Текст книги "Лучшая из худших вещей (ЛП)"
Автор книги: Лорен Оки
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)
– Ты ошибаешься! Не тебе решать это за меня! Мне плевать на твою матку! Единственное, что имеет значение во всей твоей медицинской карте, – это то, что она причинила тебе боль. Только это. Поняла? Я не передумаю насчёт тебя! Ты была создана для меня. Всё должно было случиться именно так. И это нормально. Обещаю тебе, всё нормально. Мы справимся. Я знаю, что справимся.
Она посмотрела на него.
И в одно мгновение всё пронеслось у неё перед глазами.
Логан, сидящий на её картотечном шкафу и смеющийся над её огромным бриллиантовым кольцом.
Это был Логан, который не стал загонять её в неловкое положение, когда она вдруг выпалила, что хотела бы познакомиться с его мамой.
Это был Логан, который не сводил с неё глаз на той праздничной вечеринке.
Это был Логан, который убрал свою руку с её руки на полу копировальной комнаты.
Это был Логан, который заставил её улыбнуться посреди её первого выкидыша.
Это был Логан, который ушёл в Нью-Йорке, хотя мог прижать её к стене.
Это был Логан, который лишь мягко кивнул, когда она сказала ему, что снова беременна.
Это был Логан, который стиснул челюсти, пока она с ним прощалась.
И это был Логан, который открыл скрипучую дверь своего захламлённого таунхауса, налил ей чашку кофе, держался на расстоянии и говорил именно те слова, которые были нужны. Он бегал с ней по утрам, говорил, что ему жаль, что ей пришлось пройти через столько боли, что ему больше некуда спешить, кроме как сидеть рядом с ней на песке. Он позволял ей кричать на него у её дома, а потом смешил её до тех пор, пока мир снова не становился простым, добрым и лёгким. Читал её дурацкие книги, покупал ей кофе, тащил её в Тар-Питс. Смотрел с ней её глупые фильмы, кормил вредной едой, позволил её ноге первой найти его ногу под тем пледом. Попросил разрешения поцеловать её тем утром в своей машине. Не торопил её. Отвёз домой после того, как она не смогла уснуть рядом с ним. Сидел с ней в той закусочной, почти не дрогнув, когда она рассказала ему самый страшный секрет, который скрывала всю жизнь, и просто разделил с ней её боль. Обнял её на той парковке, ничего не ожидая взамен – никогда, никогда ничего не ожидая. Осторожно отстранил её от себя на пассажирском сиденье её машины, установил границы, настоял, чтобы она была абсолютно уверена. Заставил её перестать жалеть себя, снова запустить подкаст, поговорить с Валери, создать то, чем она сможет гордиться. Поднял её на руках к себе домой, медленно снял с неё одежду, позволил ей рассыпаться у него в объятиях, умолял открыть глаза. Послал её мужа к чёрту, говорил, что она всегда стоила всех трудностей, говорил, что каждый раз без колебаний выбрал бы то, что было между ними, вместо чего угодно другого. Снова и снова принимал её обратно, ничего не прося взамен, кроме одного – чтобы она была с ним по-настоящему. Чтобы была здесь. Сейчас.
И она всё это знала.
Знала.
Что он – самое драгоценное, что когда-либо было в её жизни.
Что такой любви у неё больше никогда не будет.
И что она должна это сделать.
Она должна отпустить его.
– Николь, – сказал он, глядя на неё. Она почти не могла заставить себя посмотреть в ответ. – Скажи хоть что-нибудь. Не отталкивай меня из-за этого. Я люблю тебя. Я всегда был рядом. И всегда буду рядом. Я не передумаю насчёт тебя. Для меня есть только ты. Я хочу прожить жизнь с тобой. Пожалуйста.
Она закрыла глаза.
И это был конец.
Целое лето разбитых сердец привело её именно сюда – к этому последнему, самому сокрушительному удару.
– Я никогда… – сказала она, – не позволю тебе растратить себя на меня.
61
Незнакомцы
Номер в отеле напоминал место преступления.
Повсюду были следы того, что здесь они любили друг друга.
На следующее утро, в аэропорту, было ещё тяжелее. Николь вышла из такси и замерла у тротуара – неподвижная, словно надломленная, онемевшая. Логан помог ей с чемоданом, плотно сжал губы, пока она едва слышно прошептала:
– Спасибо.
