцеловал ее.

– Хочешь, чтобы я помедленнее? Хочешь, чтобы я остановился?

– Нет, вовсе нет. Я просто… – Она глубоко вздохнула. – Больше ведь никого нет, правда?

Он еще крепче прижал ее к себе.

– Никого больше нет. Ты же знаешь.

Она кивнула.

– Этим летом, Николь… У меня был целый план. Я хотел изменить вообще всё. У меня был этот план, а потом… – Его губы были у нее на шее, и он твердел, прижимаясь к ее платью. Николь придвинулась ближе, опустив руки ему на талию, и начала очерчивать его контуры сквозь тонкий хлопок боксеров. Его глаза расширились, а нижняя губа дрогнула.

– А потом? – спросила она.

– А потом ты появилась на моем пороге, – сказал он, осторожно усаживая ее на край постели, где сам встал между ее коленей, твердый как никогда. – И всё изменилось.

Она кивнула, целуя его в живот, пока он массировал ей затылок. Ее язык нашел резинку его трусов, а затем мягко и медленно принялся исследовать кожу под ней.

– В ту ночь, – сказал он, его грудь вздымалась и опускалась. Она пальцами ног сбросила белье со ступней и уставилась на него, ее рот был влажным. Он обхватил ладонями ее лицо. – Ты перевернула весь мой мир с ног на голову.

Она что-то пробормотала, а затем стянула резинку вниз по его бедрам, пока он не запульсировал в ее ладонях, пока он не оказался у нее во рту, пока он не закрыл глаза, просунув пальцы между ее губ, и не издал низкий, идеальный стон.

– Охренеть, – повторял он снова и снова, пока она дразнила его, играла с ним, пробовала на вкус. Он провел руками вверх по ее бедрам, мягко подталкивая ее таз назад к постели, пока она качала головой, подавалась вперед вопреки его сопротивлению и ласкала его еще усерднее. Он снова выдохнул – упоительно глубокое, заставляющее запрокинуть голову и хрустнуть шеей расслабление, а затем, позволив ей еще пару минут делать все, что ей хочется, наконец отстранился.

– Пожалуйста, – взмолилась она. – Дай мне…

– Ложись, – сказал он.

Она опустилась на матрас. Он расправил плечи, забрался на нее и поцеловал. Его руки принялись расстегивать ее платье. Его рот начал спускаться по ее груди. Николь, у которой мысли спутались, а язык онемел, не могла ничего, кроме как тянуться к нему, пока он отгибал кружевные края ее бралетта и очерчивал языком изгибы ее груди. Он придерживал ее голову левой рукой, пока правая скользила вниз по ее едва застегнутому платью, по покрытой мурашками коже живота и затем медленно, осторожно, с любопытством, между ее напрягающихся бедер.

– Я до смерти хотел прикоснуться к тебе, – сказал он. – Каждую ночь я думаю об этом. О тебе. О том, как не буду спешить. Что ты будешь чувствовать. Какие звуки издавать.

Николь всхлипнула, кивая. Он облизал губы, поцеловал ее в шею и затем – словно это было самое хрупкое и ответственное дело, за какое он только брался, – скользнул одним пальцем ей между ног и, широко раскрыв глаза, наблюдал, как ее взгляд смягчился, дыхание замедлилось, а пальцы сжались в кулаки. Она схватила его подушку, впилась в нее зубами и застонала. Она пахла точь-в-точь как он – просто и приятно: августом, недорогим шампунем из супермаркета, без всяких изысков.

– Так хорошо?

– Это… да. Да.

Он начал медленно. Нежные, мягкие движения, которые учащались, нарастали и подстраивались под нее, исследуя ее повсюду. И пока ее бедра продолжали покачиваться и приподниматься – двигаясь в такт его прикосновениям и изгибаясь под его руками, – он спускался губами по ее трепещущей коже: от ключицы к ребрам, к изгибам живота и, наконец, к самому верху между ног, где очередная череда невероятно легких поцелуев заставила кипящее тело Николь отпрянуть от него и перевернуться на бок, сжав колени.