А затем растворился в толпе.
Вот так всё и закончилось.
Их лето было разбито.
Их история – окончена.
Он ушёл.
О ни снова стали чужими.
62
Кирквуд, Миссури
– Ник, милая? – сказала мать Николь, ставя несколько пакетов с продуктами на гранитную столешницу. – Ты в порядке? Как долетела?
Было воскресенье. После обеда. Николь сидела за кухонным столом в доме родителей в огромной толстовке и смотрела в пустоту. Её спутанные локоны всё ещё были склеены лаком для волос, а опухшее лицо оставалось испачканным потёкшей тушью.
– Всё нормально. Я в порядке.
Мать внимательно посмотрела на неё.
– Почему бы тебе не принять душ и не привести себя в порядок перед ужином? Итан уже едет из аэропорта с Пейдж, а папа скоро будет дома.
Николь закрыла глаза.
Она не могла пойти в душ.
Рано или поздно придётся.
Придётся смыть его со своей кожи.
Но не сейчас.
Пока что он всё ещё был рядом.
Ещё несколько часов он всё ещё принадлежал ей.
– Перед сном схожу, – сказала Николь. – Думаю, сегодня лягу пораньше.
Её мать кивнула, ополаскивая в раковине дуршлаг с картошкой. Перекрыла воду, завернула клубни в кухонное полотенце, затем села напротив Николь и протянула ей маленький нож для чистки овощей. Минут пять они молча чистили картошку.
– Мам?
– Да?
Перед глазами вспыхнуло детское воспоминание: скрип открывающейся двери, шаги отца. Громкая ссора, приглушённые рыдания. А потом – утро. Будто ничего не произошло. Всё как всегда: вафли, клубника, слишком сладкий сироп. Мама разливает кофе по двум кружкам. Разминает банан для Итана ложкой. Отец уже принял душ, оделся на работу, целует жену на прощание и снова выходит за дверь.
– Почему ты никогда от него не ушла? – тихо спросила она.
Мать глубоко и осторожно вдохнула, взяла ещё одну картофелину.
– Я любила твоего отца. И до сих пор люблю. Брак – сложная вещь. Ты и сама это знаешь.
Николь кивнула и с силой поддела ножом упрямый почерневший росток. Челюсть болезненно ныла.
– Мне казалось, я смогу его изменить, – сказала она. – Когда я встретила Гейба, я думала: если он полюбит меня достаточно сильно, если я всё сделаю правильно, то смогу его изменить. Наверное… я пыталась доказать, что ты ошибалась.
Мать украдкой вытерла глаза.
– Они не меняются, солнышко. Просто сильнее становишься ты.
Николь посмотрела на неё.
А потом – когда она рассеянно полоснула ножом по ладони, глубоко разрезав кожу; когда кровь потекла по её дрожащей руке и закапала на холодную стеклянную поверхность стола, размазывая аккуратную кучку картофельной кожуры; когда она наконец по-настоящему увидела тот беспорядок, который устроила, – она снова встретилась взглядом с матерью и тут же разрыдалась.
Николь провела пластиковой ложкой по своей уже начинавшей таять горке колотого льда.
Клубничный сироп, взбитые сливки, радужная посыпка и россыпь конфет Nerds. Это было отвратительно – в самом лучшем смысле этого слова, – и уже через пару секунд снова довело её до истерического смеха.
– Так, – сказала Пейдж с водительского сиденья.
Они сидели в маминой машине. Печка работала, из колонок тихо доносилось радио. Пейдж стоило лишь взглянуть на перевязанную ладонь Николь, покрасневшие глаза и лицо, залитое слезами, как она тут же вытащила её из дома, не дав матери даже сказать, чтобы они вернулись к ужину.
– Что, чёрт возьми, с тобой происходит? Это из-за Гейба? Что-то случилось?
Николь не знала, как объяснить словами то, что чувствовала. Как рассказать, что маленький бирюзовый киоск в парке Кирквуд был именно тем безумным местом Сент-Луиса, которое её бывший парень – о котором она, кстати, ни разу не рассказывала сестре, – обожал бы всей душой? Что он захотел бы приходить сюда по три раза в день, пока не перепробовал бы все вкусы в меню, даже если бы пришлось смешать банан, вишнёвую колу и «Свадебный торт»?
Не могла.
Поэтому она снова ткнула ложкой в почти нетронутый двойной шарик десерта и закрыла глаза.
– Я так всё испортила, Пейдж. С… Логаном.
У Пейдж отвисла челюсть.
– Подожди… Логаном с работы? Я думала, ты ему даже не ответила! Я думала, это была просто пьяная авантюра, на которую тебя подбила Мари!
Николь покачала головой.
А потом, умоляя Пейдж, пожалуйста, пожалуйста, не осуждать её, рассказала всё.
И начала она вовсе не с июля.
Она вернулась к самому началу – на четыре года назад, когда их с Логаном быстрые, лёгкие разговоры постепенно стали лучшей частью каждого её рабочего дня. Николь не упустила ни одной детали: ни того странного взгляда, которым он иногда на неё смотрел; ни того, как они постоянно заканчивали друг за друга фразы; ни того, как всё становилось чуть более серым, пустым и неправильным в те недели, когда он уезжал в командировки. Как всякий раз, когда открывалась дверь офиса, какая-то маленькая часть её души поднимала глаза в надежде, что это он – бодрый, нелепый и уже готовый над ней подшутить. Как ей ужасно хотелось знать, куда он уезжает, на сколько и почему, хотя она прекрасно понимала, что это полное безумие, и вся нужная ей по работе информация давно была в общем календаре его команды. Как в последние месяцы перед увольнением – когда они оставались наедине, когда они с Гейбом бесконечно ссорились, когда он почти перестал замечать её дома, – где-то глубоко внутри всегда звучал едва различимый голосок, ставивший всё под сомнение. И как в конце концов она списала всё это на обычную влюблённость в коллегу. Глупую, шумную, совершенно ничего не значащую офисную влюблённость – пару навязчивых мыслей, несколько слишком быстрых ударов сердца, которое, как ей казалось, уже давно сделало свой выбор. Такую влюблённость, которая наверняка исчезла бы в ту же секунду, если бы она оказалась настолько глупа, чтобы что-то предпринять. Чего она, конечно же, никогда не сделала.
И что Логан оказался прав.
Что где-то глубоко внутри – так глубоко, что только теперь она начинала это понимать, – она, должно быть, всегда знала правду.
И что она причинила ему боль.
По-настоящему.
Очень, очень сильную.
Когда Николь закончила, они обе уже плакали.
И опоздали на ужин на целый час – ужин, который ни одна из них всё равно не собиралась есть.
– Мама переживёт, – сказала Пейдж. – Если честно, за всё это время именно от неё поддержки было меньше всего.
– Думаю, ей просто тяжело… из-за папы.
– Да к чёрту папу.
Николь покачала головой, туже затягивая бинт на ладони.
– Всю жизнь, – сказала она, – с тех пор как мы стали достаточно взрослыми, чтобы понять, что происходит, я осуждала маму за то, что она осталась. Мне казалось это… жалким, понимаешь? Что мы все вынуждены притворяться счастливой семьёй. А когда я узнала про Гейба, я разозлилась ещё сильнее.
– Потому что сама почувствовала эту боль?
– Да. Потому что это было ужасно больно. Потому что он заставил меня чувствовать себя полной дурой. И вдруг я всё поняла. Поняла, что мама каждую ночь ложилась рядом с папой, зная, где он был, и делала вид, будто это ничего не значит. Будто такие вещи можно просто пережить и идти дальше.
Пейдж включила обогрев лобового стекла. Их забытые десерты стояли на панели.
– Кто знает, о чём тогда думала мама? Она никогда не была человеком, который открывает душу.
– Но вот в чём дело, – сказала Николь. – Кажется, теперь я понимаю. Кажется, я знаю, почему она снова и снова принимала его обратно. По крайней мере, в самом начале. Она боялась. Мы были совсем маленькими. Ей, должно быть, было очень, очень страшно. А потом… потом она просто привыкла. Это стало её жизнью.
– Но ты – не мама, Ник. Это не твоя история.