– Логан!

– Ты куда это? – спросил он, рассмеявшись, стоя на четвереньках. – Ты там как вообще?

– Нет! – Она поползла к изголовью кровати, хихикая, пока он пробирался за ней сквозь простыни. – Ты, типа, слишком хорош в этом, у меня в голове куча мыслей, я не знаю, куда деть руки, и мне кажется, ты захочешь делать это вечно, и…

– Хочешь, чтобы я делал это вечно?

Она кивнула, пискнув и закрывая лицо руками. Он ухмыльнулся, снова прижал ее к постели и раздвинул ее колени подбородком. У нее перехватило дыхание.

– Я попытаюсь вырваться, – сказала она. – Буду говорить тебе остановиться. Но не слушай. Не останавливайся.

– С этим, – он ухмыльнулся, – проблем не возникнет.

Она простонатала, пнув его в плечо. Он отпихнул ее ногу. И затем, в следующие пять, десять, пятнадцать минут – каждый раз, когда она извивалась, дергалась или пыталась выскользнуть из-под него, – он держал ее еще крепче, целовал еще исступленнее и заставлял умолять о нем еще громче.

– Логан, – взмолилась она, дергая его за волосы и в сотый раз отстраняя от себя. Она не могла удержать бедра на месте, а руки при себе. Ей нужен был он. Нужен прямо сейчас. – Трахни меня. Пожалуйста, я больше не могу. Это слишком хорошо, я не выдержу, я…

– Николь, – сказал он. – Я очень занят. Пожалуйста, прекрати думать. Расслабься.

– Не могу!

– Ну, ладно. – он потянулся через нее к прикроватной тумбочке, порылся в ящике и швырнул в нее книгой в мягкой обложке. – Да хоть книжку почитай, мне-то что.

– Логан Милграм! Это же «Доводы рассудка»!

– Всё для вашего удовольствия, Миссури.

– Логан!

– Ты была права. Чтиво и правда горячее. – еще поцелуи, ещё стоны. – Особенно мне понравились все эти сцены с сексом.

– Если ты прямо сейчас не трахнешь меня, – сказала она, – Я тебя убью. Я серьезно, ясно? Ты мне нужен. Я готова. Пожалуйста, я… я не хочу делать это одна.

Он кивнул, а затем поцеловал ее в последний раз, после чего навис над ней, заключил в свои объятия и перевернул их обоих на бок – так они и лежали, уткнувшись головами в подушки, соприкасаясь лбами и переплетясь телами. Он натянул простыню им на плечи, а затем очень долго ее целовал.

– Привет, красавица.

– Привет, придурок.

– Ты как?

– Всё просто идеально, – сказала она. – Ты идеальна, – повторил он еще раз, и еще, и еще. Он запустил руки в ее волосы. – Ты ведь знаешь это, да? Ты именно та, кого я всегда хотел.

– Как и ты, – сказала она, убирая волосы с его глаз.

Он стянул то немногое, что еще оставалось на ее теле, и она сделала то же самое, вбирая его в себя, запоминая его очертания, пытаясь дышать. Пытаясь замедлить это мгновение. Пытаясь остаться прямо в нем.

– У меня в ящике, позади тебя, есть…

Она покачала головой.

– Я сдавала анализы на прошлой неделе. Я тебе верю.

– Я тебе тоже, – сказал он. – Но ты уверена? Это не проблема, я…

– Уверена, – сказала она и поцеловала его.