– Я знаю. Поверь, знаю. Но мне страшно. Я не уверена, что справлюсь одна. Я никогда ничего не делала одна. С пятнадцати лет рядом со мной всегда был какой-нибудь парень. Всегда был кто-то.
– Конечно, справишься, – сказала Пейдж. – Посмотри, через что ты прошла ради того, чтобы родить ребёнка. Ты невероятная.
– Не думаю, что ад, через который ты прошла ради ребёнка, автоматически делает тебя хорошей матерью. Да и дать этому малышу мне нечего. У меня нет работы. Нет жизни. Дом принадлежит Гейбу. Я подписала брачный договор. Да, это Калифорния, так что совсем ни с чем я не останусь, но я сама позволила этому случиться. Я перестала работать, прекрасно понимая, что подписываю.
– Ты ошибаешься, ясно? Ты не одна. У тебя есть я. У нашей компании есть офис в Венеции – уверена, я смогу перевестись туда на полгода. Или возьму отпуск и приеду к тебе, когда родится малыш. И у тебя будет Мари. Ты найдёшь работу. Ты справишься.
– Мари? – Николь сквозь слёзы рассмеялась. – Мари даже младенцев на руки не берёт. Она считает, что они заразные.
– Твоего ребёнка возьмёт. Обещаю.
Николь вытерла глаза и прислонилась лбом к стеклу. Сент-Луис был холодным, мокрым и весь мерцал огнями.
– У нас всё было бы хорошо, – сказала Пейдж. – Ты ведь понимаешь это, да?
Николь молчала.
– Я не говорю, что развод – ерунда. Конечно, нет. Но мама могла уйти. Могла встретить человека, который действительно хотел бы просыпаться рядом с ней. Или просто решить, что не станет проживать жизнь с тем, кто снова и снова причиняет ей боль. И знаешь что? Я правда думаю, что с нами всё равно всё было бы хорошо.
63
День Благодарения
Николь перевернулась на диване у родителей и натянула плед на своё ноющее тело. После на удивление спокойного ужина в честь Дня благодарения дома остались только они с Пейдж. Родители Николь ушли к соседям выпить по бокалу. Итан отправился со своей девушкой на послематчевый костёр, где собирались его школьные друзья. А Николь и Пейдж, как обычно, предпочли валяться в спортивных штанах и поглощать столько фильмов и сериалов BBC, сколько вообще способен выдержать человек.
– Точно не хочешь кусочек? – спросила Пейдж, плюхаясь на другой конец дивана. Из тёмно-синей миски для хлопьев выглядывал огромный ломоть тыквенного пирога – без масла, без яиц и, казалось, без малейших признаков жизни. Из кухни доносилось ровное гудение посудомоечной машины. – Клянусь, он вкусный.
Николь покачала головой.
– Тебе всё равно придётся что-нибудь съесть, Ник. Уже несколько дней прошло.
– Не могу.
Пейдж поставила миску на журнальный столик.
– Ты правда его любишь, да?
Николь натянула плед до самого носа и закрыла глаза.
– Очень. Очень сильно.
– Тогда почему бы тебе просто…
– Я больше не хочу об этом говорить, ладно? Пожалуйста. Это уже не имеет значения. Всё кончено.
Николь изо всех сил старалась держаться. Пыталась проживать каждый день спокойно, быть полезной, аккуратной, тихой. Варила клюквенный соус, фаршировала шампиньоны, следила, чтобы отец не погиб, пока жарил индейку во фритюре. Пыталась прожить ещё хотя бы минуту, не думая о Логане. Не думая, где он сейчас, что делает, что пьёт, о чём без конца болтает. Что он сказал своей матери, когда ему пришлось объяснить, почему Николь больше не приедет с ней знакомиться. Так же ли ему больно, как ей. Больно ли ему ходить, спать, пытаться говорить. И видит ли он, закрывая глаза, только их двоих – прижавшихся друг к другу в его спальне, где весь остальной мир затихал и расплывался в полосы.
– Ладно, – сказала Пейдж, потянувшись за пультом возле лодыжки Николь. – Я подумала, может, сначала посмотрим «Доводы рассудка»? Ту версию, где капитан Уэнтворт – блондин. Господи, почему я всё время забываю, как зовут этого актёра? Руперт какой-то…
Николь ещё глубже вжалась в диван. Пейдж нахмурилась.
– Почему ты так с собой поступаешь? Если ты его любишь, почему просто не скажешь ему? Если он знает всю правду и всё равно любит тебя, почему хотя бы не попытаться? Почему просто не попросить прощения?
– Потому что мне нужно любить своего ребёнка, ясно? Пришло время любить своего ребёнка.
Пейдж кивнула, протянула Николь пульт и сказала выбрать всё, что ей захочется. Право выбора – за самым несчастным человеком. Николь с минуту лениво перебирала миниатюры фильмов на экране телевизора, потом медленно села.
– Вообще-то, – сказала она, – ты не могла бы сходить со мной до «Даффис»? Мне нужно кое-что сделать.
«Даффис» – тёмный, с затхлым запахом – был настоящей капсулой времени. Здесь ничего не изменилось. Ни панели из красного дерева, ни искусственные растения, свисающие с подвесного потолка, ни бесчисленные сувениры с символикой St. Louis Blues, наспех развешанные по кирпичным стенам, пропитанным запахом табака.
Николь поёжилась и села на свободный барный стул. Было ещё рано, но через пару часов здесь уже не останется свободных мест. И даже сейчас, спустя ровно десять лет, она отчётливо видела себя там, у той угловой кабинки, прижатую спиной к столу, с рукой в кармане синих джинсов своего нового парня.
Это была первая поездка Гейба в Сент-Луис. Его руки лежали у неё на талии. Какая-то ужасная кавер-группа играла акустическую версию Keep on Loving You группы REO Speedwagon. Он кружил её снова и снова. И именно тогда Николь поняла.
Лучше этого уже никогда не будет.
Что она сделает всё, чтобы этот момент не закончился.
Что она сделает всё, чтобы он стал её.
Она помнила всё до мельчайших деталей.
Как прозвучали эти слова в первый раз, когда он прошептал ей на ухо:
– Я люблю тебя.
Как она поцеловала его и – с пылающим сердцем – тут же ответила тем же. Как он покачал головой и сказал:
– Нет, я серьёзно. Мне кажется, я буду любить тебя вечно.
Как она приподняла бровь и прошептала:
– Вечность – это очень долго.
Как он притянул её ближе и спросил:
– Думаешь, у меня не получится?
Как она посмотрела ему прямо в глаза и ответила:
– Не-а.
Как он снова поцеловал её – на этот раз жадно, – провёл руками вверх по её рёбрам, его бутылка пива стукнулась о её выгнувшееся бедро, и он сказал:
– Позволишь мне попробовать?
И Николь, прикусив губу, ответила:
– Очень хочу.
И больше никогда не оглядывалась назад.
А теперь, десять лет спустя, уже зная, чем закончится их история, Николь глубоко вдохнула это воспоминание, закрыла глаза… и наконец отпустила его.
Когда она снова подняла взгляд, коренастый бармен в клетчатой рубашке поверх футболки и кепке с логотипом «Кардиналс» протирал стойку, поглядывая на её перевязанную руку.
– Ты как?
– А… да. Простите.
– Ты ведь дочь Майка Хаусмана? Та, что живёт в Лос-Анджелесе?
Николь кивнула.
– Первый за мой счёт. Что налить?
– Виски с колой, пожалуйста.
Некоторые вещи действительно никогда не меняются.
– Валери? Прости, что звоню так поздно…
– Всё нормально! – поразительно бодро ответила Валери. В десять вечера по восточному времени она распутывала рождественскую гирлянду, пока вся её семья, судя по всему, уже спала. Наверное, тот самый прилив сил во втором триместре. – Как прошёл День благодарения? Подожди… ты где? Там так шумно. Ты плакала?
Николь шмыгнула носом и кивнула.
– Я в туалете какого-то захудалого бара рядом с домом родителей… и думаю о том, чтобы развестись с мужем.
– Боже мой… Мне так жаль.
Николь прислонилась спиной к двери кабинки. Из всего, что она так долго откладывала, из всего, чего старательно делала вид, будто не существует, именно это разрывало ей душу сильнее всего.
– Вал?
– Да?
– Это мальчик или девочка?
– Ого… Ты уверена, что хочешь узнать? Я думала, ты хотела, чтобы это осталось сюрпризом.