Поцеловала так, словно ей больше нечего было терять, и его руки обнимали ее, и его язык переплетался с ее языком, и она чувствовала вкус его сердцебиения в своих легких, и не могла вспомнить, чтобы когда-либо была где-то еще, кроме как здесь, или делала что-то еще, кроме как это, или принадлежала кому-то еще, кроме как ему, а его руки были повсюду, они были по всему ее телу, они скользили по обнаженной коже ее плеч, очерчивали круги на едва заметных растяжках по бокам ее живота, спускались по каждому звену, изгибу и косточке ее гибкого позвоночника, они показывали ей все то, что им так и не довелось высказать, – они очерчивали ее запястье у барной стойки на той праздничной вечеринке, они пробовали на вкус ее губы на холодном, жестком полу той копировальной комнаты, они с корнем отрывали себя от косяка той гостиничной двери, вжимая ее в стену, веля ей открыть глаза, веля ей сжечь все дотла, говоря ей, что еще не поздно начать все сначала, повернуть время вспять.

– Николь, – выдохнул он, а она лишь кивала, целовала его, притягивала ближе к себе, и она чувствовала его. Наконец-то, наконец-то она его чувствовала, он был прямо здесь, у самого ее края, заглядывал ей в глаза, шептал ей в шею, и ее кожа была горячей, а сердце стучало громко, и пространства между ними больше не существовало, и он входил в нее, а она помогала ему в этом, дюйм за дюймом, медленно, легко и глубоко, и комната расплывалась, кружилась, два быстрых глубоких вдоха – ее судорожный выдох, его стон – и все происходило без усилий. Он идеально ей подходил.

– О, боже.

– Охренеть просто.

Николь прижала пальцы к векам. Логан рассмеялся ей прямо в губы.

Бедра двигались. Руки блуждали. Рты были полуоткрыты. Тела парили, сплетались и кружились. Время исказилось, и они были повсюду.

– Не верится, что ты здесь, – сказал Логан, не отрывая своих губ от ее. Они сидели на краю его кровати, вцепившись друг в друга: ее ноги обхватывали его талию, его руки намертво сжимали ее поясницу, ее ладони прильнули к его плечам, груди, лицу. Пот катился с его лба. Николь слизывала его со своих губ. – В твоей обязательно икеевской кровати?

– Да, Николь, в моей дерьмовой кровати. В моих руках. В моей жизни.

– Мне тоже не верится, – сказала она.

И затем, улыбаясь, она повалила его на спину, крепче обхватила ногами его бедра и подтолкнула к изголовью матраса. Он подпихнул пару подушек себе под шею, пока она цеплялась руками за изголовье, пока он касался ее, целовал, говорил с ней, а она говорила ему, чего хочет, показывала, что ей нужно, и он слушал, он разгадывал ее, и она всем существом вжималась в него, а он подавался ей навстречу, и ее тело начало умолять об этом, готовиться к этому – сжиматься, требовать, трепетать.

Ее взгляд поплыл. Ее губы приоткрылись.

– Я… я, кажется, сейчас кончу.

– Блядь, – сказал он. – Хорошо. Это… это супер.

Она рассмеялась, а затем опустилась на него еще глубже, и наслаждение – уже подкатывающее к пику, но нет, еще нет, она не дошла даже до половины, – начало нарастать, разрастаться, распространяясь от поджимающихся пальцев ног к напрягающимся икрам, к бешено вздымающимся ребрам, к пульсирующему горлу. Оно захлестнуло все ее тело – долгое, сочное, идеальное натяжение; затаенная, безумная боль, которая становилась все сильнее и сильнее, пока она уже не могла этого выносить, пока не начала колотить кулаком по изголовью кровати, пока не принялась бить его по плечу, пока не начала распадаться на части, а он держал ее близко, так осторожно, чтобы ничего не изменить, так чутко, чтобы оставаться прямо там, и Николь – с закрытыми глазами, беззвучно шевеля губами – впервые за долгое время подумала, что, пожалуй, она не прочь сейчас умереть.

– Николь, – сказал он. – Посмотри на меня.