– Уже нет, – тихо сказала Николь. – Я хочу быть готова.
Валери улыбнулась.
– У тебя будет дочь, Николь. Девочка.
По щекам Николь покатились слёзы.
Девочка?
Девочка!
У неё будет маленькая девочка!
– Ты в порядке? – спросила Валери.
– Да, – ответила Николь, кивнув.
И ведь правда.
Она действительно была в порядке.
– Просто… я даже не знаю, что сказать. Я даже не знаю, как отблагодарить тебя.
64
Принц Манхэттен-Бич
С тяжестью в животе Николь постучала в дверь ничем не примечательной квартиры в Брентвуде, недавно покрытую свежей краской, и задержала дыхание, услышав знакомые шаги мужа, приближающиеся к двери.
– Привет, – слабо улыбнулся Гейб, широко распахивая дверь. Была суббота после Дня благодарения, ровно двенадцать часов, как они и договаривались. – Заходи.
Николь выдохнула и вошла внутрь. Повсюду коробки – свидетельства новой, странной жизни. На журнальном столике – недоеденная миска хлопьев, пара чеков, его ключи. На кварцевой столешнице вперемешку лежали несколько бананов, стопка меню доставки и пачка писем.
Гейб посмотрел на её руку.
– Что случилось? Ты в порядке?
– Скажем так… я чистила картошку, пока переживала сильные эмоции. Всё нормально.
Гейб усмехнулся. Николь тоже. А потом вспомнила, зачем пришла, и улыбка исчезла с её лица.
– Может, присядем? – спросила она.
– Да, конечно. Хочешь кофе? Или ты голодна, или…?
Николь покачала головой и села за его кухонный столик – маленький, белый, круглый. На столе лежал сегодняшний Financial Times – уже помятый и прочитанный.
– Послушай, – начала она, складывая подставки под кружки одну на другую.
Гейб сидел на самом краешке стула, нервно покачиваясь вперёд-назад. – Я хотела…
– Прежде чем ты скажешь… можно сначала я?
Николь пожала плечами.
– Всю свою жизнь, – начал Гейб, – я был окружён мужчинами, которые брали всё, что хотели. Делали всё, что хотели. Получали всё, что хотели. И сколько себя помню, я тоже хотел таким быть. Именно так, как мне казалось, и выглядит настоящий мужчина. Деньги, женщины… А потом я встретил тебя, и ты сразу всё увидела насквозь. Ты смеялась мне в лицо, когда я пытался строить из себя крутого. Пинала меня по голени, когда я говорил какую-нибудь идиотскую чушь. Заставляла меня петь в машине, составлять рейтинг любимых сыров и признаться, что я ненавижу своего отца. Забиралась ко мне на колени каждый раз, когда я пытался отгородиться. И вдруг всё стало понятно. Ради тебя хотелось отказаться от всего остального. Просто стать нормальным человеком. Любить тебя так, как обещал. Но я не смог. Правда пытался, но не смог. И в тот день в доме я не вынес мысли, что какой-то другой мужчина сделал всё правильно. Потому что выглядело именно так. Чёрт… выглядело так, будто он действительно тебя любит. Будто ты наконец встретила хорошего человека. И когда я это понял, я не смог с этим смириться. С тем, что действительно тебя потерял. Что заслужил тебя потерять. Что без меня тебе будет лучше.
– Я… – Николь поморщилась и медленно выдохнула. – То, что ты мне тогда сказал, было недопустимо. Так больше не должно быть.
– Я знаю, – тихо ответил он.
– Когда у нас родится ребёнок, такого больше не должно случиться. Мы не можем продолжать ссориться так, как ссорились всё это время. Мы обязаны быть лучше наших родителей. Особенно если теперь всё будет немного по-другому.
Он тяжело сглотнул. Николь прикусила язык, открыла сумочку, достала маленькую бирюзовую коробочку и подтолкнула её через стол. Гейб нахмурился и провёл пальцами по её бархатным закруглённым краям.
– Я подам на развод сразу после рождения ребёнка, – сказала она. – В тот день, когда внесут изменения в свидетельство о рождении, ты получишь документы. Я не хочу воевать. Понимаю, всё будет непросто. Но давай хотя бы постараемся сделать это настолько спокойно, насколько сможем.