И Николь, распадаясь в его руках, даже не стала сопротивляться. Она просто открыла глаза. И вот он – этот взгляд. Два с половиной года спустя он был точно таким же. Вот только на этот раз он ни капли не ранил. На этот раз нечего было неверно истолковывать, подавлять или оправдывать. Не от чего было бежать. Это был просто он, смотревший ее насквозь. Это была просто она, смотревшая прямо на него. И когда она коснулась его лица, когда прижалась приоткрытым ртом к его губам и выкрикнула его имя, его челюсть расслабилась, глаза зажмурились, тело содрогнулось, губы размякли, и Николь – легкая как воздух – целовала его, целовала, целовала.

А потом, после всего, они лежали и смеялись. Потому что это было нелепо, правда ведь? Но в то же время это было правдой. Они сделали это – и всё было идеально.

И когда они наконец перевели дух, за несколько минут до того, как она снова забралась на него, чтобы узнать, не хочет ли он повторить все сначала, она пристроила свое вибрирующее, удовлетворенное и уж точно не разбитое тело у него под боком и поцеловала его в грудь.

– Я так рада, что мы подождали, – сказала она.

– Да, – ответил он. – Я тоже.

45
Разговоры перед сном

К полуночи Николь и Логан сидели на кухонной столешнице в одном нижнем белье, переплетя ноги, и ели подмёрзшее шоколадное мороженое одной ложкой.

– Итак, – сказал Логан, – насчёт следующих тридцати шести часов…

– Дай угадаю. Непрерывный секс с короткими перерывами на фалафель, проверку турнирной таблицы Западного дивизиона Американской лиги и сон на твоём диване?

Логан отобрал у неё банку с мороженым, затем поцеловал её в плечо, а свободной рукой оттянул ворот идеально мягкой футболки десятилетней давности, которую бросил ей.

– Воровство чужих слов – преступление, Николь. Наказание за него…

– Секс, да?

Логан, всё ещё уткнувшись лицом ей в шею, подтвердил её догадку.

Она провела ладонью вверх по его ноге.

– Я знаю, что презентация у тебя в четверг, – сказала она, – так что можешь спокойно исчезнуть. Нам с Вэл всё равно нужно закончить следующий выпуск.

Он улыбнулся.

– Есть какие-нибудь новости?

Николь покачала головой. За последние двадцать четыре часа отклик на подкаст был в основном положительным, но первые впечатления мало о чём говорили. Данные следующих нескольких выпусков, когда темы разговоров действительно начнут расширяться, дадут чуть больше понимания, но потребуется время – если честно, месяцы, – чтобы понять, получилось ли у них создать что-то по-настоящему особенное.

– Если честно, я пока стараюсь не зацикливаться на аналитике. Я просто хочу, чтобы получилось хорошо. Хочу, чтобы люди послушали и что-то почувствовали.

Логан склонил голову набок.

– Это говорит та самая директор по юридическим вопросам, которая потребовала лично трижды перепроверить таблицы с ценами в моих презентациях, потому что, цитирую: «Все знают, что графическим дизайнерам нельзя доверять бухгалтерские запятые»?

Она смерила его взглядом.

Он притянул её между своих коленей и сказал, как она должна собой гордиться, каким замечательным, по его мнению, получилось интервью и насколько сексуальным он считает её слегка хрипловатый голос.

Она посоветовала ему катиться к чёрту и отобрала ложку обратно.

– Ладно, но если серьёзно, – сказал он, подвигаясь ближе. – В четверг я освобожусь в Малибу максимум часа в два. И я подумал… может, просто… продолжим всё это до конца выходных? Обещают жуткую жару. Можно поехать на пляж, искупаться. Или вообще выбраться куда-нибудь за город, если хочешь. Найти место с бассейном или…

Она поцеловала его.

– Здесь, – сказала она. – Мне нравится здесь.

– Правда? – спросил он, оглядываясь по сторонам. Пустые стены, покоробившийся деревянный пол, торшер, который заодно служил вешалкой для одежды. – Если Квентин меня уволит, может, получу сертификат дизайнера интерьеров. Надо же как-то масштабировать этот талант, понимаешь? Искусство – это важно.

Николь закатила глаза.

– Квентин тебя не уволит.

– О нет, ещё как может. Сегодня утром, как только мой самолёт приземлился, он целый час орал на меня с какой-то яхты у юга Франции. Сказал, что всё хорошенько обдумал во время медитации и ему уже плевать, что именно я буду презентовать, потому что, если я не закрою сделку, останусь без работы. Так что да. Было весело.

– Подожди, это уже безумие. Даже для него. Он совсем с катушек слетел?

– Э-э… да?

Они оба рассмеялись.

Это не было смешно.

Но в то же время – было.

– И ты совсем не паникуешь?

Он пожал плечами между двумя ложками уже подтаявшего мороженого.

– Наверное, должен. Но, если честно, я не боюсь ставить на себя. Может, это просто потому, что я идиот. А может, я уже настолько привык к постоянному давлению, что перестал его замечать. Но сейчас всё так, как ты сказала. Всё, что я могу, – это прийти и попытаться заставить людей в той комнате что-то почувствовать.

Николь обвела пальцем его коленную чашечку.

– А ты вообще репетируешь? То, что собираешься говорить?

– Вообще-то да. Накануне вечером я буквально зацикливаюсь на каждой странице презентации, проверяю, чтобы всё было идеально. Запираюсь у себя в кабинете, в бизнес-центре гостиницы или где бы я ни был…

Николь кивнула.

Это она помнила.

– Потом, – продолжил он, – Я возвращаюсь домой или поднимаюсь к себе в номер и проговариваю всё вслух. Хожу из угла в угол и думаю, как связать всё воедино. Привыкаю к материалу. Превращаю всю презентацию в одну простую историю, а потом пытаюсь рассказать её именно так, как нужно.

– Уже сделал это?

– Нет.

Она подтянула колени к груди.

– Тогда презентуй её мне.

– Ни за что, – сказал он, и его щёки – кажется, всего второй или третий раз на её памяти – слегка порозовели. Николь вдруг ужасно захотелось их поцеловать. – Это всё равно что показать тебе свой альбом из первого класса! А вдруг у меня тогда была стрижка «под горшок»? Такое не предназначено для чужих глаз!

– Ну пожа-а-алуйста? – Она потянула его за руку. – Я хочу увидеть тебя в деле! И ты же знаешь, как сильно я люблю текилу от знаменитостей, которая стоит втрое дороже, чем должна. В ней столько… наследия. Она такая… канадская.

– Между прочим, продукт отличный.

– Тогда давай, – сказала она, легонько ткнув его предплечье обратной стороной ложки. – Продай её мне. Докажи наконец, что после стольких разговоров твоя работа существует не только в твоём воображении. Покажи, на что ещё способен один из участников самой успешной команды по политическим дебатам, которую когда-либо видел старший класс школы Иссакуа, с помощью своего языка.

Уголок его губ дрогнул.

– Ты всё-таки загуглила меня, Николь? Хотя я совершенно конкретно просил этого не делать?

Николь пожала плечами.

Он покачал головой.

Они оба сияли от улыбок.

– Ну пожа-а-алуйста? – снова протянула она.

– Ладно, – сказал он. – Сделаю. Но когда закончу, ты приготовишь мне сэндвич с жареным сыром. Огромный. А после этого я трахну тебя. По-настоящему. Скорее всего, прямо на этой самой столешнице. И особенно нежничать не буду.

Она резко вдохнула, а потом столкнула его со столешницы.

– Идёт. А теперь давай, за работу. Продай мне свою выпивку.

Он рассмеялся.

Потом отдал ей остатки мороженого и начал свою презентацию.

А потом, потому что всегда держал слово, сделал всё остальное, что пообещал.

И даже немного больше. Просто потому, что мог.