– Коли, я…
– Я буду растить ребёнка вместе с тобой. Я останусь здесь, в Лос-Анджелесе. Если ты захочешь, мы будем делать всё вместе. Но нам нужен психотерапевт. Нам нужно разобраться со всем этим. Мой адвокат посоветовал специалиста недалеко от твоего офиса, так что можем начать с него. Просто напиши, в какие дни и часы ты обычно свободен, а я всё организую.
Он кивнул, всё ещё поглаживая коробочку с кольцом и не поднимая глаз.
– После праздников я перееду к Мари. Хотя бы до тех пор, пока не найду жильё, которое мне подойдёт. Здесь дорого, но я справлюсь. Если хочешь вернуться в дом – он твой. Если нет – можешь сдавать его или продать, как решишь. Юристы всё оформят. Через несколько месяцев после рождения ребёнка я выйду на постоянную работу, а пока ищу что-нибудь временное. Я не могу ждать, пока всё уладится. Это не для меня. Мы ещё обсудим уход за ребёнком. Я уже записалась в несколько очередей в детские сады – подумала, что это будет неплохо, раз она будет единственным ребёнком. Но можем решить всё вместе. Няня или что-то ещё – обсудим. Я открыта к любым вариантам.
Гейб смотрел на неё.
– О… она?
Николь кивнула с улыбкой.
– Девочка? – спросил он. – Правда?
– Да. Я разговаривала с Валери. У нас будет дочь.
Его глаза, чуть влажные, вдруг засияли.
– Господи, – выдохнул он. – У меня будет маленькая девочка?
– Да, – ответила Николь. – Будет.
И какое-то время они просто сидели молча.
Смотрели на свои руки.
Друг на друга.
– Я много думала о её имени, – наконец сказала Николь. – Я знаю, что в вашей семье принято давать детям имена на букву «Г», так что, может, сохраним традицию? Например, Джемма… или Грейс.
– Да, – кивнул он. – Мне нравится.
Николь улыбнулась и поднялась со стула.
– Ну… наверное, это всё. Напиши мне, когда тебе удобно встретиться с психотерапевтом. И забери своё вино, пока Мари не выпила его целиком.
Он усмехнулся и покачал головой.
– Можно хотя бы проводить тебя до машины?
Николь кивнула.
Они пошли вместе, неловко поддерживая разговор о племянниках Гейба, виртуальных уроках гольфа его отца и странном, но безобидном тёмном пятне, которое снова появилось на задней лапе Неро.
Когда они дошли до её машины, припаркованной в паре кварталов отсюда, Николь почувствовала себя старше.
Но легче.
Она всегда знала, что уйдёт.
Она никогда не хотела остаться.
Но одно дело – представлять, что всё уже закончилось. И совсем другое – произнести эти слова вслух, оставаясь совершенно спокойной. Уйти от мужчины, которому она отдала всю себя без остатка, даже если дальше придётся идти одной.
Но она сделала это.
Она действительно это сделала.
– Эй, Коли? – окликнул её Гейб, когда она уже потянулась к дверце машины.
– Да?
– Тот первый год был настоящим, – сказал он. – Клянусь, всё было по-настоящему. Прости, что подвёл тебя. Прости, что не смог любить тебя вечно.
Николь лишь стояла, молча кивая.
Она вспомнила их в огромной кровати, запутавшихся друг в друге. Зимнее солнце только поднималось над Гринвич-Виллидж. Он положил голову ей на грудь и, сорвавшимся голосом, сказал, что она – первый настоящий друг в его жизни. И тогда Николь подумала, что этот красивый, сломленный мальчик, наверное, говорит правду.
Наверное, так и было.
– Всё в порядке, – сказала она, сдерживая слёзы. – Нас просто никто никогда не учил, как это делать.
И тогда произошло что-то странное.
Николь обняла своего скованного, дрожащего, пока ещё не бывшего, но уже почти бывшего мужа, закрыла глаза и крепко прижала его к себе, пока свежий, ясный, голубой Лос-Анджелес продолжал жить своей жизнью.
– Грейс, – сказал он, наконец отстраняясь и вытирая глаза. – Кажется, мне нравится Грейс.
– Мне тоже, – ответила Николь. – Это идеальное имя.
